О тонкостях парного дыхания на Ано

«Чем глубже ты погружаешься в Дыхание,

тем меньше оно становится твоим инструментом,

тем больше ты становишься его вратами и руслом».

Ричард Морган

Рин двигался наугад в разрежённых тенях Непространства бок о бок с Тоби. Ватный туман, в который бросило их нам-шуб, быстро загустел, и переход стал похож на короткий заплыв в битом стекле. В конце их ждал запах железной дороги и низкий звук мощных моторов, заполнивший небо где-то на высоте. Вытерев рукавом слезящиеся глаза, Рин отдышался и постарался понять, куда же их привело Дыхание. Пространство вокруг было похоже на запущенный сад, в котором скрылся от посторонних глаз одноэтажный дом, окутанный плющом, словно шалью. Рин расслабился и счастливо выдохнул: Чампино! Попытался передать свою радость напрямую Тоби, но симпатический резонанс дал сбой. Тогда Рин заговорил, хотя речь теперь казалась чудовищно медленной: — Старый дом в Чампино! Супер. Кажется, внутри никого нет. Ну и ладно. Может, хозяева оставили ключ под ковриком для случайных гостей! Тогда можно будет погреться внутри, зарядить телефон, позвонить Лу! Вместо ответа Тоби кашлянул. Что-то в этом коротком кашле испугало. — Тоби! Рин обернулся и увидел, как Тоби тяжело оседает в траву — его коса расплелась и волосы лунной тяжелой волной расплескались по плечам, на шерстяной кофте альпийской вязки расползалось красное пятно. Откуда? Рин вспомнил про дуло пистолета, про то, что в момент перехода его настигли два странных звука, которые он принял за схлопывание пространства. Сложил два и два и похолодел от ужаса: — Она в тебя стреляла?! Не поверил собственному выводу. Клэр не могла выстрелить в человека! Это же Клэр! Гуманистка и дочь гуманиста! — Она в тебя стреляла! — повторил Рин потрясенно, потом взял себя в руки, ведь сделанного не вернешь, сейчас надо думать о том, как исправить ситуацию. — Не двигайся, Тоби. Я открою дом. Наверняка там есть телефон. И аптечка. Позвоним 009. Рин бросился к двери, топча растущую вокруг крыльца лаванду, обшарил все вокруг в поисках ключа. Не нашел. Несколько раз с досадой ударил кулаком в деревянную обшивку и снова почувствовал себя беспомощным. Со всех ног побежал обратно, споткнулся о какой-то корень, ноги бессильно разъехались, и к Тоби он дополз уже на карачках, подсунул одну руку ему под спину — липко, горячо, — провел другой по ставшему ледяным лбу, разгладил пальцами глубоко залегшую морщину: — Тоби! Тот часто дышал, но не позволял себе даже намека на жалобу. Рин развернул синхронизацию, но она, как обоюдоострый нож, пронизала острой болью, от которой Рин чуть не подавился одной единственной мыслью: «Дачтожемнетеперьделатьчтомнеделатьчтомнеделать». Ее пулеметную очередь перебил голос Тоби: — Я что-то не учел, Рин, не почуял угрозы. — Сам Тоби боли почти не чувствовал, но ему было зябко и как-то неловко за то, что все так бездарно заканчивалось. — Прости, — говорить становилось все труднее, Тоби слизнул струйку крови в уголке рта: — Прости, что подвел. Рин заплакал так, как не плакал с самого детства: — Это не т-ты подвел! Это я! Я в-видел п-пистолет. Видел… и решил, что она только пугает. Что она никогда не… У меня до сих пор в голове не укладывается… Эй! Эй! Не вздумай отключаться! Не вздумай меня снова бросать! — В носу у Рина свербело, а слезы оставляли соленый след на языке. Он видел, как сила и ясность медленно покидали глаза Тоби, они становились пронзительно пустыми, все больше похожими на стеклянные кругляки, по которым пробегала охровая рябь. Страшное мгновение понимания, что повреждения могут быть необратимы ударило Рина в солнечное сплетение, но пробудило не отчаяние, а совершенно новую топографию чувств. Она приводит к чрезвычайной ясности мысли и чрезвычайной решительности. К черту все предостережения Ривайена о том, что между сеансами лечебного Ано надо делать долгие паузы. Пауза для Тоби станет смертельной. И Рин видел только один способ обмануть смерть — проверить способ, который пришел ему на ум, пока он долгими часами под присмотром Ривайена препарировал лягушек и пытался вылечить растерзанных лисами кур. Ривайен на практике показал ему, что души умирают не так быстро, как тела, что между смертью одних и других образуется зазор в несколько часов, потому что все, что живо или было живым, восприимчиво к Дыханию и симпатическому резонансу, умеет создавать свой болевой резерв, и это происходит на уровне инстинктов. Именно в этот резерва Рин иногда пытался соскальзывать, чтобы в нем, как в Непространстве, перешить реальность на новый манер, исцеляя и восстанавливая. Вот только у него никогда не получалось! Но сейчас этот ни разу не сработавший на практике способ остался единственным доступным инструментом. Жизненно важным. Рин сглатывает заикание и слезы: — Тоби! — позвал, тяжело дыша, — Тоби! Послушай меня. Тебя ведь Ривайен тоже учил пространству болевого резерва? Ты можешь уйти в него и дать мне немного времени? Моргни, если можешь! Тобиас моргнул, и Рин, отринув сомнения, с надеждой на удачу, взглядом вцепился в глаза Тобиаса, как в разбитое зеркало, зашептал на Ано не глифы, но мольбы какому-то давно исчезнувшему богу, сожмурился, чтобы сузить фокус зрения. Сильнее, еще сильнее, от усердия прижал язык к верхнему небу и вошел в сознание Тоби, как хирургический нож, по пути наименьшего сопротивления, впитал в себя болевой шок, потерял кожу, потерял себя — стал чем-то иным, летучей субстанцией, помчался вперед, преодолеваю невероятно сильные вибрации, похожие на струи погребального ветра. Когда внезапно остановился, в доступном для человеческого зрения спектре увидел сгусток образов, похожий на яркий и многомерный фламбоян. С ветвей, подобно цветам, спускались быстро выцветающие гирлянды паучьих букв. Рин легонько коснулся одной из гирлянд, она качнулась, задела соседнюю, та, в свою очередь, передала импульс дальше, одно раскачивание потянуло за собой следующее, создавая уходящую ввысь непрерывную цепочку, звенящую ассоциациями и образами, чувствами и мыслями. Оставленный двумя прицельными выстрелами черный провал прерывал ее где-то посередине. Над провалом чужеродной химерой, подпитываемая Непространством мерцая, парила стигма. Такая же концентрированная, сильная и осмысленная, как фламбоян. Ее тонкие эфирные нити-корни уходили за пределы болевого резерва и терялись где-то в теле Тобиаса. Рин заморгал, ослепленный и озадаченный — это было как вступить в игру и вдруг обнаружить, что правила гораздо сложнее, чем он себе представлял. Однако игра была в самом разгаре и он был в самом ее центре. Отступать было некуда. «Непространство нам не враг. Мы любим Ано и Ано любит нас!» — подумал Рин за себя и за Тобиаса, и, подобно шаману, манипулирующему духами воздуха с помощью пальцев, заставил многочисленные нити-корни стигмы прийти в движение. Схватил. Они, вырываясь, хлестнули его, обожгли, как обжигает бедуина песчаная буря. Рин перехватил сильнее, сжал, наложил на пульсирующий провал, Между двумя ничтожно малыми мгновениями ничего не происходило, а потом эфирные нити стянули края провала. Но этого было мало. Рин понимал это какой-то атавистической пробудившейся от тысячелетней спячки частью своего мозга, которая досталась ему от Абхиджита. Вспоминая как выглядел фламбоян в дневниках Тобиаса, вспоминая разбросанные по студии Тоби палитры, Рин объединял свою нервную энергию с эфиром стигмы, нити-корни которой все еще сжимал в ладони, без слов, одной силой воли превратил все это в массу и свет, наложил на стянутые края провала, как художник накладывает новые краски на неудачный рисунок, переливчатые оттенки лунного сока и света звезд, цвета метелей и меди. Восстанавливая потоки мыслей и чувств Тобиаса, создавая на месте их разрыва что-то вроде сада для души Тобиаса. Обессиленный сделал шаг назад, чтобы оценить, что получилось. «Фламбоян» преобразился: передний его план ушел назад, изнутри возникли и заняли центральное место новые углы и узлы букв, более сложные, более симметричные. Изменилась и стигма. Она больше не парила чужеродной химерой, а была вплетена странным узором в ветви фламбояна. Рин разжал ладони и посмотрел на пузырившейся ожог от нитей-корней стигмы, который остался на воспаленной коже. Некоторое время он был четко виден, как островок, обрамленный морской пеной. Потом истончился, словно стерся из времени. В этот момент ощущение собственного тела и веса вернулось к Рину, и его с оглушающей внезапностью выбросило назад во внешний мир. Он снова стал реальным человеком, из плоти и крови, а не чем-то измененным эфиром Непространства. Вместо исчезающего абриса фламбояна увидел расширенные, неподвижные зрачки Тобиаса. Первой мыслью было, что все напрасно. Что ничего не получилось. Но потом Рин заметил бьющуюся жилку на виске. Хотел дотронуться, но обнаружил, что руки онемели, потому что все это время он впивался ногтями в грунт и траву. Тогда Рин губами дотянулся до виска и всхлипнул — жив! Лег рядом и посмотрел в небо на самолеты, сглатывая слезы. Взял Тоби за руку: — Все позади. Сейчас полежу тут с тобой немного, а потом посмотрю, может, получится открыть дверь в д-дом, — Рин говорил и дрожал всем телом то ли от немыслимых усилий, которые только что предпринял, то ли от адреналиновой лихорадки. Он не ел много часов, но не ощущал голода. Знал, что выложилась сверх предела, но пытался прогнать усталость.

***

Когда Тоби открывает глаза, судить о времени суток и о времени, которое он провел без сознания ему трудно. У него болит все, что только может болеть: легкие горят, конечности ноют, горло пересохло, глазам больно от света, и он не может понять дневной это свет или вечерний. Даже цветов он видеть не может — только силуэты и размытые формы. И он скорее чувствует, чем видит, что Рин от него уходит. Опять. Попытка пошевелиться, чтобы привлечь его внимение, ни к чему не приводит. Попытка вскинуть руку — тоже. Это простое мышечное усилие кажется совершенно недоступным. От нахлынувшего отчаяния Тоби приказал себе разжать зубы и позвать. Несколько раз из горла не выходило ни одного звука, потом голосовые связки сдались: — Ы-ы-ы, ы-н-н! Голос прозвучал глухо, но Рин услышал. Застыл на месте, метнулся назад, его дыхание обожгло переносицу: — Что, Тоби? Что? Ты в порядке? — Понял глупость этого вопроса. Тоби был явно не в порядке. Да и кто бы был? — Ты думал, что я тебя брошу? Нет! Я тут, я рядом, я просто пошел осмотреться, открыть дом. Надо туда перебираться, а то мы околеем к ночи. После этих слов нити синхронизации мягко, даже ласково окутали Тобиаса собой и свели на нет беспокойство. Мышцы лица расслабились, рваное дыхание стало ритмичным, хоть и неглубоким. — Отдыхай пока, — добавил Рин, с трудом поднялся и на негнущихся ногах поковылял сначала к дому, потом вдоль него. Вскоре обнаружился черный ход. Рин бросился на него как на амбразуру. Проржавевшие шурупы хлипкой двери выпали от первого же удара плечом. Дверь распахнулась настежь. Вот и хорошо. Рин, озираясь, прошагал по коридорчику к входной двери. Первое, что попалось ему на глаза в прихожей — фотография двух черноволосых девушек на фоне какой-то студенческой вечеринки. Рин застыл, не зная, что и подумать — он впервые в жизни ворвался в чужую собственность и собирался незаконно в ней расположиться. «Если приедут жандармы, или владельцы или и те, и другие — это будет чертовски правильно, а пока»… Рин нервными пальцами с третьей попытки открыл защелку и поспешил к Тобиасу.

***

Когда Рин подошел вплотную, Тобиас приподнялся на локтях. Его лицо больше не напоминало посмертную маску, даже торчащая во все стороны жесткая щетина показалась теперь уместной. Но по тому, как его кисти судорожно сжались в кулаки, как вздулись вены, Рин понял: ему все еще больно, но тело больше не ведет себя как парализованное — слушается, потому что лечение сделало свою работу. Ощутил чистое и глубокое удовлетворение. Рин сморгнул заново набежавшие слезы: — Ожил? Двигаться можешь? — Смогу. Со скрежетом и скрипом, — Тоби едва смог разжать челюсти, хоть и не показывал виду. — Люблю этот звук, — Рин то ли хохотнул, то ли всхлипнул, протянул руку: — Цепляйся за меня. Тобиас попытался вскинуть руку навстречу и охнул. Если от одного движения так паршиво, то что же будет, когда придется вставать? — Ну, — Рин втянул в себя едкий и приторно-тяжелый запах пота и крови, плотно висящий в воздухе, — поехали. Тоби напряг ноги, медленно выпрямился. Еще пара усилий, и они оба уже стояли, поддерживая друг друга, пошатываясь и стараясь не кувыркнуться назад. От перемены положения зажатые нервы освободились, кровообращение возобновилось и колючая проволока покалываний скрутила все тело. В этот момент Рин переплел пальцы Тоби со своими: — А теперь до двери. Шесть шагов наперегонки… Тоби с шумом выдохнул, но смеяться пока не получалось. Рин перенес вес тела вперед, вовлекая Тобиаса в движение, чувствуя, как тот теряет равновесие, как неуклюже и судорожно выбрасывает вперед ногу, как хватает воздух ртом, как с хрипом выпускает его обратно. Следующий шаг дался легче. Они оставили позади входную дверь. Тобиас налег рукой на стену неширокого коридора как на дополнительную опору. Еще пять шагов, и они ввалились в маленькую комнатку почти как нормальные, но очень усталые люди. Рин заозирался в поисках кресла, дивана, хоть чего-нибудь. Тобиас прислонился к стене, переводя дух: — Кровать встроенная. Вон там красный рычажок. Надо потянуть. Когда Рин опустил широкий матрас на рессорах, Тобиас рухнул на него — искать по дому сменную одежду не осталось сил, — сказал: — Одеяла наверняка в шкафу. Все так делают. На кухне поищи термостат. Надо включить отопление. Будем надеяться, что котел у них не дырявый. Минут через десять можно будет набрать воду, и я смогу смыть с себя всю эту вонь. — Нас поймают и посадят, — вздохнул Рин. — Хуже, чем у Сэма не может быть нигде, — ответил Тобиас надтреснутым голосом.

***

Рин оставил Тоби отдыхать, а сам помчался разбираться с отоплением и горячей водой. Душевая была такой же запущенной, как и весь дом, но зато в ней стояла самая настоящая чугунная ванна. Пузатая и покоцанная, она больше походила на малых размеров бассейн. Рин заткнул слив, разобрался в кранах, включил горячую воду, и старые трубы зашумели, наполняя дом жизнью. Порывшись в ящике под раковиной, он нашел упаковку одноразовых Venus — очень кстати! — зубные щетки и пасту, мягкую рукавицу и всякую банную ерунду. Открыл первый попавшийся флакон с жидкой пеной, он пах клубникой, на удивление, как в детстве. Налил пену на матовый носик широкого, гудящего под напором крана, посмотрел, как розовая вязкая струя смешивается с прозрачной, как тут же начинают образовываться пузыри и горкой растут прямо на глазах. Прежде чем вернуться к Тобиасу, заглянул на кухню, поискать что-нибудь сладкое, наполнил высокий стакан нашедшейся выдохшейся колой. Тобиас выпил все одним большим глотком. Отдал стакан Рину: — Спасибо. — Вот уж не за что. Ванна готова. Кофе в постель — позже.

***

В ванной комнате Рин смотрел, как Тобиас позволяет пропитанной кровью кофте и чужим джинсам упасть на кафельный пол, как по очереди перекидывает ноги через чугунный край, придерживаясь за сине-зеленые квадраты кафельной плитки. Хотел отвести взгляд от левой лопатки, под которой были видны две затянувшиеся раны, похожие на два злых плевка. Хотел и не смог. Подумал: «Эти новые стигмы нам останутся на долгую память». — Паршиво выгляжу? — спросил Тобиас, неуверенно оглянувшись. — Нормально выглядишь… — Рин залился краской до корней волос, торопливо наклонился закрыть краны, но все равно умудрился зыркнуть на то место, где топорщилось мужское достоинство Тоби, увидел начинающуюся эрекцию, которая выглядела как новое, прекрасное будущее, и от которой стало горячо и сладко внизу живота. Широко улыбнувшись, добавил: — Только голову надо помыть. Разрешишь? — Ладно, — и Тобиас осторожно погрузился в гору белой пены, оставив острые колени доминировать над клубничным Эверестом. — Тогда я сейчас выкину твою испорченную одежду в мусорку — я видел во дворе — и вернусь. Я быстро. Одна нога здесь — друга там.

***

Вода была горячей, Тобиас блаженно закрыл глаза и выпустил часть накопившегося напряжения случайным звуком, который постарался сделать не походим на стон. Расслабился и прислушался к своему телу. В спине все еще ощущались фантомные боли, мышцы неприятно тянуло, во рту ощущался неприятный привкус, но это было не все. Ощущались какие-то более глубокие изменения. Тобиас пробежался пальцами по кадыку. Метка Сэма не пульсировала, не давила, не чувствовалась чужеродной, но и неживой не чувствовалась тоже. Как будто теперь она существовала с ним в согласии и давала свое добро на то, чтобы все начать сначала. Тобиасу надо было бы задуматься, чем и как предстоит расплачиваться за такую возможность, потому что этот мир устроен так, что за все хорошее приходиться дорого платить, но он слишком устал, слишком ослабел, чтобы задумываться. Просто принял произошедшее безоговорочно, готовый позже заплатить любую цену. И даже вопрос «но как?!» не очень волновал его в этот момент. Но он все-таки задал его, когда Рин вернулся в ванную, почувствовав его желание похвастаться. Рин надвинул на глаза намокшие волосы и попытался спрятаться за пронзительно-будничным тоном: — Я импровизировал. Наверное, Ривайен бы это не одобрил. Но мне было не до анализа рисков. И не жалею. Теперь ты свободен. Тобиас не стал добиваться более детального ответа — они разберутся с этим позже, когда будут синхронизированы — расслабленно погрузился в клубничную пену, а Рин взгромоздился на широкий бортик, как на насест, и некоторое время наблюдал, как Тобиас оттаивает и преображается. Заостренные черты смягчались, кожа, впитывая горячий пар и безопасность, розовела и больше не казалась ломкой. Даже линии напряжения на лбу разгладились. Наконец-то перед ним снова был тот Тоби, по которому Рин так скучал, чьи черты искал в трещинках штукатурки на потолке, ловил в отражениях, воспроизводил по памяти неисчислимое количество раз. Сидеть сторонним наблюдателем и ничего не делать Рину тут же расхотелось, он вспомнил, что собирался помыть Тоби голову, переключил воду в смесителе на душ, открыл слив и попросил Тоби сесть, слегка наклонил ему голову вперед, направил струю на свалявшиеся волосы, попутно распутывая узлы, разложил серые пряди по спине и плечам. Под тяжестью мокрой шевелюры голова Тоби склонялась к выставленным торчком коленям, в конце концов он уперся в них лбом и совершенно расслабился. Ошметки непонятного цвета, пучки волос, размокшие струпья и прочие остатки подвала понеслись в канализацию. Рин густо полил вязким клубничным гелем на темечко, распенил, погрузил в шевелюру пятерню, жмакая густые волосы, промывая. Посветлевшие, они заскрипели под пальцами. Рин снова заткнул ванну, сказал: — Откидывайся на спину, — голос прозвучал хрипло, Рин прочистил горло. — Теперь буду мыть спереди. Тобиас захотел ответить что-то ласковое или насмешливое, но внезапно понял, что уже очень долго не дышит, втянул в себя запах клубники и юношеского пота, сощурился на старую лампочку под потолком, которая все омывала медовым светом, потом спросил: — Не надоело? — Что ты. Наоборот. — Рин нашел под водой правую ладонь Тобиаса, сжал ее, чтобы почувствовать никогда не сходящие мозоли от держателя для сангина, как в тот, теперь далекий, день их встречи на де Голля. Отпустил. С душевым шлангом в одной руке и мыльной пеной в другой начал методично и обстоятельно отчищать каждый сантиметр Тоби от времени, проведенного в школе Сэмюэля, смывая воспоминания о тех, кто касался этого тела в течение года. Чувствовал в этом какую-то ритуальную необходимость. Обводил ладонью и теплыми струями выставленную на обозрение линию ключиц, грудь с затвердевшими сосками, живот, убегающую вниз дорожку волос. Сосредоточился на ощущениях: под ложечкой возникло приятное томление, сердце забилось в смутном ожидании чего-то фееричного. Постепенно дыхание обоих изменилось, стало шумным и частым. Тобиас первым решил, что так дальше продолжаться не может. Всмотрелся в повзрослевшее лицо Рина: затуманенные, совершенно шальные глаза, слегка оттопыренная верхняя губа, яркая, капризная, с несколькими едва пробившимися волосками над ней, — скомандовал: — Ванна широкая. Залезай. Рин не заставил приглашать себя дважды, сбросил кроссовки, расстегнул рубашку, стянул одним махом и ее, и джинсы, и белье, неловко скользнул в горячую воду, прижался к Тобиному животу своим, — было неудобно! — развернулся, лег на спину. Тоби терпеливо ждал, пока Рин устроится, потом спрятал его в своих длинных руках и ногах, как в коконе, взял губами мочку уха, втянул, пососал, и Рин задрожал всем телом, покрылся мурашками. А Тобиас, не давая своим чувствам выйти из берегов, взял его член в руку, ощущая велюр кожи, сделал пару движений вверх-вниз. Рин ответил рваным и шумным вздохом, накрыл пальцы Тоби своими, чуть-чуть подрагивающими, сдавил сильнее, дав прочувствовать силу нажима, а потом запрокинул голову Тоби на грудь и позволил ему задать темп. Подставил себя, напряг ягодицы, плотно свел бедра… Тобиас не торопился — хотел запомнить. Все. Как дрожат веки Рина, как приходит в движение маленький, почти не заметный кадык, как ложатся потяжелевшими волнами волосы на плечи. Но Рин был нетерпеливым. Несколько раз толкнулся сам — секундой позже в руку Тоби ударила густая сперма, а по телу Рина прошла сильная конвульсия. Тоби замер, вжавшись в Рина всем собой, а потом беззвучно выдохнул куда-то между его шеей и затылком: «Люблю тебя».

***

После ванной, завернутые в полотенца словно римские патриции, перекусили чипсами и тунцом, нашедшимися в кухонном шкафу, потом перебрались в постель. Рин заснул моментально, а Тоби всю ночь зависал между странным сном и реальностью. Он видел фламбоян и Рина рядом. И никак не мог определиться, снится это ему или нет. Когда утренний свет, будто пугливое живое существо, забился в глаза и прогнал дрему, то первое, что Тоби почувствовал, на этот раз точно в реальности, была близость Рина — его дыхание грело ему лицо. Тобиас, испытывая пьянящее счастье, погладил темные волосы, — они были мягкими и послушными под его рукой, — под одеялами нашел и погладил острые позвонки, едва касаясь легкого пушка на пояснице, дотянулся до ягодиц и остановился. — Привет! — проснулся Рин и тут же придвинулся к Тобиасу вплотную, — Дела еще не очень, да? — Привет, — ответил Тобиас, — Все отлично, — где-то в районе живота в Рина уперся возбужденный член. — М? — улыбнулся Рин и тут же возбудился сам, а Тобиас прошептал ему в самое ухо: — Я очень, очень тебя хочу и очень боюсь, что налажаю. Что все испорчу. Что тебе не будет со мной хорошо. — Мне кажется, что этот этап мы уже проходили, — сдавлено шепнул Рин, прикусив большой палец Тобиаса, который рассеяно скользил по его зацелованной нижней губе посмотрел полным доверия и желания взглядом: — Ты обещал мне это, когда все закончится. Пора выполнять обещания. Голос Рина отдался в Тобиасе эхом и доставил такое же наслаждение, как физическая близость. Тобиас выпростал себя из одеял, смял Рина в объятиях, потом перевернул на живот, слега вздернул, поставил на колени. Когда ягодицы послушно разошлись под его руками в стороны, он запустил пальцы в расщелину, чуть натянул влажную кожу, впитывая в себя едва заметную пульсацию. Рин судорожно всхлипнул, растаял как воск, одурманенный и возбужденный прикосновениями. Его анус легко промялся, принимая сначала пальцы Тоби, а потом и его самого, вызывая почти электрический шок у обоих. Тобиас начал двигаться, медленно, осторожно, поддерживая член рукой и не позволяя ему входить в самую глубину. Рину казалось, что он — один оголенный нерв или провод, что если Тобиас продолжит нежничать, то случится короткое замыкание или маленькая смерть, поэтому Рин сам резко двинул бедрами, вдохнул-выдохнул и задвигался быстрыми толчками, ловя ощущения острые и сильные, нескромно поскуливал, весь во власти Тобиаса, а Тобиас в его. Тобиас понял, задвигался резче, грубее, проникая в Рина глубже и с полной амплитудой. От каждого толчка Рин терял себя, улетал на крышу мира, где пытался заполнить сжавшиеся легкие глотком разряженного воздуха, был некоторое время соткан из этих толчков, из взаимных движений, которые пронизывали их обоих как нити. Сшивали. Делали едиными без всякой синхронизации. Вдруг движения прекратились: — Рин, тебе нужна передышка! Его ставший необычно низким голом резонировал в Рине, и тот запротестовал, захлебываясь желанием и слюной: — Тоби, нет… Тоби… пожалуйста… Тоби, Тоби, Тоби! — Хорошо, — Тоби послушно сделал еще одно движение, и Рин брызнул на простыни липким. Не дав себе передохнуть, снялся с горячего напряженного члена, развернулся, толкнул Тобиаса на одеяла: — Теперь ты! Сел сверху, снова впуская член в себя, задвигал бедрами верх-вниз, вперед-назад, раскачиваясь как на качелях, отстраняясь от саднящей боли и непривычной наполненности прямой кишки, не позволяя неприятным ощущениям перетечь из него в Тобиаса. Концентрировался только на приятном. На том, как необыкновенно красив Тобиас в этот момент, словно вся сила, спящая в нем, пробудилась и подсветила изнутри тонкую кожу, заострившиеся скулы, напряженную пульсирующую венку над правой бровью. Зрелище ошеломляло настолько, что Рин переставал существовать отдельно от этой красоты, которую отвоевал у Сэма и у смерти. — Сейчас, — Тобиас мучительно сдвинул брови к переносице, и Рин почувствовал внутри себя горячую струю, почувствовал, как силы покидают его вместе с новой порцией своей собственной спермы, всхлипнул, соскользнул в Тобины объятия, чтобы только восстановить дыхание, только на минутку закрыть глаза и провалился в сон.

***

Рин проснулся от того, что желудок в полный голос заявил о голоде, за окном уже темнело — день заканчивался. Если б он мог, он остался бы навсегда в этой неразберихе света и мрака. Но так не получалось. Тобиас сидел рядом на кровати, одетый в заимствованные в шкафах яркие, вышедшие из моды лет десять назад розовые габардиновые брюки и цветастый свитер в широким горлом: — Нужно возвращаться в Нагорную. Рин прыснул — ничего не смог с собой поделать. Тобиас дал ему просмеяться: — Я нашел в комоде немного денег — хватит, чтобы добраться до дома. И вот это, — показал внушительную пачку лотерейных билетов. Видимо хозяйки дома не только регулярно инвестировали деньги в удачу, но еще вели своим инвестициям тщательный учет. — Да тут из больше сотни! — скользнул по пачке взглядом Рин и потянулся за рубашкой, которую Тобиас вместе с джинсами и нижним бельем аккуратно разложил на одеяле. — Интересно, сколько раз они выигрывали. — Интересно другое. На всех билетах зачеркнуты одни и те же цифра: 1,11, 21, 7, 17. Теперь я знаю, как отблагодарить женщин за гостеприимство и за тот бардак, которым мы им оставим. — Ты хочешь подделать результаты лотереи? — с интересом спросил Рин, натягивая брюки. — Зачем подделывать? Уж если мы смогли справиться с дверью в подвал, наверняка сможем сделать так, чтобы из барабана выпали нужные цифры, — и Тобиас протянул Рину белую куртку на искусственном меху. В ответ на недоуменный взгляд пожал плечами: — Не мне же одному выглядеть, как травести.

***

Новость о том, что Тобиас и Рин вышли из такси у центрального входа, несется по Нагорной от одного к другому, как столбик пыли по дороге. Вот они поднимаются в кабинет Ривайена: не медленно и не быстро, не прячась и не выставляя себя напоказ. В походке, в наклонах головы, в отмашке рук нет никакого напряжения. Так идут те, кто чувствует себя в этой школе, в этой стране, в этом мире как дома и в безопасности. Ривайен ждет и нервно передергивает плечами. Совесть неприятно ворочается и напоминает о прошлом. Некоторые вещи невозможно вытравить из памяти, как бы ни старался. Лу осторожно берет руки Ривайена в свои: — Рив, не волнуйся так. Все уже позади. Тулку, парящий над книгами, хитро улыбается, словно всегда знал, чем закончится история Ривайена. Лиззи в углу немного ревниво кивает. В кои-то веки она тоже согласна с Лу. Ривайен замечает на ее пальце одинокое тусклое кольцо с вязью паучьих букв. То самое, которое привез ей из Тибета. То самое, которое он успел надеть на палец Тобиаса. То самое, которое пропало с его пальца в ту единственную ужасную ночь, когда Ривайен вынудил сына Лиззи к близости. Оскомина стыда наполняет рот — Ривайен знает, что это его кара и покорно принимает наказание. Мальчики заходят молча, не разговаривают друг с другом, но у Ривайена такое ощущение, что они в постоянном диалоге. Такое бывает только между теми, у кого появляются парные стигмы. Ривайен прищуривается, чтобы быть уверенным. Его тренированное зрение, заточенное на мир Ано, ищет стигму у Тобиаса на шее, но там только слабый след от искусственной стигмы Сэма. Ищет стигму у Рина — и не находит тоже. Интуитивно он смотрит шире и видит нечто большее. Непространство мерцающим нереальным куполом присутствует над мальчиками, сливаясь с хороводом пылинок, и одновременно не присутствует вовсе. Эта аномалия. Она сулит новый поворот в жизни, и Ривайен озабоченно поправляет круглые очки.