О тонкостях парного дыхания на Ано

…он будет пробираться ощупью вдоль невидимых стен, пока не найдет себя где-то… где-то еще. Эрин Моргенштерн

Ринсвальд очнулся от забытья с тяжелой головой и затекшей шеей. Не разлепляя глаз позвал наугад: — С-сэм! — голосовые связки почему-то не послушались, вышло тише, чем шепотом. Кашлянув, Ринсвальд втянул в себя слабый, но отчетливый запах запеканки — в животе тут же заурчало, — хлорки и спирта — знакомый неистребимый запах больницы, но почему дома так пахнет? Когда никто не отозвался, Рин заворочался, — постель была влажная и жесткая. Попытался сесть — мышцы оказались ватными. Попытался прочистить глаза от комочков гноя — почувствовал на пальце посторонний предмет, который неприятно впился в кожу. Посмотрел на него — он предстал в дремотной размытости и оказался напульсник. Рин запаниковал. Почему у него напульсник? Он что? Снова в больнице? Шире открыл глаза, несмотря не резь. Белые полатные стены. Непрозрачные стекла на окнах. Откинулся на подушку: бессильный, покрытый потом. Почему? Вопросы ужалили, но не сильно, потому что мысли у Ринсвальда после пробуждения все еще были рассеянные. Позвал снова: — С-сэм?! — получилось сипло и ничуть не громче. На зов снова никто не пришел, хотя где-то далеко хлопали дверями, стучали, переговаривались. Рин повертел затекшей шеей и приподнял голову, проследил глазами за бледно-желтыми лучами зимнего солца, уперся взглядом в орнамент трещин на белой двери. Из-за двери вдруг долетел громкий голос матери: — Даже Новый год не могу нормально встретить! Обязательно выводить его из комы именно сегодня? На них наложился мягкий тенор доктора Стрателли: — Тише, прошу вас, тише. Вокруг люди. — Пусть слышит. Я по вашей милости на похороны мужа не попала. Вместо этого проторчала здесь, подписывая ваши дурацкие бумажки, разрешения, уведомления. С меня хватит! Как только он придет в себя — заберу домой. — К сожалению, пока этого сделать вы не сможете. После комы и трахеотомии он должен остаться под наблюдением, нужно проконтролировать вентиляцию легких, сделать повторную энцефалограмму, МРТ, пункцию, взять кровь… Надо все проверить, чтобы исключить саркому, лейкемию, эпилепсию и прочие неприятности. Некоторые процедуры болезненные, для некоторых мне снова понадобится ваше разрешение. Я обещал вашему старшему сыну, что позабочусь о Ринсвальде в его отсутствие. Хотите, чтобы я с ним связался? — Нет. — Голос матери потерял былой напор и громкость. — Нет, не связывайтесь. У Ринсвальда же нет всей той дряни, которую вы перечислили? Тут он вспомнил, что ему снились кошмары, в которых тьма готова была высосать его досуха и превратить во что-то другое. — Надо надеяться на лучшее. Перед магистратом вы торжественно присягнули, что ваши сыновья не имели доступа к сильнодействующим снотворным, алкоголю и кокаину, поэтому мы по-прежнему не знаем причину произошедшего. Возможно, это была парадоксальная синхронизация с родителем в момент гибели. Мой коллега-психиатр говорит, что с одаренными детьми бывает такое… Но очень редко. Последний случай описан в середине двадцатого века. В любом случае ваш сын уником. Один на миллион. Голос доктора начал удаляться. Кажется, он уходил и уводил мать подальше, наверное, в свой кабинет. От обиды, одиночества и ощущения, что важный промежуток его жизни превратился в черный квадрат беспамятства, захотелось заплакать, но Ринсвальд себя пересилил, ограничившись горьким вздохом. И тут на него навалились отголоски мучительного и мощного сна, в котором он своими глазами видел смерть трех человек. Голова пошла кругом. Вернее не она сама, а слова и события, которые остались в ней от пережитого кошмара. Слова, которые он вроде бы слышал сам, события, которым он вроде бы был свидетелем. Или не был? Невнятные воспоминания бились в его мозгу и приклеивали тело холодным потом к простыням. Пытаясь в них разобраться и отделить кошмар от яви, Ринсвальд силился сосредоточиться, напрягался, чтобы заставить работающий словно в замедленной съемке мозг поторопиться. Но чем больше напрягался, тем сильнее что-то душило его изнутри, стирало и так маловнятные картинки и реплики, приклеивало тело холодным потом к скомканным простыням. Рин почувствовал, что ему не хватает воздуха. Запаниковал. Начал задыхаться еще сильнее. Тут же противно запищали датчики, вошла толстенькая медсестра: — Рин! Сам проснулся?! Вот молодец какой. Она наклонилась над кроватью, откуда-то достала дыхательную маску, наложила ему на лицо. Ринсвальду тут же стало чем дышать. Присутствие медсестры, которая улыбалась ему одними глазами, отвлекло от мыслей о ночном кошмаре, привлекло к совсем другому. Медсестра назвала его таким необычным коротким именем, каким его никто никогда не называл, что Ринсвальду даже понравилось. Надо же, Рин. Как он сам не додумался? И произносить легче. И не так необычно. От этого имени не будут шарахаться, делать круглые глаза. За это имя его не будут дразнить. Там временем медсестра сдвинула брови к переносице, наклонилась к датчикам, пожевала губами, отлепила пластырь у него на горле, потрогала холодными пальцами кожу, проверяя там что-то инородное, потому что было очень неприятно: — Заживает все отлично. Воспаления нет. Как глотается? Горло болит? — Н-нет. — А вот это еще одна хорошая новость. Доктор Стрателли будет рад. Помедлила, перед кнопкой срочного вызова лечащего врача, женщина повернула одутловатое доброе лицо к Ринсвальду: — Хочешь, чтобы я его вызвала? Если хочешь, можешь просто моргнуть. Не обязательно говорить, Рин. Вот опять это «Рин». Словно обращаются к совсем другому мальчику. Не к тому, который заикается. К кому-то совсем новому. — Рин? Так звать доктора или нет? Ринсвальд моргнул и подумал: «Почему бы не стать этим Рином? Хотя бы на время?»

***

Никколо Стратели стремительно вошел в палату, присел на краешек кровати: — Привет, Ринсвальд, как себя чувствуешь? — убрал с его лица кислородную маску. Ринсвальд облизал губы. Он чувствовал себя так, словно только что заново родился. Слабым и беспомощным. С пустой головой и легким головокружением. От заново перечувствованной после пробуждения смерти трех человек в голове осталось только понимание, что где-то там, далеко, умерли какие-то люди, которых он не знал. Или знал, но совсем не помнил. Сказал: — П-пить? В этот раз связки послушались и получилось достаточно громко. Никколо улыбнулся, потянулся к кроватному механизму, нажал на рычажок, чтобы изголовье приподнялось. Взял с прикроватной тубы поилку. Приложил ее к губам. Ринсвальда сделал пару глотков. Вода была прохладная и необыкновенно вкусная. Стрателли внимательно смотрел, как он пьет. Хмурая складка на его лбу начала разглаживаться: — Болей в горле действительно нет. Очень хорошо. Никколо прикоснулся теплыми пальцами к запястью, посидел так, считая пульс: — Немного температуришь, легкая тахикардия, но в остальном… Тошнота? Головокружение? Ринсвальд отпил еще немного отпил, ответил: — Н-нет, — и почти не солгал — под действием воды голова у него действительно перестала кружиться. Но и легкой тоже перестала быть. В нее вернулись вопросы. Много вопросов. Ринсвальд собрался и выбрал самый простой: — Какой сегодня день? — Первое января. Поздравляю с Новым Годом. Пусть он будет для тебя счастливым и веселым! Пусть все твои болячки останутся в прошлом. — Но было же Рождество! — неожиданно для самого себя выпалил Ринсвальд и даже не заикнулся. — Это хорошо, что ты помнишь Рождество. Значит, нейронные связи восстанавливаются, — Стрателли достал из кармана айфон и начал ловко строчить в нем эсэмэс-ку. Нажал на отправить. — Ч-что с-случилсь? — Мы не можем ответить на этот вопрос с достоверностью. Сэмюэль привез тебя на скорой. У тебя были конвульсии, как после наркотической передозировки. Врачам удалось тебя вернуть буквально с того света, но потом случилась остановка сердца. По протоколу тебя ввели в искусственную кому, — рассказывал Стрателли с непринужденной авторитетностью, но по-доброму, с мягкими интонациями и полуулыбками после каждого изложенного факта: — Мы продержали тебя в коме пять дней. Следили, чтобы все показатели пришли в норму. Постепенно уменьшали дозу седативных. Последние два дня ты спал сам. Без медикаментов. Дышал сам. Теперь сделаем тебе комплексное обследование, чтобы избежать рецидивов и понять причину коллапса твоего здоровья. Это займет какое-то время. Тебе нужно набраться терпения. Ринсвальд потрогал пластырь на шее. Под ним зачесалось. Посмотрел на Стрателли. — Это чтобы заросло после трахеотомии. Интубировать нормально было совершенно невозможно. Конвульсии. Через неделю даже шрама не останется. Не переживай. — А С-сэм? Он… тут? — На твоего брата многое навалилось, ему пришлось срочно уехать. Я ему пообещал, что буду за тобой приглядывать. — Навалилось ч-что? — спросил Рин цепенея. Его ночные кошмары, бесформенные и когтистые, зашевелились где-то под сердцем, пробуждаясь, наползая на него, как наползает на город ураган. — Погиб твой отец. Как только смысл сказанного стал Ринсвальду понятен, ураган ударил ему в лицо, протолкнулся в живот — будто хотел поместиться в тело весь без остатка. Вместе с ураганом в легкие проникло воспоминание о сладковато-терпком запахе паленого мяса и вибрациях, которые что-то разорвали в черных зеркалах и что-то соединили в нем, а следом, словно укол седативного, на Ринсвальда снизошла тьма.

***

Ринсвальд почувствовал тепло и тяжесть на запястье, открыл глаза. Доктор Никколо Стрателли, сидящий на краю койки и считающим его пульс: — Ну и напугал же ты меня, мальчик. С выпиской придется повременить. Пострадаешь рядом со мной еще немного. Обмороки после комы — дело обычное. Но вот то, что ты кричал и плакал — это что-то новенькое. Ты помнишь что-нибудь? Ринсвальд прислушался к себе. Ощущения разрыва и соединения были мимолетными. Даже воспоминаниями их назвать было трудно: слишком быстрые, чтобы ухватить, слишком хрупкие, чтобы удержать. Ураган улетучился и больше не мог причинить зла. Ринсвальд отрицательно помотал головой, ерзая волосами по подушке. На этот раз она оказалось сухой и удобной. — Вы можете попросить Сэма приехать? Лицо доктора Стрателли из внимательного стало сосредоточенным. Он сказал: — Ринсвальд, твой брат сейчас очень занят. Я отправляю ему отчеты о твоем здоровье, но на телефонные звонки он не отвечает, — а потом вдруг протянул руку и потрепал Рина по макушке. Постоял еще немного рядом, словно его присутствие могло как-то помочь.

***

Состояние Рина стабилизировалось, пунктат костного мозга и многочисленные пробирки крови были собраны и отправлены в лаборатории. Доктор Стрателли ждал результатов к концу месяца, Рин готовился к выписке. Готовился к встрече с братом, который обещал приехать за ним в больницу. Голова у него была снова легкой, но в ней время от времени появлялись проблески чего-то тревожного. На самой границе сознания то и дело мелькал какой-то образ, но Ринсвальду никак не удавалось сосредоточиться на нем. В какой-то из дней, когда он держал в руках в маленькое зеркало, пытаясь рассмотреть новые прыщи на скуле, образ с пограничья сознания вдруг стал четким. Ринсвальд вдруг вспомнил, что таким же манером держал обломок черного таинственного зеркала, который Сэм подарил ему на день рожденья. От волнения Рин выронил зеркальце. Как же он мог забыть о таком важном? Оно наверняка осталось у него в комнате. Надо попросить маму принести его сюда. Ринсвальд спустил ноги на пол, присел перед тумбой — в ней пакет с яблоками, бутылочки с апельсиновым соком, салфетки и туалетные принадлежности, все только что из магазина. Поискал среди всех этих упаковок и тюбиков рассыпанные монеты. Мобильного у него не было. Позвонить маме можно было только из телефона-автомата в холле. Вечером мать принесла ему яблок, но не принесла подарок брата. Посмотрела на него с выражением досады, которую каждый раз испытывала, когда пыталась разобраться в его заиканиях. Ответила: — Ничего оплавленного и отражающего нигде не было. Ни в две твои ладони, ни в одну. Вся кровать была в каких-то блестючих черных крошках. Анджела целый час все перетряхивала, еще потребовала доплатить ей за переработку. Утверждала, что ты градусник разбил и теперь она отравится ртутью. Ринсвальд почувствовал, что теряет контакт с реальностью, что палата, и мать, и воспоминания о подарке Сэма становятся хрупкой посттравматической галлюцинацией. Он перестал быть уверен в чем-либо. Особенно в себе. — Тогда принеси мне фотоаппарат. — Зачем тащить сюда лишние вещи? — раздраженно спросила Мэри. — Тебя через три дня выписывают? «Затем, что наведение камеры на объект до тех пор, пока картинка не станет отчетливой, давало разуму время сфокусироваться на окружающем мире, стать с ним единым целым. Это именно то, что ему сейчас было нужно. Пока не вернулся Сэм», — обо всем этом подумал Ринсвальд, но ничего из этого не высказал, потому что произнесение такой длинной речи заикой окончательно бы вывело его мать из себя. Вместо фотоаппарата мать принесла старенький «Самсунг», но без сим-карты — куда тебе звонить? На нем игры и интернет, я установила родительский контроль, так что на грязные сайты не заходи. Даже без карты телефон обрадовал Рина, словно старый друг, который пришел на выручку в трудный момент. Просмотрел галерею, почувствовал вдруг непреодолимое желание фотографировать все подряд, окружать себя россыпью реальности, как защитным полем. Для начала на салфетке крупными РИН, направил на короткое имя объектив телефонной камеры, и, прежде чем сфотографировать, долго фокусировал свой собственной взгляд на имени, которое хотел с этого дня сделать своим. Между тем наступила последняя неделя января. Самым печальным его событием было то, что Сэм не сумел приехать на выписку. Самым ярким — возвращение домой на красивой дорогой «Ламборгини» доктора Стрателли. Пока Никколо с матерью обсуждали режим дня, питания и занятий, Рин поспешил к своей коллекции зеркал, проверить: может быть, подарок Сэма все-таки спрятан посреди. Протянул руку, дотронулся до круглой деревянной ручки и его накрыло приступом необъяснимого ужаса. Сердце заколотилось в груди, как зяблик в клетке, дыхание замерзло где-то в горле. Рин, хватая ртом воздух, выкатился из комнаты. Почти добежал до туалета. Там его вырвало. Рин вернулся в гостиную, где доктор Стрателли прощался с матерью. Потянул Никколо на себя, рассказывал о случившемся как мог, запинаясь и делая долгие паузы между словами. Никак не мог дойти до сути. Начинал сначала. Стрателли слушал внимательно и терпеливо. В какой-то момент взял Рина за руки — это неожиданно помогло и Рин сумел закончить объяснения. Стрателли покивал, сказал, что это похоже на паническую атаку. Ничего удивительного. Каждый третий в наше время испытывает что-то похожее. На следующий день привез таблетки, принимать которые надо было утром и вечером. По две, «если будет совсем плохо». К тому времени Рин понял, что не может посмотреть даже в обыкновенное зеркало. Даже в зеркалку фотоаппарата. После каждой попытки зубы начинали стучать так, что он прикусывал язык. О коллекции в шкафу нечего было и думать. С ней было покончено раз и навсегда. Теперь даже для того, чтобы причесаться и выдавить очередной прыщ Рин вытаскивал пузырек с таблетками из кармана, обхватывал горлышко дрожащей рукой, вытряхивал белые кругляши на ладонь. Только проглотив их ему действительно становилось легче.