О тонкостях парного дыхания на Ано

…ничто и никогда не внушало такого глубинного ужаса, как эта сложная тьма, которая проникала в его сны как радиация и в которую ускользало все, что он знал об этом мире. Джеймс Кори

Когда первые красные капли заката упали в Бухту Ангелов, Тобиасу снова позвонил Ривайен: — Ситуация выходит из-под контроля. Тобиас зябко передернул плечами. Еле удержался, чтобы не сбросить вызов, после возникшей напряженной паузы переспросил: — Выходит из-под контроля? — Тот, кто заменил Лагоса, не хочу лишний раз произносить его имя, превращает Дыхание в ходовой товар для закрытых структур, — Ривайен говорил медленно и четко. Слишком медленно и слишком четко. Тобиас вспомнил, что бывший опекун использовал эту особенность речи, этот тон и темп, когда хотел скрыть волнение и справиться с неожиданными чрезвычайными ситуациями. — Он навещал меня в Нагорной. Пытался торговаться. Я показал ему видео, показал запись разговора с шофером «Убера». — И? — Помнишь притчу о дельфине? Помнишь ее мораль? — Когда ты сделал людям хорошее, но слишком слаб, чтобы защищаться, именно тебя делают козлом отпущения во время кризиса? Эту мораль? — Эту. Ты слишком часто побеждал на фестивалях. Лагос слишком много о тебе говорил. Ты идеальный козел отпущения. Да еще с искусственной стигмой. Новый Провизор посулил оставить твоих ребят в покое, если ты сам придешь с повинной. Мы побеседовали. На Ано. Думаю, некоторое время он не будет помнить ни о своем визите, ни о тебе. Но на всякий случай поезжай со своим детсадом в Рим. Там обосновалась новая итало-японская школа. Они помнят тебя по диким файтингам в Сан-Марино. Они не любят Институт Дыхания. Обещали мне нейтралитет. А вам — безопасность. — С каких это пор ты ввязываешься во внутренние передряги? — телефон в руке Тобиаса стал влажным от напряжения. Юрася, который как раз в этот момент вышел из ванной, негромко обо что-то ударившись, открыл было рот, чтобы ёмко высказать все, что он думает о косяках, порогах и разбросанных под ногами полотенцах, но Тоби неприветливо покачал головой: исчезни. — Лучше вмешиваться в передряги, чем участвовать в войнах. Дикие файтинги, смерть Лагоса, новый идиот-провизор, который больше похож на шулера, чем на стратега — все это сеет смуту. Приходится укреплять позиции, чтобы не быть сметенным волной нестабильности. — Как срочно нам нужно перебраться в Рим? Ответ ударил наотмашь, как когда-то хлыст: — Сегодня. Тобиас задохнулся от возмущения. Ривайен это почувствовал и заговорил снова. На этот раз вместо приказа в интонациях появилась просьба, сдобренная искренней, а не покровительственной заботой: — На неделю-две. Не больше. За это время все меры и контрмеры будут предприняты, а на новые ни у кого уже не будет ресурсов. Новому провизору останется только заботиться о своей репутации. Договорились? И не забудь проверить почту. Телефон замолчал. Тобиас поискал внутри себя слова, чтобы отказаться. Но неожиданно нашел те, чтобы согласиться. Пусть у них с бывшим опекуном позади остались лишь пепел и боль, однако к Рину, да и к Иннокентиям, прошлое не имело никакого отношения. Увезти мальчишек — значило дать им шанс избежать человеческой мясорубки, которая снова закрутилась в институте Дыхания на Ано.

***

Дав отбой, Тобиас открыл почтовый ящик. Там лежало только что поученное приглашение на ежегодные мастер-классы в музеях Ватикана. Отличный предлог, если кто-то спросит. Тобиас потеребил гвоздик на левом ухе, настраиваясь на Рина. Его об отъезде он хотел предупредить в первую очередь. Эхо их связи, обычно похожее на тонкий солнечный луч, идущий со дна колодца, сегодня было испорчено ощущением чьего-то вторжения, грубого и злого. Тобиас выскочил на улицу не размышляя, потому что на размышления уходило слишком много времени. На бегу набрал Рина. Телефон еще трудился над автодозвоном в кармане куртки, когда Тобиас аккуратно постучал в дверь особняка Гийотов. Тишина. Тобиас достал ключ, быстрым привычным движением провернул его в замке два раза — дверь приглашающе открылась. — Рин? — Снова тишина. Зато почти у самых дверей из темноты проема возникла бодрая Мэри, озаренная синим свечением от работающего в зале телевизора. Ее окутывал дурман сильнодействующих препаратов, мрачная шерсть домашней робы контрастировала со странной улыбочкой от чего-то приятного, происходившего в ее голове. Самодовольная, почти жизнерадостная, улыбка произвела на Тобиаса еще более отталкивающее впечатление, чем постоянное безразличие этой женщины. Тобиас не был уверен, что именно его она в данный момент видит перед собой. Спросил, не тратя время на приветствия: — Где Рин? Мэри сконцентрировала взгляд, пытаясь вернуться из своего трипа в настоящее, еле заметные морщины на ее лице сделались глубже, разрезали лоб, перечеркнули рот: — Рин на уроке. От тебя все равно никакого проку. Ты портишь его, а не помогаешь! Сэм был недоволен. Теперь я занимаюсь его обучением. Ее поза, ее слова — все демонстрировало вызов, но взгляд Мэри отводила, прятала внутрь себя, как крыса прячет в нору ворованную снедь. Разговаривать с ней было бесполезно. Тобиас побежал наверх по лестнице: — Рин! — эхо задрожало в переплетении приоткрытых дверей и пустых комнат, как муха в паутине. Тобиас бросился назад. Кухня — пусто. Гостевая ванная — пусто. — Рин! — Тоби! — Отклик пришел из подвала, завибрировал не в ушах, а глубоко в костях, в животе, в каждом волокне каждой мышцы, выхолодил все внутри. Тобиас сглотнул страх за Рина, словно едкую гадость, щекочущую горло. Сбежал по узкой лестнице вниз. Рванул обитую металлом дверь на себя. Из темноты зеркального зала пахнуло закисшим. Тобиас ударил по выключателю. Две лампочки вспыхнули и тут же погасли, от последней уцелевшей по залу тренировки симпатического резонанса разошлись длинные угрожающие тени, очертили перевернутый стул. В следующую секунду из теней проступили стянутые веревками ноги и запястья. — Рин! Он слегка повернул голову, но глаза смотрели не на Тобиаса, а были устремлены в зеркала — что-то в них продолжало удерживать его внимание. Резко и зло Тобиас водворил стул посередине зала, принялся разматывать веревки. Когда те земляными червями попадали на пол, он быстрыми движениями растер Рину руки и ноги, восстанавливая кровообращение, отгоняя колючую волну боли, которую, благодаря сережкам, чувствовал как свою. — Рин? Что произошло? Как ты себя чувствуешь? Можешь встать? Рин скорее осознавал, чем видел Тобиаса рядом с собой, перед его глазами все плыло и кренилось, от края сознания к центру ползли крохотные ломтики света и низкие ноты слов, которые Тоби говорил, но которые для Рина были сложны и непонятны. Уши заложило, словно он только что всплыл с огромной глубины. Когда Тобиас взял его ладони в свои, терпенье внутри у Рина наконец лопнуло, грудь запрыгала, выталкивая рыдания тяжелыми комками: — Я думал, ты уже никогда не придешь, — почувствовал во рту вкус ржавчины. А еще почувствовал тепловатое пятно на футболке, которое говорило о том, что носом шла кровь и кровотечение еще не остановилось. Качнулся вперед, чтобы встать — голова закружилась; Тобиас с готовностью подхватил его, сказал: — Держись. Рин кивнул, но побоялся поднять на Тоби взгляд, побоялся увидеть вместо его глаз глубокие страшные трещины, которые мерещились ему в темноте зеркал. Он не сопротивлялся, когда Тобиас почти донес его до гостевой ванной (больше волос и одежды, чем всего остального), нашел в ящике вату, сделал из нее две затычки, затолкал Рину в ноздри. Включил воду, намочил в ней полотенце, начисто вытер лицо, шею. Когда они вместе поднялись в комнату, Тобиас завернул Рина в плед почти с головой. Откуда-то в руках у него появилась чашка чего-то горячего, Рин влил в себя это горячее, и тепло сразу разлилось по венам, разнося успокоение. Подождав несколько минут, Тобиас спросил: — Лучше? — Присел рядом на корточки, несильно сжал костяшки пальцев Рина, стараясь объяснить, что им предстоит сегодня в ночь сделать: — Звонил мой бывший опекун. Снова. Посоветовал нам уехать ненадолго. И я думаю, что это правильный совет. Происходит такое, что даже он не может до конца контролировать. Что скажешь, если мы отправимся в Рим? Пока Тобиас говорил, Рин смотрел, как на его горле, сегодня не скрытом водолазкой, подпрыгивает астерикс оставленной Сэмом метки, и удивлялся, отчего с ним говорят как с маленьким ребенком, которому нужно объяснять сложные и неприятные вещи. От горячего питья в голове окончательно прояснилось, и он сложил два и два: видео с лежащим в подземном гараже Лагосом и необычно взволнованный голос Тобиаса, понял, что про катание с гор можно забыть, что отъезд, который предлагает Тобиас, это почти бегство. Спросил: — Когда? — и посмотрел на Тоби уже совершенно осознанно. — Прямо сейчас. Иннокентии уже в аэропорту. Лу прилетит как только сможет. Может быть, ближе к Новому году. — Но почему так срочно? Тоби ответил вопросом на вопрос: — Слышал притчу о дельфине? Он спас мальчика, подружился с ним, потом с деревней, показывал ловцам, где жемчуг, рыбакам — где рыба. О дельфине пошел слух, — продолжил Тобиас, и голос его звучал уже где-то внутри Рина. — В деревню стали приезжать журналисты, туристы. Появилась известность, деньги. Все были довольны и счастливы. Потом денег и туристов, и внимания стало слишком много, начались ссоры, дележ, воровство, убийства… Все как всегда. Стали искать виноватых и решили, что виноват дельфин. И убили. Рин нахмурился, потому что в его представлении сказки не должны были заканчиваться убийством, задумался над сказанным. Тобиас его не торопил, словно для него было важно, чтобы Рин сам установил связь между историей дельфина и их отъездом. Когда складки на лбу Рина разгладились, Тобиас подытожил: — Это простая история о том, как работает общество в момент кризиса. Как оно поступает с теми, на кого обратило свое краткосрочное внимание. После смерти Лагоса и раздела его империи оно собирается обратить внимание на меня, потому что на меня много раз обращал внимание Лагос. И на вас, потому что вы мне очень дороги. Нам надо действовать на опережение и уйти на глубину. Мне очень жаль, что я втянул тебя во все это. Рин вяло подумал про каникулы, горнолыжный курорт и Клэр. Но Рим, где он когда-то был с Сэмом, обещал быть не хуже. И потом. Положа руку на сердце, он уже не был уверен, кто именно и кого во что втянул.

***

Пока Рин набивал сумку, Тобиас вернулся к Мэри. От ее необычной жизнерадостности не осталось и следа. Теперь она апатично переключала телевизионные каналы, где толпы профсоюзных забастовщиков в желтых жилетах скандировали лозунги и отрубали картонные конечности у знаменитостей; на экране ярость толпы чередовалась с «говорящими головами» и мягким студийным светом. В руках у матери Рина была трубка, из которой вился едкий дымок, перед ней на столике — горка травы. Тобиас не знал, сможет ли поговорить с ней спокойно, вразумить, избежать угроз и упреков, простить ей те страшные часы, что провел Рин в подвале. Однако выбора у него не осталось. Мэри должна быть обезврежена как мина замедленного действия. Тобиас тихо проговорил: — Почему вы готовы принести Рина в жертву? Только ради денег? Или ради чего-то еще? Чего-то большего? Мэри вскинула голову, апатия у нее тут же сменилась раздражением, как всегда бывает у людей, неспособных сохранять эмоциональное равновесие под действием алкоголя, наркотиков и сильнодействующих медикаментов: — Не смотри так, словно считаешь меня бесчеловечной! Голова у Тобиаса была усталая, но ясная, поэтому он не замедлил с ответом: — Наоборот. Вы делаете все так, как делают люди. Эгоистично, зло, не думая о последствиях. Поэтому бесчеловечной я вас совсем не считаю. Но в полицию заявление подам. Вернее, моя подруга подаст. У нее для этого есть необходимый статус. — Полиция, судьи, закон… Все это не имеет надо мной власти. Я недееспособна и могу убедительно изобразить безумие. Мне просто пропишут еще одни таблетки, — словно в доказательство своих слов Мэри забормотала обрывки фраз, не связанные ни с определенным языком, ни с определенным смыслом. Потом взяла все это под контроль и победно улыбнулась. — Кроме закона есть еще Ано, и вы знаете, что оно может с вами сделать, — сказал Тобиас на гране слышимости. — Ты мне угрожаешь? — Мэри снова улыбнулась натянутой неулыбчивой улыбкой, и ее кожа, как пенка на молоке, подернулась сеткой глубоких морщин. — Мальчишка. Что ты о себе возомнил? Я все расскажу Сэму. Тобиас потерял всякую надежду. Она была безумнее, чем он думал. — Можете все рассказать хоть призраку отца Гамлета. И я вам не угрожаю. Я объясняю то, что предприму, если вы хоть пальцем еще раз тронете Рина. Я начну процедуру лишения вас родительских прав, — спокойно и холодно продолжил Тобиас. — И я увезу Рина из этого дома. Немедленно. А вам лучше не становиться у нас на пути. Мэри попыталась возразить, но что-то в неотпускающей хватке взгляда Тобиаса заставило ее отпрянуть. — Тебе не достанутся деньги нашей семьи! — полетело ему уже в спину, но Тобиас прекратил обращать на Мэри внимание, достал телефон и стал следить за тем, как по экрану медленно полз заказанный им «Убер». Когда машина свернула на проспект, Тобиаса вдруг посетило нехорошее предчувствие, что он никогда больше в этот дом не вернется. Тогда он, перепрыгивая через ступеньки, добрался до своей бывшей комнаты и оставил на столе ту вещь, которую уже неделю носил с собой. Решил, что если предчувствие не обманывает, то и эта вещица ему больше не понадобится.

***

Подвал и стул не прошли для Рина бесследно. Заболели запястья, плечи, икры, колени, спина. Пока еще несильно, но вскоре боль обещала обернуться синяками и содранной кожей в тех местах, где тело стягивали веревки. Но хуже всего было ощущение несправедливости. Ведь он ничего не сделал матери, чтобы она с ним так обошлась. От несправедливости лекарства не придумали, однако Рин порылся в аптечке, надеясь найти среди психотропов обезболивающие. Выудил упаковку вольтарена, проглотил одну таблетку, остальные положил в карман и отправился в кладовку. Среди пыли и хлама отыскал дорожную сумку. Вернулся к себе; доверившись механическим движениям и инстинктам, покидал в сумку комп, носильные вещи, туалетные принадлежности. Тут с отчетливостью, от которой у него чуть было не подогнулись ноги, сообразил, что мог бы умереть там, наедине с зеркалами, обездвиженный и беззащитный, если бы не Тоби. Потрясенный этой мыслью, Рин застыл посреди комнаты со скомканной футболкой в руках. Поступок матери вдруг принял совсем другие очертания и другой смысл. Такой страшный и гнетущий, что разум отказался его классифицировать. Рин сделал один долгий вдох-выдох и сказал себе, что может обдумать все это позже. Когда будет далеко от дома. В Риме. Он заставил себя предвкушать поездку в компании Тобиаса и Иннокентиев в другой город и другой часовой пояс, и это слегка подправило ему настроение, позволило зацепиться мыслью за яркие воспоминания о каникулах в Вечном городе с Сэмом как за спасательный круг. Отчаянно захотелось заставить время течь вспять, ощутить Сэма — который теперь оставался единственной незыблемой семейной ценностью его жизни — рядом. Довериться ему. Пожаловаться. К сожалению, даже дышащим на Ано такое было не под силу. Тем более ему, кто отказался от Дыхания. Под силу было лишь попытаться стать Сэмом хотя бы в малом. Например, выглядеть щеголем. Рин подумал, что стильные вещи брата могут быть ему почти впору. Метнулся в дальнюю комнату, открыл платяной шкаф, с удовольствием вдохнул застоявшийся родной аромат. Померил одно, другое — из фирменного и дорогого подошли только зеленые брюки и голубой пуловер. Одевшись в это зелено-голубое, Рин поднялся на цыпочки, чтобы вытянуть с верхних полок пару толстовок на смену, кончиками пальцев ухватился за мягкое, дернул. На него вывалился целый ком футера-флиса и коробка со всякой всячиной в придачу. Всячина рассыпалась: канцелярия, фотографии, тетради… Когда Рин в спешке принялся наводить порядок, то наступил куда-то не туда, паркет под ногой странно скрипнул, что-то острое впилось в пятку; Рин, наклонившись, обнаружил подобие тайника, устроенного под отклеившейся половицей. Отодрав ее совсем, нашел в небольшом углублении синюю флешку с головой, увенчанную головой Джимми Парсонса. После всего навалившегося на него за день Рин даже не удивился. Положил электронное устройство в карман зеленых брюк, чтобы в свободную минуту в самолете посмотреть содержимое. Это показалось ему правильным. Спускаясь по лестнице, Рин вспомнил про Клэр, вернулся в комнату, вытащил мобильник и позвонил.

***

Клэр стояла у окна и смотрела в сад. Листья облетели, трава пожухла и потускнела, небо стало блеклым. Неинтересно. Клэр отошла от окна и взяла круглое средней величины зеркало. Стала крутить его в руках, как оружие, с которым любила и умела обращаться. В зеркало смотреть было куда приятнее, чем в окно. В зеркале Клэр видела прекрасную покорительницу сердец, у ног которой вскоре разыграется драма с участием по меньшей мере двух молодых людей. Рин вот-вот должен был пригласить ее куда-нибудь в уединенное место и выразить свои чувства. Она уже представляла, как примет их, как похвастается победой перед своей первой неразделенной любовью. И драма закончится для нее запланированным, как на канале Диснея, счастливым будущим. Именно в этот приятный момент фантазирования и созерцания телефон Клэр громогласно объявил, что звонит Рин. Она прыснула смехом — на ловца и зверь бежит! — и приняла вызов. — Клэр, тут такое дело, — Рин звучал решительно и незнакомо. — На этих выходных ничего не получится. И на следующих тоже. Мы тут с Тоби уезжаем погостить к его… эм… дальним родственникам. В Рим. Наверное до Нового года. Перемена планов была такой внезапной, что сердцебиение Клэр с ней не совпало. Она в гневе сбросила звонок, походила по комнате и вдруг поняла, что выпала из мира Диснея со сплошными хэппи-эндами, в котором не было места ее темным чувствам и злым умыслам. Взяла себя в руки, — еще не все кончено, у нее есть еще план «Б». Клэр прижала к уху телефон и стала считать гудки. Когда включился автоответчик, оставила сообщение: — Они уезжают к вам в Рим. Встречайте.

***

Иннокентии встретили их в аэропорту. Что-то почувствовали, но вместо расспросов предложили перекусить как раз в тот момент, когда в пустом животе Рина начало урчать и дергать. Прямого рейса в Рим не оказалось, но был в Милан. Тобиас взял билеты на то, что было. Потом открыл сайты аренды автомобилей. Зарезервировал один в «Ависе». Сказал: — Из Милана до Рима доедем на «Фиате». До вылета еще было время. Они пошатались по бутикам, полистали дайджесты, Юрася рассказывал анекдоты, Рин улыбался, а потом вдруг чувство пережитого ужаса совершило камбэк и вывернуло его желудок прямо на прилавок. Пока, спотыкаясь, он бежал в туалет, приступ тошноты повторился снова — на этот раз Рин успел зажать себе рот рукой. Потом остались только спазмы и слезы, и устойчивый привкус желчи во рту. Началась регистрация. Юрася создавал непринужденную атмосферу, рассыпал вокруг себя целый пикник слов — Рин собирал их и усваивал, чтобы отвлечься от маячившей где-то на периферии сознания трещины в зеркале и тьмы, которая из нее исходила. Так устал, что в самолете заснул в тот же момент, как попой коснулся сиденья и застегнул ремень безопасности. Во сне пахло чем-то средневековым, необычным, а не потными ногами и ковролином. Во сне не плакали груднички, не храпели толстяки, не пихались коленками в спинку кресла спортивного вида бабуси. Рин стоял посреди этого сна под огромной расколотой луной, рядом с мертвым фламбояном. Скользил пальцами по ее лучам, как по струнам; вместо нот вытягивал, словно воздушных змеев, разные странности: вот он рассматривает рыбью кость, макает ее в яркий пигмент, вдыхает тяжелый запах пальмового масла; вот трогает горячий шершавый камень, покрытый древними рисунками, на которых пламя вздымается вверх десятками рук-ветвей; вот находит на берегу реки девушку с неестественно запрокинутой головой. «Рин, пора, мы прилетели», — потревожил видения голос Тобиаса из внешнего мира, но сон сопротивлялся, затягивал в себя Рина все сильнее. Показывал, как вокруг девушки клубится темнота, похожая на шелковые протуберанцы, и шепчет на два голоса. Голоса жалуются на то, что тело девушки им не подходит — слишком слабое. Просят, умоляют, заклинают подойти к реке и посмотреть в зеркальную гладь. Рин! Открой глаза! Зачем? Рин чувствовал, что должен остаться здесь, во сне. Подчинился своим чувствам, сделал шаг в глубь то ли сна, то ли реки, в которой тени отбрасывали тени. Посмотрел вниз, в темные воды, вобрал в себя их пульсацию, увидел скрытые течения, которые слоями накладывались друг на друга. Увидел множество мертвых людей под этими слоями и почувствовал их боль. Потянулся к этой боли, зная, что все в этом мире делается из нее. Шагнул в воду и посмотрел в нее. Его собственное отражение водный хаос наделил иной формой: удлинил руки и ноги, изогнул тело, изменил черты лица. Из зеркальной глади на Рина взглянул двухголовый монстр. Рин вздрогнул от ощущения еле сдерживаемого смертельного ужаса. Немедленно открой глаза! От голоса Тоби отражение пошло рябью, и сон тут же схлынул. Рин открыл глаза и увидел Тобиаса. Он смотрел мягко и тревожно одновременно. Рин попытался выдавать из себя улыбку, хотя чувствовал, что глаза у него оставались туманными, с набившимися по нижнему краю слезами: — Кажется, ко мне вернулись детские кошмары в подробностях. Спасибо, что разбудил. Тобиас протянул пластиковый стакан с холодной минералкой. Вода оставила приятную кислинку на губах, смыла липкий комок сна. — Чуть позже обязательно расскажешь, а сейчас нам надо идти. Рин кивнул, стараясь чтобы яркие обрывки и обрывы сна остались в памяти. Через мутный овал иллюминатора Рин разглядел посадочный рукав, который медленно полз к двери переднего салона. Потом сфокусировал взгляд не на рукаве, а на своем отражении: оно было призрачным, трудноуловимым, перетекало из одного облика в другой — со сна жутковатый, но, слава богу, узнаваемый. Ни теней, ни трещин, ни двухголовых монстров.

***

Они набились в «Фиат», завелись, двинулись. Окна тут же запотели, Рин не стал проводить по своему рукой — просто опустил стекло, поймал ветер и стал смотреть не по сторонам, как Юрася и Бека, а в зеркальце заднего вида. Встречные машины высвечивали Тобиаса за рулем быстрыми вспышками — сухо поджатые губы, играющие на скулах желваки, напряженные плечи и эти странные взгляды, которые Тобиас бросал на него с того самого момента, когда Рин спустился вниз с сумкой через плечо и в зелено-голубом; уже при выезде на трассу Рин начал клевать носом, а вскоре сонная оторопь вновь поглотила его ненадолго. Назад в явь вытянул громкий голос Юры, который заливал бензин и одновременно препирался с Бекой: — Надо было машину в аренду брать еще в Ницце. Я тебе говорил, вот какого хуя ты меня не слушал?! Самолетом полетим. Самолетом. Надо было ПЫЖО брать и на нем сюда двигать. А бензин у чеченцев в Ницце в канистры заливать. А теперь что? Ты на цены посмотри! Бека посмотрел не на цены, а на красный «Феррари», который пронесся мимо них с неподражаемым, прямо-таки божественным ревом, скопил в себе достаточно доброй воли, чтобы сказать ласково: — Юрычка, мы не бомжи. Мама Пэм на карточку деньги регулярно переводит. Иди возьми себе что-нибудь пожевать. Займи рот. Юрася пожал плечами и материализовал, как показалось Рину, прямо из воздуха, кредитную карту: — Ладно. Проехали. Теперь уже легче доехать до рождественской елки на площади Святого Петра, чем вернуться. Тобиас, который был сейчас больше похож на наседку, чем на человека, способного войти в пятиметровый круг и изменить мир, взял черный пластик и отправился расплачиваться. Рин выскользнул из авто, догнал его, пристроился рядом, потягиваясь на ходу и глубоко вдыхая воздух, который поменялся сразу после пересечения границы. Пах йодом и лавром. — Пронто, синьоре, пронто. Милле грасиас. Бон вуаяж, — сказал бритоголовый служащий за кассой. Рин скосил глаза в чек, присвистнул, имитируя Юрасю: — За такие бабки золотой он будет, вуаяж этот! Когда они все снова утрамбовались в «Фиат», Рину не давал засыпать все тот же Юрася, который в каждом тоннеле опускал стекло, орал во встречный поток машин и пытался «сделать эхо». После Флоренции Рин окончательно проснулся, начал подтрунивать над Иннокентиями, но правда заключалась в том, что хотя сейчас он действительно чувствовал себя хорошо, не был уверен, что все страшное, что он видел и чувствовал за последние часы, закончилось. А потом на него обрушился Рим второй декады декабря, весь в огнях и елках.