О тонкостях парного дыхания на Ано

Человеческий разум — нежная штука, способная стать совершеннейшей камерой пыток. Андре Асиман

Тобиас остановил машину на парковке. После ночи, проведенной в пути, нагруженные сумками мальчишки гуськом отправились вдоль квартала, пропахшего туристами, карамелью и историей. Съемные комнаты нашли по разросшемуся на фасаде дома плющу, для которого декабрь не был проблемой. Тобиас взял у консьержа ключ, открыл стильную синюю дверь на третьем этаже: — Располагайтесь, я пойду размять ноги и заодно договорюсь о завтраках. Юрася заозирался, выбирая спальные места, бросил сумку сначала у дивана с видом на огромную настенную плазму, потом решил, что плазма и «раскладной гроб» его не интересуют, поэтому отправился в смежную комнату, где облюбовал двуспальную кровать, взгромоздился на нее с ногами, достал телефон, начал налаживать интернет. Рин заметался между двухъярусной кроватью и пресловутым диваном. Посидел на одном, полежал на другой. Выбрал верхний ярус. Потом нижний. Потом подошел к окну. За ним в подсветке из желтых фонарей лежал Форум. Рин знал, что ему две тысячи лет, но в электрическом зареве он выглядел новостроем и тянул года на три максимум. Рину стало тоскливо и радостно одновременно. Словно время сделало мертвую петлю и вернулось туда, где он подростком потерял что-то важное, но теперь собирался приобрести взамен нечто не менее, а может быть, и более ценное. Когда Тобиас вернулся, свободным оставался только диван. Он уселся на него, перевел дух и отчитался: — Завтраки будут оставлять у двери начиная с семи утра. Пиццерия за углом. Автоматическая прачечная в соседнем доме. Если нарисуем портрет хозяйки — паркинг бесплатный. Я в душ. И еще, когда приедет Лу, комнату с кроватью придется освободить. — Да когда она еще приедет! — завопил Юрася из-за стенки. — И приедет ли вообще. — Обещала, — отозвался Тобиас уже из душевой, ему необходимо было смыть с себя напряжение дороги, воспоминание о веревках на запястьях Рина и о крови на его лице. Начал раздеваться, уловил смазанное движение на периферии зрения, забалансировал на одной ноге, обернулся — Рин смотрел на его спину из-под длинных, как ворс на беличьей кисточке, ресниц и не отводил глаз. Смущение, возбуждение и эмоции, вызванные этим взглядом, Тобиас утопил в шуме рванувшей из кранов горячей воды. Только когда от пара в душевой кабинке стало безопасно и уединенно, он наскоро уделил внимание своему возбуждению.

***

Они позавтракали за складным дубовым столом, который уютно пристроился в проходе между кухонькой и залом, немного отдохнули, а когда выглянули в окно, над Вечным городом висел туман, густой как молоко. Бека — фан прогноза погоды — сказал, что к обеду снова будет солнце, что можно не брать зимние куртки, что достаточно легких свитеров и ветровок. Вчетвером они нырнули в Рим. Юрася потянул всех в продуктовые лавочки, потому что еда его интересовала больше, чем культура. Рин вдруг понял, что соскучился по итальянскому, принялся читать вывески и указатели, этикетки на чипсах и макаронах, разговаривать со всеми продавщицами, а Тобиас, обратив внимание, что Юрася засовывает в объемные карманы все, что плохо лежит, старался увеличить пространство между ним и товаром. Не сумев прорваться мимо Тобиаса, Юрася погрустнел. Лавочки тут же утратили для него привлекательность, и он загорелся новой идеей, как с пользой провести время: — А пойдемте смотреть гигантскую простату у Колизея? Авангардная инсталляция, десять метров в высоту. Про глубину ничего не сказано. Я рекламу в «Пари Матч» видел. Статья называлась «Погружение в неизведанное». Я хочу погрузиться. С разноцветными макаронами под мышками они зашагали через начинающий рассеиваться туман к Колизею. За Юриной болтовней не заметили, как заплутали и оказались у Тибра. Набережная была превращена в елочный базар, кругом из тумана выныривали люди и елки. Когда быстрым шагом компания обогнула очередного ёлконосца, Тобиас ощутил рядом старательно скрываемое неуютное присутствие. Точно такое же, что встревожило его в аэропорту Милана и позже, уже в Риме, когда он прошелся перед по кварталу Паганика, осматривая окрестности. Бросив взгляд через плечо, Тобиас заметил, как следом за ними перемещались двое. Среднего роста, возраста и телосложения. Не итальянцы. Скорее, азиаты с неприметными лицами, коротко стриженными волосами невыразительного темного цвета. Представители новой школы Дыхания, про которую говорил Ривайен? Охраняют или готовятся напасть? Тобиас нахмурился, затолкал мальчишек в первую попавшуюся пиццерию на шесть столиков. Соглядатаи последовать за ними не решились, растворились в тумане. Мальчишки шумно поспорили, какую пиццу заказывать, шумно поели и шумным скопом вывалились в переулок перед Капитолием. Туман действительно исчез. Солнце действительно сияло на голубом небе, и у Рина перехватило дух целых два раза. Первый — от грандиозности увиденного, второй — уже наверху Капитолия, после того как они с Юрасей наперегонки промчались по крутой лестнице, остановились на последней террасе и смотрели во все глаза на остановившееся время, расстилавшееся у их ног. Он даже попытался улыбнуться. Получилось не широко, потому что лицо еще сопротивлялось, еще не хотело принимать и отражать рождественскую воодушевленность Вечного Города. Юрася созерцал красоту недолго; переходя от колонны к колонне, нашел волчицу высоко на пьедестале, заставил Беку фотографировать свои прыжки в шпагате на ее фоне, проверял, как получалось, прыгал снова. Это было так забавно, что даже губы чем-то не на шутку озабоченного Тобиаса начали растягиваться, отражая всеобщее настроение. Рин подошел к колонне, задрал голову — голодные Ромул и Рем не обратили на него внимания, поэтому Рин улыбнулся волчице, на два зуба шире, чем развалинам Форума. Все-таки приехать сюда было замечательной идеей. Рим успешно латал душу, вытеснял из воображения подвал и веревки, и ужас кошмаров. Не хватало совсем немного, чтобы окончательно оставить все это позади. Тобиас присел перед Рином на корточки, сложил руки лодочкой: — Давай подсажу. Попробуй дотянуться! И загадай желание. Оно сбудется. Рин поставил ногу в «лодочку», взмыл над землей — в груди ухнуло. Выбросил руку, чтобы дотянуться до головы волчицы, но его роста оказалось недостаточно: палец соскользнул с клыков на бронзовый коготь, шершавый от дождей и ветров. — Недотепа, — завопил Юрася, — смотри, как надо! — Взобрался на плечи Беки и общупал волчицу и братьев-основателей вдоль и поперек. И Рин, наконец, рассмеялся в голос, наконец, вздохнул спокойно.

***

Возвращались на Пьяцца Паганика уже в сумерках, еле волоча ноги. Даже Юрася притих, просто шел рядом с Бекой и листал наделанные фотки. Но едва открыли дверь съемной квартиры и устроились на диване с горячей пиццей и терпким темным пивом с привкусом вишни, как снова начались разговоры, которые длились, и длились, и длились, потому что возбуждение от прогулки, съеденного и выпитого никак не спадало. Только к полуночи усталость взяла их измором, даже Юрасе захотелось больше слушать, чем говорить. Бека отправился в душ, Рин с куском холодной пиццы в руке поплыл по бесконечной пустоши дремы, рассматривая сквозь слипающиеся веки то обои в розочку, то натертый паркет с разбросанными по нему коробками и кроссовками. Где-то вдалеке застонала вода в старых бронзовых кранах, заскрипели половицы под ногами Юраси, какие-то туристы, бухие и обкуренные, засмеялись под окнами, где-то в развалинах громыхнули дорождественские нетерпеливые фейерверки. Сквозь весь этот шум Рин начал падать в сон и подумал: «Пора добираться до кровати». Но рядом с Тобиасом было так уютно, что добираться никуда не хотелось. — Оставайся тут. Я все равно спать не буду, — сказал Тобиас - он всегда знал, что Рин действительно хочет; Рин выдавил из себя многозначное «ммм», перенес центр тяжести влево, а голову — Тоби на колени, свернулся калачиком на мягкой коже дивана, смакуя приятное томление в теле, тяжесть и леность в руках и ногах. *** Рина разбудила утренняя свежесть, которую он чувствовал носом и щеками, потому что все остальное оказалось плотно завернуто в шерстяной плед. Слабо пахло кофе и булочками с ванилью, под окнами кто-то громко ругался по-итальянски, под боком. Рин втянул носом родной запах и потянулся, думая, что лежит в мягкой кровати сьюта на Пьяцца Венеция рядом с Сэмом, а до этого ему снился долгий и страшный сон. С облегчением выпростал ноги из тепла, еще весь окутанный истомой и сонливостью, толкнул брата в бок: — Просыпайся, у нас всего два дня, ты обещал мне экскурсию! — моргнул, и иллюзия, созданная мозгом, исчезла: он снова оказался в том Риме, где совсем не Сэм полулежал рядом с ним, подпирая подушкой спину, а Тоби: — Еще рано. Иди доспи, четко сказал он не открывая глаз, и истома Рина разбилась вдребезги. На губах было сухо, во рту — вязко. Он сполз с дивана, на пути в уборную и обратно обогнул сваленные посреди комнаты прозрачные упаковки разноцветных макарон, коробки и бутылки, стянул джинсы, залез под покрывало второго яруса, отвернулся к стене и сделал вид, что спит. Во сне хотел увидеть Сэма, но на этот раз ему приснились Ромул и Рем. *** Через незашторенное окно на Рина обрушилось сочное солнце и смех Беки, который пытался скормить Юрасе итальянский круассан. Юрася упирался — «бээ-фигня-какая-меня-сейчас-вырвет», — вместо круассана дотянулся до коробки с сухими завтраками, начал закидывать в себя овсяные колечки, а каждое второе пытался забросить прямо в недовольный рот Беки. Бека уворачивался и одновременно бурчал на Рина: — Вставай. Десять часов. Мы не спать сюда приехали. Ничего же не успеем. Шевелись. На диване уже никого не было, поэтому Рин спросил: — А где Тоби? — В Ватикан ушел. Рисовать. У него тут оказывается матер-классы и доступ в закрытые залы. Рин вздохнул, решительно свесил ноги со второго яруса, спрыгнул вниз на паркет и пошлепал к своей порции круассанов и кофе. После завтрака жизнь как-то незаметно наладилась, и второй заход к Колизею показался достойной затеей. — Сегодня не заблудимся! Туман же тю-тю. Выдвигается, — фонтанировал энергией Юрася. С Паганики они направились к Форуму, поглазели на барельефы Триумфальной арки Тита, на колонны храма Кастора и Поллукса, рискнули немного пройтись по двухтысячелетнему мосту Фабриция, вглядываясь в серо-зеленые воды Тибра, и наконец Юрася потащил их к арене Колизея. Рин застыл между огромным крестом — стигматом незыблемой собственности Ватикана — и медико-познавательным аттракционом для всех возрастов — передвижной собственностью нового времени и сообщества ЛГБТ. Хотелось потратить десять евро, чтобы узнать тайны гладиаторских подземелий, и совсем не хотелось их тратить на то, чтобы узнать, что же там за терра инкогнита внутри гигантской простаты. — Фигасе ты экономный! — сказал на это Юрася. — Тебе-то как раз про простату больше всех надо! Для нас-то с Бекой, — он неожиданно нежно посмотрел на своего партнера, — это все знакомо. А вот тебе бы не мешало быть в курсе. Ты когда с Тоби трахаться собираешься? Рин подавился слюной. Хотел было сказать, что у него вообще-то есть девушка и собирается он трахаться именно с ней, и что в этом контексте знать об особенностях оргазма простаты ему кажется лишним. Но к тому времени, как совладал с волнением, губами, языком и голосовыми связками, Юрася с Бекой благополучно прорвались внутрь простаты. Рин сказал вслух «каццо»универсальное итальянское ругательство для выражения недовольства происходящим, а про себя подумал, что после Юрася примется фонтанировать примерами разврата, его трудно будет заткнуть, он еще и фотки наверняка покажет. Решил: «Ну что ж, сами напросились. Когда вернутся, поговорю с ними про это. Если не с Иннокентиями, то с кем?» Хотя до недавнего времени «это» Рина практически не интересовало. Потому что когда погибает брат, а мать превращается на твоих глазах в домашнего монстра — вся потенция уходит на то, чтобы как-то справляться с внешними проблемами, а не с гормональным бумом. А тут, в Риме, — воздух что ли какой-то особый? — то и дело возникало неудобство в штанах и мысли о том, чтобы подрочить в туалете. Ощущения были новыми, и поговорить о них хотелось больше, чем о тайнах гладиаторских подземелий Колизея. Прошло добрых сорок минут, прежде чем из того участка аттракциона, где яркий пластик сужался, чтобы образовать платный вход-выход, вынырнул Бека. Помахал рукой. Юрася, неся огромную улыбку как радужный флаг, показался следом, но тут же поменялся в лице, вытащил айфон будто из воздуха. Скорее всего, конечно, из штанов, но Рина уже не в первый раз озадачило умение Иннокентиев вытаскивать всякие предметы странным образом из странных мест. Бека, например, мог вытащить чипсы или журнал с мотоциклами откуда угодно и когда угодно. Юрася с айфоном поспешил в тень арок первого этажа римской арены. Бека проследил за ним взглядом снайпера, подошел к Рину, встал так, чтобы видеть всю площадь и Юру в придачу. — Кто звонит? — спросил Рин. — Мама Пэм. Ответ прозвучал как-то скупо и неуютно, к тому же Бека сделал свое лицо закрытым, как несгораемый сейф. С таким лицом вести разговоры о ликвидации сексуальной безграмотности было совершенно невозможно. Но и молчать было не комильфо. Рин спросил первое, что пришло в голову: — Кстати, а почему вы из Нагорной ушли? — Ты правда такой наивный или прикидываешься? — Бека посмотрел на Рина, и в его глазах заплескалось непонимание. Рин терпеливо ждал разъяснений, и Бека наконец снизошел: — После гибели «Магмы» Ривайен всем ученикам запретил в фестивалях Института Ано участвовать. Мама Пэм порывалась «взять старпера ежовыми рукавицами за горло». Но не получилось. Скорее это он ее взял. Что там между ними произошло я не знаю, но мама Пэм просила у него прощения. А что это значит? Значит прощай всякая надежда на фестиваль. И первое место. Рин заколебался между двумя вопросами: кто такая «Магма» и зачем Иннокентиям первое место на батл-фестивале. Но вспомнил свой небольшой опыт участия, вспомнил проснувшееся желание убить, кисло хмыкнул: — Нужнее, чем жизнь? — Жизнь — это миг, за него и держись, — пропел Юрася над самым ухом. Рин подскочил от неожиданности, а Юрася посмотрел на него серьезно, хотя в зеленых глазах все так же мерцала чертовщинка: — Это все мировой заговор. Где-то там, на самом верху, сидят бляди и манипуляторы. Нас чуть с Тоби не стравили. «Магму» нашу порешили. Твой брат сгинул под лавиной с кучей народа в придачу. А теперь еще и Лагоса. Все одно к одному. А для чего? Для того, чтобы подмять все школы под себя. Заполучить все секреты. Это и козе понятно. Бека кивнул, втянул в себя воздух и выдохнул: — Вот поэтому мы и должны выиграть фестиваль. И наше желание, — Бека нежно приобнял Юрасю за плечи привычным жестом, на который Рин до этого момента не обращал никакого внимания; не спеша подытожил: — Чтобы оставили Нагорную в покое. За такое стоит жизнью рискнуть. Они помолчали и подумали каждый о своем. Но молчание начало выводить Юрасю из себя: — Так. Чё мы тут стоим? В ногах правды нет. Пошли уже куда-нибудь жопы положим. Жрать хочу. — Тут рядом все для лохов, — со знанием дела сказал Рин, удивившись, что нашел правильные слова, чтобы его услышали, — Надо ехать до Святого Петра. Там пожуем на набережной. И Тоби подождем. Заодно придумаем, куда вечером… — А тут и думать нечего. В боулинг, — заявил Юра, стоя на обочине четырехполосной Виа Лабикана, и поднял большой палец. Почти моментально рядом притормозила старенькая, но гордая «Ланчи». Рин вслед за Юрасей умостился на заднем сиденье, Бека — впереди, что-то начал объяснять водителю на английском, потом на французском, потом, измучившись, по своему обыкновению извлек непонятно откуда карту города и ткнул в нее пальцем. Рин не вмешивался. Когда уже прилично отъехали от Колизея, Юрася, отлипнув от окна, мотнул головой на серое громоздкое здание с мозаикой на фасаде и огромными окнами: — Гляньте, на Нагорную похоже! — Да у тебя все на Нагорную похоже, — улыбнулся в зеркальце заднего вида Бека. — Тебя на Луну запусти, и там будет что-то на нее похоже. Нафиг она тебе везде мерещится? Рин согласился с Бекой. Как здесь хоть что-то может напоминать Францию? Рим заполнил собой все и был похож на захватчика. Все французское здесь умирало на широких улицах, огромных площадях, агонизировало в помпезности и рюшечках. Рим был опасным городом, хотя казался красивым и солнечным. «Как Сэм», — подумал Рин. Эта мысль, возникшая из неоткуда, словно он заразился от Иннокентиев материализацией странного, испугала и показалась криминальной. Рин старательно засунул ее подальше, как мятую десятиевровую бумажку. *** Они устроились на площади среди голубей и газовых обогревателей. Им стоило немалых усилий отстоять лишний стул и увесистое меню с золочеными, под цвет куполов и статуй, буквами. Для Тоби. Две мега-пиццы исчезли в их желудках, не оставив после себя сколь-нибудь внятной тяжести, зато развязали языки. Бека — чертов автомат — завелся с одного взгляда на пронесшуюся мимо «Ламборджини», и его было не остановить. Забыв о времени, он спорил с Юрасей о том, смогут ли конструкторы преодолеть скоростной предел в триста пятьдесят километров в час. Не замечал, как вокруг с шумом сдвигаются столики, роняются ножи, вытряхиваются карманы в поисках завалявшейся мелочи «на чай». Рин принимал участие в споре преимущественно междометиями, смаковал третью пиццу, посматривал по сторонам. По правую его руку кто-то лязгнул ножом по фарфоровой тарелке. Рин повернул голову, обратил внимание на двух неприметных мужчин неприметного возраста. Судя по скулам — азиатов. С любопытством прислушался. Уловил несколько итальянских слов, несколько, похоже, японских или корейских. Отвлекся на красочное описание новой EssenzaLamborghini Essenza SCV12 — трековый гиперкар, а когда снова поискал соседей глазами, столик оказался пуст, а пицца — недоеденной. В пять часов Рин спохватился и набрал Тобиаса: — Ты скоро? Отлично. Мм. Выходи по Санта-Анне до Коридоров, а там — до Пии, и мы прям на ней! Да, Тоби, я тоже считаю, что мы классно приземлились. — Давай уже быстрее, — гаркнул в телефон Юрася, — мы тут есть хотим. Снова. И без тебя не начинаем. Ждем. Время пошло. — Врун, — лаконично выразился Бека, после того как молоденькая чернявенькая официантка поставила перед их носами огромные тарелки. — Это почему врун? — Юра зажал в зубах кусок горячего теста, поэтому дальше получилось неразборчиво. — Просто не хочу никого травмировать. Он же голодный. О! Давай ему закажем тирамису. Нет, два. Я тоже пробу сниму. Тобиас пришел усталый, с чернотой под глазами, сказал, что Ватикан утомил хуже, чем ночные дороги. Согласился пойти в боулинг, но только сразу после пиццы, пока еще есть силы. И вернуться до полуночи. — Мне сегодня надо еще сделать кое-какие наброски, — пояснил грустно. — Завтра будет распределение по закрытым залам. Всех не пустят. Только тех, кого куратор посчитает перспективными. — Мать вашу. Ну почему все так сложно? — начал возмущаться Юрася. — Что? В шесть часов в боулинг? — всеми доступными способами показал, что оскорблен до глубины души. — Кто ходит развлекаться в шесть часов? И кто заканчивает развлекаться до полуночи? Золушки, блядь! Это кощунство! Поэтому в боулинг они решили пойти в сочельник, когда Ватикан и его катакомбы с мраморными монстрами будут закрыты.