О тонкостях парного дыхания на Ано

Невозможно найти способы контроля над другим человеком, когда тебя самого то и дело одолевают волны самовлюбленности, гнева и одиночества. Марике Лукас Рейневелд

Мимо Рина с невероятной быстротой, путаясь и дробясь, проносилось огромное количество смутных образов, которые нельзя было ни удержать, ни запомнить; его глаза постепенно утрачивали возможность концентрироваться на чем-либо, тело теряло вес и тепло, он уже думал, что никогда не вернется из этого путешествия, и пытался подавить приступы паники. Чуть не закричал, когда через три десятка частых вдохов ощутил твердую почву под ногами. В тот же момент тяжелый запах плоти заполнил легкие, а пространство перед глазами начало медленно обрастать деталями: низкий потолок, подслеповатое окно, прутья решетки в коконах пыли, ржавчины и инея, перевернутая жестянка с сухарями, груда тряпок и нерезкое колыхание сумрака в том углу, где на тюфяке вроде бы лежал человек. С отчаянно колотящимся сердцем Рин переставил ногу в этом направлении — подошва шаркнула по бетону, — осторожно откинул свалявшийся старый плед. Перед глазами возник прямоугольник худой спины, по которой неряшливо были разбросаны волосы и следы бичевания многолетней давности, рисунок которых Рин выучил наизусть еще в Риме. — Тоби? — спросил Рин тишину тревожно и нежно. Ответом ему стала все та же тишина, которую тяжелое дыхание человека разделяло на неровные мелкие части. Рин пристроился рядом на вонючем жестком тюфяке, повторно осмотрелся: а вдруг тут повсюду камеры наблюдения? Нет — голые стены, дверь, глазница зарешеченного окна, через которую в подвал врывался холодный зимний воздух… Никаких камер. Больше не опасаясь быть застигнутым врасплох, он осторожно протянул руку к паутине шрамов, похожих на прочную сеть, которую когда-то набросил Ривайен, стараясь поймать, притянуть, сделать Тоби навсегда своей частью. Положил ладонь на линию острых лопаток, как-будто они специально подпилены, как-будто кто-то однажды вырвал из спины Тоби крылья и бросил его выживать среди людского уродства. От прикосновения мышцы Тобиаса напряглись, как от удара… и тут же расслабились. — Т-тоби! — Рин втянул морозный затхлый воздух сквозь зубы, ногтем начертил на узелках шрамов сложное переплетение «панацеи», оставил лежать ладонь на рисунке, впитывая в себя жар лихорадки, ощущая, как в подушечках пальцев рождаются знакомые электрические покалывания. Почувствовал, как рука от локтя и выше становится тяжелее, словно наливается чугуном, а ладонь — шире, как от нее под кожу, через мышцы, до самых костей в тело Тобиаса идет импульс, снимая воспаление, боль, залечивая ткани. Когда покалывания прекратились, Рин спросил срывающимся голосом: — Кто это с тобой сделал? Вместо ответа Тобиас разразился таким сильным кашлем, что его скрутило и отбросило к стене, а Рин замер в смятении, снова начертил «панацею». Крутые изгибы нан-шуб закрутились как шестеренки, вбуравливаясь под кожу, ища свои цели. Поразительная сила Ано, призванная таким небольшим сплетением паучьих букв, продолжила свое дело. Рин жал. Наконец мышцы под его рукой расслабились. Прошло еще несколько долгих минут прежде чем Тобиас перевернулся на спину, потом неуклюже сел, кренясь набок, облокотился на поднятые колени и положил на руки голову. Прямо перед Рином возникли впалые щеки с неопрятной щетиной, ввалившиеся глаза. Но смотрели они куда-то мимо и сквозь, словно на призрака, к присутствию которого Тобиас давно привык, а на живого человека. Рин стащил с себя кофту, (в подвале было пронзительно холодно, но только не Рину — ему было жарко, его кожу щекотал струящийся по спине пот), привстал, чтобы накинуть ее на голые исхудалые плечи Тоби, посмотрел в расширенные тусклые зрачки, из которых словно выкачали весь свет: — Т-тебе лучше? Ты м-можешь говорить? М-можешь двигаться? В ушах Тобиаса отдавались гулкие слова, шорохи, прикосновения, перед глазами все колебалось, кружились яркие точки, мешая рассмотреть того, кто на коленях стоял с ним рядом и говорил голосом Рина из его бредовых видений. Образ был размытый, эфирный, и Тобиасу на мгновение захотел сделать его более реальным, придать ему пытливый взгляд, ломкую неустойчивую красоту и запах. Тот запах, которым всегда пах Рин после ночи. Соблазн был огромный, но Тобиас решил, что это ужасное место не должно касаться Рина. Даже в его воображении. Чтобы прогнать видение, Тобиас протянул руку, но на этот раз вместо воздуха его пальцы наткнулись на острую скулу. Очень даже реальную и знакомую на ощупь. Тобиас вздрогнул. Словно слепой протянул другую руку, ощупал лицо, находя все больше знакомых черт, конечно не веря, что все происходит на самом деле, а не в бреду. И все-таки немножко веря. Он так долго представлял себе момент, когда Рин окажется с ним рядом, так пропитался мечтой о нем, что теперь ему стало трудно отделить мечту от действительности. — Это действительно я, Тоби, — Рин потянулся вперед, преодолевая расстояние между ними, потерся щекой о щетину, распробовал горько-уксусный вкус растрескавшихся губ, сказал в них: — Извини, что мне понадобилось столько времени, чтобы тебя найти. Поцелуй вытеснил из Тобиаса все неверие, наполнил его таким острым, скручивающим сердце в узел счастьем, что на глаза невольно набежали слезы. Сморгнув их, Тобиас притянул Рина ближе к себе, сдавил в объятиях, готовый оставить в себе, как в глине, отпечаток его костей и углов. После долгих часов молчания язык не хотел ворочаться, но Тобиас все-таки сказал: — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть, — и вдруг испугался, что Рин оказался в этом Богом забытом месте, только потому что Клэр выполнила свою угрозу. И теперь, кипящая яростью, ждет удобного момента за дверью, чтобы вломиться сюда, вломиться в его мозг и превратить его в животное прямо на глазах у Рина. Тобиас скривился от этой мысли, как от приступа зубной боли, заставил себя разжать руки и качнулся от Рина в сторону: — Тебе надо уходить, — снял с плеч кофту, протянул Рину, — Немедленно. Я не знаю, что она тебе пообещала, что наговорила, чем заманила сюда, но ты не должен ее слушать. Клэр не хороший человек. Рин на кофту даже не посмотрел — ему все еще было жарко, поцелуй разогрел кровь, горел на губах, заставлял сердце заполошно колотиться в ребра, — засунул руку в карман, заговорщически улыбнулся: — Ты не прав. Меня никто никуда не заманивал. Я сам пришел. И знаешь как? Через духовный мост! — Что? Зачем? — Тобиас подавил дрожь в голосе. Рин был нужен ему как воздух, но Тобиас все еще не верил, что нужен Рину. — Во-первых, чтобы отдать тебе это, — Рин достал из кармана сережку-гвоздик, наклонился вперед, аккуратно вставил перламутр Тобиасу в левое ухо. Едва сережка коснулась кожи, как в воздухе еле слышно зазвенела восстановленная паутина ментальной связи. — А во-вторых, — сердце все еще колотилось о ребра, как бешенное, — чтобы сказать, что я согласен. — На что? — хотя Тобиас уже знал ответ, он все равно хотел его услышать, как приговоренный хочет услышать вердикт о помиловании. — Я согласен быть твоей парой, — запнулся немного, не зная как избежать банальностей, вспомнил изречение Сократа над столом Ривайена и добавил: — Поэтому мое место — рядом с тобой. От твердости, с какой это было сказано, Тобиасу снова захотелось расплакаться, захотелось перевернуть мир, захотелось строить грандиозные планы на будущее, и слова, которые он так долго хранил внутри себя вырвались на волю: — Я хочу быть с тобой, Рин. Дальше говорить не имело смысла — синхронизация накрыла их силой своей эйфорией, и сотни прожитых вдали друг от друга часов устремились по созданным ей нейронным нитям, заполняя пробелы пропущенных встреч, разговоров, неразделенных впечатлений и разочарований. Ощущений и событий было так много, что Тобиас перестал различать, где его чувства, а где чувства Рина, кто из них двоих вычеркнул Сэма из своей жизни, кто скучал и ждал встречи, кто изучал с Ривайеном лечебное Ано, а кто пытался передать техники Дыхания новым ученикам, кто произнес нам-шуб и проложил духовный мост от одного зеркала к другому, а кто отказывался добивать беспомощных людей в пятиметровом круге. Когда бурный поток информации превратился в теплое спокойное течение и они выбирались назад, к осознанию себя, Тобиас проглотил спазм в горле, сказал хриплым шепотом: — Ты не перестаешь меня удивлять! Рину чертовски хорошо от этих слов, он засмеялся заливисто и заразительно, хотя для смеха это было совсем неподходящее место, а Тобиас не смог справиться с искушением — поймал смех, жаля губы Рина своими. Жесткими, шершавыми. Рин целовал в ответ, яростно и самозабвенно, так, что губы, разбитые о резцы, начали кровить. Чувствовал, что кроме языка Тоби и дыхания у него полон рот его волос. И от этого отчего-то хотелось смеяться еще сильнее, словно смех был необходим, чтобы выразить свои чувства в полной мере. Они хотели бы целоваться вечно, но дыхание закончилось, и им по неволе пришлось отстраниться. Тобиас прислушался к себе. Еще час назад пребывавший в промежутке между беспамятством и бредом, теперь он чувствовал себя необыкновенно живым, его сердце заполошно рвалось с места, другое, в груди Рина, отзывалось и рвалось наперегонки прочь из грудной клетки ему навстречу. Обоим сейчас хотелось просто быть вместе, быть расслабленным и безмятежными, просто ощущать счастье воссоединения, но место и время для счастья были совершенно неподходящими. Жаль, что холодный подвал — не курорт. Но тут уж ничего не поделаешь. Пока. Тобиас осторожно повел плечами, хрустнул позвонками, охнул от удивления, не ощутив никаких признаков сотрясения, жара или слабости, нашел взглядом сковырнутые в лихорадке и отброшенные в угол мокасины, поднялся одним резким движением, вбил себя в них, сплел из разбросанных по плечам и спине волос довольно опрятную косу и только после этих приготовлений протянул Рину руку, за которую тот с готовностью схватился, чтобы встать рядом. И только в этот момент Тобиас заметил, как его мальчик вырос. Разрешил себе удивиться и впитать в себя этого нового Рина, которого не знал, — почти одного с ним роста, с затягивающими бездонными глазами. Рин заметил взгляд, смутился, чтобы это скрыть протянул Тобиасу кофту: — Одевай и уходим отсюда, — и тут вдруг ощутил укол любопытства, — Кстати, а где мы? Тобиас послушно натянул на себя толстую добротную шерсть, уткнулся носом в отворот, втянул в себя запах и только потом дернул уголком рта: — В Тирано. Почти на швейцарской границе. У тебя есть план, как отсюда выбираться? Рин присвистнул, невольно уподобляясь Беке, и тут же поморщился, облизнул разбитые о Тобины резцы и обколотые его щетиной губы. Тут же забыл о неприятных ощущениях. Тирано! Мысленно он готовил себя к чему-то подобному, но представив город на карте все равно не мог сдержать потрясенный возглас, — как же он сумел так далеко зайти через Непространство? И сумеет ли пройти вместе с Тобиасом назад? Покусал заусенец: — Жнецы говорили, что у тебя есть зеркало. Правильное зеркало. Через которое они проложили духовный мост. Мне представляется, что тем же путем мы сможем вернуться в Нагорную. — Жнецы? Ривайен не помог тебе от них избавиться? — Сначала я принял решение запечатать их в своей голове, но потом заставил их показать, как прокладывать духовный мост до тебя. Об этом Ривайен не знает. Я не хотел, чтобы он меня отговорил. — Жнецы теперь твои друзья? — Скорее наоборот. Они помогли, потому что знали, что на духовном мосту я не смогу удержать их в себе и они освободиться, чтобы отомстить. Теперь они свободны. — Ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления. Сначала — зеркало. Оно действительно у меня где-то было, — Тобиас слегка сдвинул брови к переносице, встал коленями на тюфяк, пошарил рукой между ним и стеной, нащупал треснувший осколок, протянул Рину: — Подойдет? — Может быть, — Рин постарался скрыть неуверенность в голосе. — Не попробуем — не узнаем, — Тобиас взял ладонь Рина в свою, и все вокруг как будто стало ярче, а уверенности у Рина как будто прибавилось. Когда Непространство замерцало вокруг них словно северное сияние в ледяном воздухе, Рин выдохнул нам-шуб, и оно разлилось, превращая бетон подвала в серую нестабильную расщелину, готовую разойтись под ногами в разные стороны. Готовую, но не расходящуюся. Тобиас и Рин на протяжении нескольких вдохов напряженно всматривались в осколок зеркала, стараясь открыть проход. Оба ждали, когда изображение комнаты в Нагорной возникнет на измененной поверхности амальгамы, но зеркало отражало только подвал. — Не получается! — На глазах Рина выступили слезы обиды и бессилия. Почему то, что так здорово сработало в Нагорной, отказывается подчиняться теперь? — Почему? — Рин не заметил, что спросил вслух. — Возможно, потому что проложить духовный мост можно только от одного из нас к другому. А теперь, когда мы оба на этой стороне, мост не нужен. А, возможно, потому, что зеркальце слишком маленькое. Или потому что оно уже однажды было использовано и треснуло. Кто знает? Что ж. Попробуем по старинке. Если я мог сделать из эфира конфеты, но и из двери дырку сделать у меня должно легко получиться. Из карцера можно будет пройти в зал тренировки симпатического резонанса и попробовать большие новые зеркала в прослойкой из венецианского сплава. — А почему ты раньше этого не сделал? — поразился Рин. — Ты же мог уйти отсюда в любой момент! Тобиас оглядел его, непроизвольно любуясь нарождающейся взрослостью, за которой все еще пряталась детскость, так им любимая в прошлом, протянул руку, дотронулся своей костистой ладонью до его щеки, провел слегка подрагивающими пальцами по скуле, неуверенно улыбнулся: — А раньше мне некуда было уходить. Рин смутился, потупил взгляд, покусал заусенец, чувствуя себя чертовски виноватым во всем. Вздохнул. Спросил: — А если нам по пути кто-то попадется? Сэм, например? — Сэма в Тирано нет, а кроме него, никто мне тут не ровня, — ответил Тобиас, решительно направляясь к двери. Рин наморщил лоб. Что-то, о чем совсем недавно сказал Тоби, его встревожило и это тревога родила невнятную подспудную мысль на задворках сознания. Какое-то имя. Рин прокрутил их разговор назад, вытащил имя на свет: — Ты сказал, что меня сюда заменили и что я не должен слушать ни Сэма, ни Никколо, ни Клэр. Кто такая Клэр, Тоби? Почему у меня холодит затылок от него? — Она — мой сторож и моя неудавшаяся ученица, — Тобиас потрогал стигму, потрогал зажившую рану на виске. Замолчал на долгое мгновение, потом закончил мысль: — Она хотела научиться подчинять мое Дыхание, для увеличения силы собственного. По этому поводу у нас с ней возник долгие и болезненные споры, и мы оба пришли к мнению, что согласие между нами невозможно. — И в результате ты оказался в подвале? — И в результате я оказался в подвале. Поэтому, если нам не повезет, и она окажется на пути, придется… — Тобиас невесело ухмыльнулся и беспомощно взмахнул рукой, пытаясь найти и не находя подходящие слова: — Придется принимать во внимание ее взрывчатый характер. Но если ты скажешь мне, сколько сейчас времени, то я буду точно знать, где Клэр находится и что делает. Тогда мы сумеем избежать ненужных осложнений. Рин запустил руку в карман джинсов — телефон был на месте. Вытащил его и разочарованно покачал головой — аппарат разрядился в ноль и превратился в бесполезный кусок пластика, нашпигованного мертвой электроникой. Больше в его карманах ничего не было. Ни денег, ни еды, ни воды, ни документов. Наверное, переход по духовному мосту следовало продумать тщательнее, но мост и раздумья о практичной стороне жизни не смешивались, как масло и вода. Рин сказал, краснея от собственной непредусмотрительности: — Извини, я плохо подготовился. — Ты отлично подготовился, если готов начать парное Дыхание на Ано прямо сейчас. Они улыбнулись друг другу, синхронизировали в мыслях открывающий глиф, и, когда Непространство поглотило дверь, Тобиас выдохнул свой любимый «парад перемен», а Рин собрал все свои силы, чтобы помочь ему. Вместе они направили волю, упорство и желание покинуть школу Сэма на трансмутацию железа и камня в нечто податливое. Тобиас шагнул через то, что еще недавно было непреодолимым препятствием, Рин — следом за ним. Пройдя вперед на пару метров, Тобиас повесил в эфире закрывающий глиф. И дверь, слегка покореженная, снова появилась на прежнем месте, вот только Рин и Тобиас теперь стояли по другую ее сторону. Рин вскинул голову: — Куда теперь? Опасность, таящаяся повсюду, придала этому вопросу и этому моменту такую остроту ощущений, что Тобиас наклонился вперед и разрешил себе коснуться губ Рина еще раз, выпил поцелуй до последней капли, разменивая секунды удачи, отпущенные на побег, на секунды счастья. Сказал: — Иди за мной, — и уверенно нырнул в кишку коридора — чистому воздуху навстречу.

***

Они быстро, сдерживая желание побежать, шли вперед. От всего произошедшего Рина еще бросало в жар и жгло на губах, поэтому он не очень обращал внимание на то, как коридор извивался и менял направление, доверившись Тоби. За очередным поворотом оказалась котельная с широкими трубами, обернутыми изоляционным пластиком, из-за одной такой трубы на них зашипела неизвестно откуда тут взявшаяся одичавшая кошка. От неожиданности Рин и Тобиас вздрогнули, переглянулись и одновременно заговорщицки прыснули, оставили трубы и кошку за очередным углом и поспешили вперед, где через прямоугольник распахнутой двери затеплился дневной свет. — Судя по тишине и освещению — обед, — сказал Тобиас, — но во дворе обязательно кто-то дежурит — совсем незамеченными пройти через гараж до зеркального зала не получится. Случилось так, как он и предсказал. На выходе из «кишки» они натолкнулись на густой запах пота и долговязого рыжего литовца, кажется Йоноса, того самого, который звал Тобиаса поиграть в биллиард, а потом по требованию Клэр волок в «холодную». Заглатывая чипсы и заливая их соком из тетрапака, он несколько секунд удивленно смотрел то на Тобиаса, то на Рина, липко хихикая. — Клэр выдала тебе нового партнера? Смотри не подведи ее, иначе я тебя своими руками придушу в следующий раз, выродок. Тобиас покорно склонил голову, пряча улыбку: для «Йоносов» мир был прост и управлялся волей того, к кому «Йоносы» были неравнодушны. Такие люди не сомневаются в том, что видят, поэтому не надо давать им лишний повод для сомнений. Надо просто сделать то, что они от тебя ожидают. Тобиас собирался не поднимая глаз сказать «не подведу» или что-то в этом духе, но он так долго сдерживал и прятал свои чувства! Он наклонился к Рину, шепнул: — Не могу обещать, что дальше буду делать то, что тебе понравится. Но обещаю, что никогда больше никого не убью, — и выпустил чувства на волю. Резко и точно ударил «кажется Йоноса» ребром кисти в основание шеи — оглушил. Подхватил готовое рухнуть тело, затащил в котельную — шито-крыто; аккуратно прислонил к стене, обшарил карманы коротковатых, но отлично обжимающих задницу джинсов в поисках полезного: резинки — перетянуть волосы, или бумажника — купить билеты на поезд, если не удастся добраться до Нагорной через зеркала; задумчиво сказал: — Позаимствую у него чистые штаны? Коротковаты конечно. Но что-то другое искать нет времени. Пока Тобиас переодевался, Рин вдохнул воздух, слабо пахнущий низкими облаками, дал себе несколько секунд, чтобы оценить огромную виллу, затерявшуюся на склоне горы. Чтобы лучше рассмотреть здание, сделал несколько шагов с дорожки, которая петляла между живой изгородью из шиповника и олеандра и каменной кладкой забора, — штаны моментально промокли от росы, оставленной на траве низкими облаками, ботинки отяжелели; Рин чуть не поскользнулся на влажной земле и неожиданно ощутил абсурдный прилив гордости за то, что его брат обладает редкой способностью выходить сухим из воды, делать сногсшибательные вещи, оставаться непредсказуемым, находить ресурсы, спонсоров, последователей, идти своим путем, пусть и неприемлемым для Рина. Разве это не безумие — чувствовать что-то похожее на восхищение человеком, который хотел уничтожить все, что было тебе дорого? Но сердцу не прикажешь. Рин отвернулся от здания, чтобы посмотреть на Тобиаса. От его силуэта, плавного и непрерывного, вырисованного ленивыми солнечными лучами на фоне каменной кладки, перехватило дух. Застегнув пряжку, Тобиас повлек Рина через гараж в сторону арки в стиле двориков эпохи Возрождения. Еще десять шагов, девять, восемь, семь…остановился перед небольшой, но бронированной дверью, потянул ее на себя: — Зеркальный зал. И тут они услышали: — Что ты здесь делаешь, Рин? Как ты нас нашел? Рин подскочил от неожиданности и оглянулся. Сэм стоял посреди гаража с сумкой и пакетами в руках, Никколо доставал остальные вещи из багажника неприметного фиата цвета грязного моря. Судя по всему, они только что приехали. Какое невезенье! Рин скорее ощутил, чем увидел, как Тобиас шагнул вперед, стараясь спрятать Рина за своей спиной, машинально коснулся стигмы, стирая пальцами проступившую на коже кровь, как он расслабил плечи, медленно, словно пудовую гирю, поднял правую руку и остановил ее точно напротив пятого ребра — кулак слегка отведен в сторону для замаха, чтобы с силой ударить в грудину на уровне сердца. Удар на случай, если Сэм подчинит его волю? Смертельный удар? Неужели у них нет иного способа противостоять воле Сэма?

***

После того как по ее распоряжению Тоби закрыли в «холодной», с симпатическим резонансом у Клэр что-то случилось. Он словно сошел с ума, перелитая Сэмом кровь мучила ее приступами жара и озарениями. У нее поднималась температуры, временами она ловила себя на том, что бормочет что-то совершенно невнятное. Клэр приходилось прилагать немало усилий, чтобы выглядеть нормальной. Задачу облегчал тот факт, что она могла почти все время проводить на стрельбище, а вечером зажигала ароматические свечи, чтобы легче забываться во сне. Но и во сне синхронизация с Тобиасом не отпускала, призывая в ее сознание все новые и новые глифы для парного Дыхания на Ано. Сложные, смертоносные, они кошмарами бродили вокруг нее, заставляли по нескольку раз за ночь просыпаться и лихорадочно исторгать их из себя на бумагу, как мифологических детей. В эти короткие мгновения Клэр ощущала себя богиней, поставившей трансмутацию мертвого эфира Непространства на поточное производство. Утром же она находила вокруг себя скомканные листы с нечитаемыми каракулями или с глупыми фразами типа «я люблю кофе». От этого ей становилось еще хуже. В бессилии она колотила кулаками по коленям. В ночь перед приездом Сэма Клэр вообще не смогла уснуть. Ее мучили неразрешенные сомнения: Тобиас уже пятые сутки был в «темной» на воде и хлебе, и она не знала, нужно ли его выпустить или лучше доложить все как есть и позволить Сэму самому решать судьбу своего бывшего? Еще она думала о том, стоит ли рассказать о кошмарах симпатического резонанса, сводящих ее с ума? Не будет ли это признаком ее слабости? Но пока она мучилась сомнениями, симпатический резонанс с этим своевольным говнюком оборвался, словно его обрезало. Изможденная Клэр рухнула на подушки и уснула. Открыла глаза уже ближе к полудню, но чувствовала себя очень усталой и очень голодной, выпила какую-то сладкую дрянь, посмотрела на дисплей телефона — до приезда Сэма оставалось меньше часа. Клэр взяла кольт и отправилась на стрельбище привести мысли в порядок. Когда почувствовала, что отведенное ей время вышло, накинула на голову теплый капюшон, досадливо затянула завязки и заторопилась к вилле; сокращая путь, резко свернула к гаражу, чтобы встретить Сэма раньше всех, и остановилась как вкопанная в арке, увидев сразу и Сэма, и Никколо, и Тобиаса, и Рина. Откуда здесь взялись двое последних, она не знала, но поняла, что это не сулит ничего хорошего. Все кошмары ее ночей грозили стать явью, но она совладала с собой и подняла руку в едва заметном жесте приветствия. Ей никто не ответил, настолько молодые мужчины были сконцентрированы друг на друге. В позах, во взглядах, в складках набежавших на лбы поперечных морщин, в линиях сдвинутых к переносице бровей Клэр читала как в книге о том, что надвигается нечто необратимое. Клэр задышала мелко и часто — по-другому у нее перестало получаться, — и слои спокойствия, которые она наложила на себя во время стрельбы, опали словно дешевый макияж. Неудачи последних месяцев и усталость разрушили тщательно выкрашенный фасад ее благожелательности, и наружу вышло то, что за ним скрывалось — желание отомстить Тобиасу, желание отомстить Рину и желание удержать эту взрывоопасную ситуацию в своей власти. Она почти бессознательно согнула ноги в коленях, развела ступни на ширину плеч и привычно погладила рукоятку кольта, чтобы сосредоточиться.

***

Сэм смотрел Рину в глаза, казался хладнокровным и уверенным, но с его руками все было совершенно не так: правая лихорадочно цеплялась за резиновый браслет на запястье левой, оттягивала его и отпускала, оттягивала и отпускала. Браслет щелкал по коже, до крови раздирая кожу, но Сэм, кажется, этого даже не замечал. После очень долгого, по ощущениям, мгновения он заговорил тихим и мягким голосом: — Какой приятный сюрприз! Рин сделал шаг навстречу, притянутый магнитом крови и привычки, посмотрел прямо и честно в глаза родного человека, который доставил ему столько боли, которому он сам доставил столько боли, но благодаря или вопреки которому он стоит тут, рядом с Тоби, и не позволил сбить себя с толка, потому что явственно расслышал за мягкостью угрозу. Стоял и заставлял себя дышать, мысленно ощупываю взведенную пружину симпатического резонанса с Тобиасом. Скользя пристальным взглядом по спокойному, почти безмятежному лицу Сэма, пытался заметить первые признаки гнева и предугадать, что за ними последует. В окончательных намерениях брата Рин не сомневался — тот уже в Нагорной был готов или все выиграть, или все проиграть, и ситуация повторялась. Сэм аккуратно поставил сумку и пакеты на землю, достал телефон, нашел иконку в верхнем углу экрана, надавил пальцем. То ли начал отслеживать видеозаписи, то ли заблокировал выходы. Охрану вряд ли вызвал. Его гордость не выдержала бы пересуды о том, что он не сумел справиться с братиком и собственным бывшим. Покачал головой: — Ты вырос, — а сам, против своей воли, начал впитывать в себя каждое движение брата, даже микроскопическое, чувствуя его невидимую силу и констатируя его видимую хрупкость, вычисляя слабые его места и ища оптимальный момент для атаки, запрещая эмоциям вмешиваться и создавать помехи. — Надеюсь, ты не торопишься, — продолжил Сэм свой монолог, делая вид, что не обращает внимания ни на Тобиаса, который стоял так, словно собрал всю свою волю в кулак, ни на Никколо, который невозмутимо закрывал автомобиль с лицом сумеречным и абсолютно нечитаемым. — Пойдем в дом. Выпьем кофейку, поболтаем, как в старые добрые времена. Спешить-то некуда. Расскажешь мне, как сюда добрался и кто тебе в этом помог. И я уверен, — Сэм вдруг произнес последние слова с сильным нажимом, сменив тембр голоса, перестроив дыхание, переходя в режим Ано. — Уверен, что Тобиас проводит тебя до моего кабинета и проследит, чтобы ты никуда больше не сбежал. Ты ведь знаешь, что он моя собственность, заклейменная и выдрессерованная. И он не может меня ослушаться. Рин моргнул от напряжения, ощущая, как воля Сэма накрывает всех присутствующих своей тяжестью. Ощущая, как Сэм старается пробиться в его мысли и в мысли Тобиаса, сквозь выставленный ими ментальный щит. Как его сильные пальцы дотягиваются до стигмы, как начинают перебирать нити синхронизации в голове у Тобиаса, словно струны музыкального инструмента. Пока еще не обрывая их, пока еще не подавляя, но давая понять, что в случае сопротивления он произнесет глифы, которые побегут по эфиру Непространства как по фитилю, сжигая все на своем пути, не оставляя никакой надежды на будущее. Рину стало страшно. Он снова моргнул. Движения ресниц разрезали мир вокруг него на два стоп-кадра. На первом — брат плотно сжал губы, и его глаза превратились в такие черные дыры, что они показались почти бездонными. На втором — Тоби чуть отвел кулак в сторону, увеличивая место для размаха. Рин чувствовал, насколько сильна его решимость не подчиняться давлению стигмы. Однако и Рин не собирался уступать произволу Сэма. Когда увидел, что брат обнажил в улыбке слишком много зубов, понял, что тот вот-вот сорвется в бешеное насилие, и почувствовал острое, как игла, желание его остановить, возможно, только лишь для того, чтобы увидеть восхищение в его глазах и доказать ему, что они теперь ровня. Ривайен говорил, что кровь и фактор Ано в ней — это именно тот ингредиент, что определяет силу Дыхания. У них с Сэмом одна кровь, одна сила, только вот Тобиаса Рин любит выше всяких сил и этот ингредиент должен решить противостояние в его пользу. Рин знал это, как любой человек знает, что после ночи наступает день. — Мы решим конфликт по-другому, — Рин улыбнулся брату в точности имитируя его улыбку и показывая ровный ряд зубов, — думаю, будет справедливо, если мы станем на несколько минут противниками. — Я люблю Дыхание, — самодовольно усмехнулся Сэм, — Наивный заика и неспособный противостоять моей воле Тобиас. Ну давайте попробуем, что из этого выйдет. С инстинктивной жестокостью человека, который не хочет терять то, что обрел ценой многих усилий, Рин поднял руку, словно пытался коснуться эфира, почувствовать его тягучесть, приручить. Превратить с помощью слов Ано в траншеи, в заборы, в снаряды. С жестокостью, которая ошарашила его самого, — сложил пальцы в глиф и произнес с клекотом, подобно хищной птице, защищающей гнездо: — Во тьме тебя найду и в пепел превращу! — Не узнал собственный голос: это не он, не его, он не умеет так! Но его рот наполнился горечью и дымом, из-под его руки вышел туман сложного цвета угольной пыли, и бесконечный мир, состоящий из черноты, развернулся свитком у ног Сэма. Рин увидел, как самоуверенность и решимость стекли с лица брата быстрыми крупными каплями, но не остановился, когда Сэм завалился на бетонный пол, не успев защититься от атаки, забился в тумане, как в сетях; видимо, прокусил язык: по его искаженным гневом губам потекла кровь. Рин тоже не удержался на ногах, упал на четвереньки, его начало трясти, но через пелену перед глазами он продолжал удивленно рассматривать результат своих действий, с ужасом отдавая себе отчет, что боль — это очень занимательное зрелище, если в тебе не осталось ни капли жалости. Рин наверное мог бы смотреть на Сэма долго, не в силах встать, не в силах отвести взгляд, трясся бы и ждал, что раздастся рваный топот множества крепких ног, а вслед за ним возникнут люди, которые принесут с собой наказание за содеянное. Но Тобиас подхватил его, поднял с земли, потянул за собой в открытую дверь зала тренировки симпатического резонанса к зеркалам — огромным, новым, сверкающим. Едва переступив через порог, Рин схватил ртом воздух, чтобы выдохнуть нан-шуб, приготовился услышать его сложный тринадцатичастный горловой распев, но вместо этого услышал душераздирающий женский крик, машинально повернулся в его сторону и пропустил мгновение, когда темный силуэт метнулся вперед и преградил путь: — Стой-ринс-вальд-и-не-дви-гай-ся, — высокий женский голос властно разлетелся по залу и отразился от зеркал. Ринсвальд? Так его никто давно уже не называл. И этот голос! Рин переключил внимание и развернулся — и в тот же миг отшатнулся, увидев совсем близко рослую спортивную девушку с остекленевшими, неживыми глазами. Что-то в ней показалось Рину неожиданно знакомым. Почти притягательным. Тоби говорил о какой-то Клэр… Узнавание обрушилось подобно сходу лавины. Не может быть! Та самая Клэр, в которую он был почти влюблен! Ее появление никак не вписывалось в схему побега. Клэр здесь? Как? Почему? Давно? И что теперь делать? У Рина не было никаких рациональных ответов на эти вопросы, но он все равно их искал, боясь утратить последние иллюзии о людях, которые его окружали. Но чем дольше это продолжалось, тем явственней он чувствовал, как уходит драгоценное время. Тик-так. Секунды срывались, как бусины с разорванной нитки. Тик-так. Время падало под ноги, и на сопротивление Клэр его оставалось все меньше и меньше. Тик-так. Тикали часы внутри Рина и предсказывали беду. — О-той-ди-от-рин-сваль-да-то-би-ас-и-ляг-на-пол. Черная ненависть Клэр захлестнула сознание Тобиаса, застлала глаза красной пеленой. Слова, методично разделенные на слоги, били прицельно. Тобиас схватился за горло, пытаясь успокоить пульсирующую стигму. Приказ Клэр противоречил пружине симпатического резонанса с Рином, разрывал его изнутри. Тобиас снова занес руку для удара в грудину, но тут почувствовал, как теплые дрожащие пальцы Рина перехватили его кулак, как сам Рин вжался в него всем телом — если он ударит, то ударит по Рину, не по себе. — Доверься мне, — зашуршал где-то совсем рядом голос Рина, пробиваясь к сознанию словно через слой старых газет, и Тобиас доверил себя ему всего без остатка. — Тоби мой, — бросил Рин в лицо Клэр, — никто из вас больше никогда не сможет ему ничего приказывать. И что-то произошло. Словно Непространство согласилось с Рином и встало на его сторону. Просочилось через стигму Тобиаса как импульс, похожий на прикосновение чего-то неощутимого, но значительного, ошеломляющего как своим явлением, так и исчезновением. Распрямляя сгорбленную спину, расправляя напряженные плечи, активируя в мозге те невидимые нейронный связи, которые отвечают за интуицию и ориентацию в пространстве. Такого действия Непространства Тобиас никогда не испытывал. Но зато теперь, с ясностью, с который любой человек распознает истинное и неизбежное, он понял, что нужно сделать, чтобы построить новый духовный мост, на этот раз не между людьми, но между моментами времени. Не обращая больше на Клэр никакого внимания, словно она больше для него не существует и не может причинить зла, он попросил Рина: — Подумай о том месте и том времени, которое можно определить, как точку невозврата в наших с тобой отношениях. Я тоже подумаю о таком месте и времени. Если наши мысли совпадут, нан-шубмом потянет нас, как иголка тянет за собой нитку, вперед по временному шву, и мы переместимся туда, где в прошлом наши эмоции, чувства и поступки определили наше будущее. «А если нет?» — хотел спросить Рин, но решил, что лучше пусть неуверенность останется в прошлом, кивнул и тут же представил Чампино. Тобиас же представил, как над самой его головой проплыл серый в отсветах дня кит с двумя огромными крыльями, набрал в легкие сладкого от скошенных стеблей сочной травы воздуха, в котором чувствовалась едва заметная нота авиационного керосина. Решил для себя, что именно в этот момент их жизни невысказанные чувства позволили им стать вместе чем-то большим, чем каждый из них был по до этого по отдельности. Продекламировал, как актер на сцене, проживший свою жизнь только ради этого момента: «Расколотые отражения друг друга едины… ». В воздухе образовалась сложная звуковая волна Ано, поплыла, словно круги на воде, окружила Рина. Продолжение нан-шуб загудело в его голове турбинами ново-зеландского грузового самолета, требуя выхода. Рин тягуче выдохнул: «… в удвоенном вздохе в двух местах одновременно». Созвучия их голосов переплелись, проросли друг в друга, толкнули звуковую волну в сторону зеркальной глади — и та, наподобие мяча, точно попала в центр, словно в пустую корзину, раскрыла кирпичики бытия между прошлым и будущим. Спираль синхронизации, свернувшаяся внутри Тобиаса и Рина, раскрутилась, дернула. Время потеряло смысл. Но прежде чем зеркало затуманилось их отражения исчезли, в поле зрения Рина попало дуло пистолета, тускло блеснувшего в луче солнца. Оно было наведенного точно Тобиасу в грудь. И отверстие показалось Рину оком дохлой птицы. Рин хотел закричать, но туман заполнил легкие, ватная тишина духовного моста окутала тело, отсекая от отчаянного крика Клэр, от причитаний Никколо, от злобной ругани бегущей из дома подмоги. А потом сзади раздались один за другим два быстрых глухих хлопка — по одному на каждый удар их с Тобиасом сердец.