О тонкостях парного дыхания на Ано

Вот в чем беда с близкими родственниками. Как врачи-извращенцы, они знают, где самые больные места. Рой Арунда

Когда Тобиас ушел, усталость навалилась на Рина, как подушка на лицо. Он поднялся к себе и упал на кровать, чтобы все обдумать. Сначала поразмыслил о завещании. Сто пятьдесят тысяч евро — это изрядная сумма. Это было больше, чем просто деньги. Это дверь в другую жизнь, за которой, само собой, его ждали новые ссоры с матерью, но еще там подразумевались защита от многих неприятностей и самое главное — независимость. Рин оглядел свои потрепанные джинсы — в некоторых местах ткань протерлась до основы; оттянул края свитера, которые уже замахрились, а раньше он этого не замечал. В ближайшем будущем у него появится возможность все поправить. Он сможет купить пару новых приличных шмоток, новые программы на комп, новый телефон, съездить куда-нибудь на выходные, пригласить Клэр в ресторан. От этих приятных мыслей сердце забилось чуть быстрее, но вслед за приятными пришли мысли прагматичные. Рину стало любопытно, как вступление в наследство будет происходить практически. Один только список затребованных нотариальной конторой документов вызывал беспокойство. А еще был отдельный список на открытие банковского счета. А еще надо было составить заявление в налоговую службу… Дальше о завещании и наследстве думать стало скучно, и Рин с дел житейских переключился на размышления о Тобиасе. В груди появилось странное новое чувство, невыразительное и сложное одновременно, намеченное контурами. Рин принялся расцвечивать его полувоображаемыми надеждами, за которые ему было немножко стыдно и которые едва ли имели право на существование. Не заметил, как эти надежды утянули его в чудесный, чистый, правильный сон. Проснулся он рано и счастливым. От его вчерашнего малодушия и раздрая не осталось и следа — в точности как обещал ему накануне Тобиас. По пути в ванную Рин проверил дверь в комнату матери — закрыта. Вернулся к себе, что-то на себя надел вместо пижамы. Спускаясь, заметил в зале на паркете отпечаток от ботинка Тобиаса, который в утреннем свете показался каким-то странным и чужеродным. Рин поспешил в кладовку за половой тряпкой. Быстро намочил ее, быстро, пока мать не спустилась завтракать, вытер след: копоть, сухая трава, частички золотистого металла. Что-то во всем этом его насторожило, но он не придал мимолетной тревоге значения. Просто грязь, подсохшая, тяжелая. Вымыл руки и отправился к кофемашине. Пока готовился черный американо, Рин смешал хлопья с греческим йогуртом, взял чашку и уселся завтракать. Отпил кофе, достал телефон, собираясь написать смс-ку Клэр. Поликарбонат лег в ладонь так же неудобно, как несколько часов назад в нее лег пистолет для пирсинга. Тот же поликарбонат, только прозрачный, тот же вес, только по другому распределенный. Рин согнул руку в локте, представил, что прокалывает ухо Клэр. «Пфф». Совсем не тот эффект. А если сегодня вечером, когда они вместе пойдут в ее клуб стендовой стрельбы, он поцелует ее? Будет ли эффект таким же, как от поцелуя Тобиаса? Рин пожевал хлопья, посмаковал воспоминания о поцелуе. Потом, без всякой связи, в его голове стали всплывать мелочи, которым вчера он не придал значения, но которые сегодня казались важными. Вот капелька крови на пальцах после прокола второй мочки. Вот Тобиас поморщился, вставая с колен. Вот его глаза стали бездомными и больными, когда Рин отдавал ему ключ. Вот он поберег левую руку, открывая приложения убера. Кровь-боль-усталость-рука-грязь. А еще ученики, про которых он упомянул. Ученики, словно упавшие с неба посреди огромного города. Откуда они взялись? Если только… И тут в голове у Рина словно хлопушка разорвалась. Если только это были совсем не ученики, а кто-то типа «Скромных». Кто-то настолько же долбанутый на всю голову, кто готов был устроить дикий файтинг в людном месте. На уровне спинного мозга, Рин почувствовал, как зверь чувствует облаву, что недалек от истины. Вот откуда все эти разговоры о безопасности. Вот откуда эта странная идея пирсинга, вот отчего Тобиас хотел быть уверен, что сумеет вовремя вмешаться, если случиться нападение на Рина. Рина накрыла теплая волна признательности. Прежде чем отправить смс-ку Клэр он решил позвонить Тоби и узнать как у него дела. Так ведь должны поступать друзья? Улыбнувшись, Рин нажал на быстрый набор. Абонент вне зоны доступа. Черт! И благодушное настроение развеялось в одночасье. А что если все не так? Что если эти свалившиеся с неба «ученики» просто дали Тобиасу передышку, чтобы продолжить файтинг ночью? Это объясняет почему Тобиас так торопился. Один против двоих. Как минимум. И все потому, что Рин отказался от Дыхания. Рин вдруг стало не до Клэр, из его головы совершенно вылетело, что она будет его ждать у входа на стрельбище, что надо ей позвонить или хотя бы сбросить сообщение в WhatsApp. Схватив куртку, он сунул ноги в кроссовки, забыв про носки, на автобусной останове опомнился — в субботнее утро, больше похожее на хмурые сумерки, транспорта не дождешься, вбил в Гугл адрес, который помнил еще с регистрации на фестивале, и переулками побежал что есть мочи к дому Тобиаса, позволив эмоциям взять верх над здравым смыслом, не задумываясь о том, что случится, если он окажется с нападавшими нос к носу. Он просто даже не представлял, что может оставить Тобиаса одного в такой ситуации. Вспорхнув по деревянной лестнице вверх, Рин отдышался, занес ладонь, чтобы забарабанить в дверь, но та неожиданно открылась сама, и на пороге появился заспанный парень бандитского вида в блондинистых косичках, с мусорным пакетом в одной руке и сломанным стулом — в другой. Уши бандита скрывали толстые наушники, из них почти неслышно гудели басы. У Рина в голове пронеслось: это один из тех гадов, что повредил Тоби руку! Почему у него в руке обломки? Они что? Устроили у Тоби погром? Может сразу же позвонить в полицию? Угрожающий шепот прервал галоп его мыслей, проник прямо в ухо Рина: «Чё стоишь на пути? Отвали отсюда, если не хочешь, чтобы я тебе чирьев на видных и невидных местах наговорил». Рин поперхнулся от такой грубости и у него больше не осталось никаких сомнений — эти бандиты завладели квартирой Тобиаса и держат его в заложниках; теребя заусенцы на больших пальцах, Рин набрался смелости: — Отпустите его и уходите. У меня скоро будут деньги (черт с ними со шмотками, с поездками, с телефонами, они и на пенсию отца проживут!) Я вам заплачу. Сколько скажите, столько и заплачу. Парень снял наушники, оставив их болтаться на шее на манер ожерелья: — Чё сказал? Упож енм йулецоп, если ты думаешь, что я меня можно купить. Рин насупился, соображая, что ему только что сказали, потом сообразил, и насупился еще больше. Отвечать не стал. Что на такое можно ответить? Только пожал плечами, превратив бегущую между лопатками предательскую дрожь в жест неопределенности. — Эй, погодь-ка, — В глазах бандита что-то зажглось, он измерил Рина сосредоточенным взглядом, опустил обломки стула и туго набитый мусором пластик между ног, вытащил айфон будто из воздуха, повернул его к Рину, приглашая посмотреть: на экране заиграла запись бурлящего насилием поединка против «Скромных». Парень то ли улыбнулся, то ли угрожающе оскалился: — Это ты? Рин? Отпираться было бессмысленно, Рин кивнул: — Я, — и отступил, задумавшись над тем, что сейчас произойдет. Нападет ли «бандит» на него без предупреждения или произнесет открывающий глиф? И что тогда делать с зароком не применять Ано против людей? «Как же я вляпался!» — подумал Рин и приказал себе не зажмуриваться. — А на экране ты не такой малорослик, как в жизни. Вот я тебя и не признал. А я Юра, — неожиданно миролюбиво представился бандит. Кивнул на дверь, — А там внутри Бека. Тебе лучше запомнить наши имена. — Почему? — тупо спросил Рин. — Потому что придется постоянно вот так сталкиваться в дверях, идиот. Нам тут год тусить. — Год?! — Рин больше ничего не понимал. — А то и больше. Чтобы научиться тому, что белоголовый нам вчера показал, надо год как минимум. Даже если сотрем себе все яйца от усердия, быстрее не выйдет. Он назвал это долгосрочной стажировкой. — Стажировкой? — Рин никуда не мог деть с лица потрясенное выражение: — В смысли, вы — … ученики? (было вырвавшееся «не бандиты?» он сглотнул вместе со скопившейся во рту слюной.) — Ну, можно сказать и так. Хотя, ученики — это как-то мягко. Ученики — это те, кто за партами сидят, а не те, кто оставляют учителя в бинтах, анальгетиках и с разбитой мебелью. Было в этом бандитском ученике по имени Юра что-то такое, что располагало к себе, внушало симпатию и уверенность в себе. — Значит вы в курсе, что вывихнули ему руку! — Осмелел Рин (все-таки он правильно почувствовал — Тобиас вчера действительно дрался и действительно повредил руку), и его начало распирать от собственной проницательности. — Ага, вывихнули и крови немножко подпустили. Так он тоже в долгу не остался, будь уверен. Такой злющий был. Зверь. Да ты не переживай. Когда схлеснешься с кем-нибудь, обязательно что-то такое случается. «Дышащий должен уметь терпеть боль», — Юра кого-то смешно сымитировал, — Круто же. Да ты за его руку не переживай. Рука — это ерунда по сравнению со спиной. Ты его спину видел? Там сплошные шрамы. — Подожди, я не понял. Вы ему кожу со спины содрали? — Да не мы. Ривайен. Еще в Нагорной во время тренировок. Я ж те говорю — дышащий должен уметь терпеть боль. Ривайена слова. Его кредо. Это кредо он на Тоби кнутом высек. Так что одна вывихнутая рука и пара царапин ему настроения не испортят. А где тут, кстати, у вас мусорные баки? Этого «у вас» почему-то здорово подняло Рину настроение. — У нас баки там же, где у всех, — хмыкнул он, стараясь отвечать в такой же наглой манере (Рин пробегал между этих самых баков пять минут назад.) Пошли покажу, — по пути за угол наконец задал самый главный свой вопрос: — То есть с Тоби сейчас все хорошо? — А я почем знаю? — Юра забросил мешок в черный бак, стул поставил рядом с желтым. — Он нам не папаша, чтобы беспокоиться хорошо с ним все или не хорошо. Он шлялся где-то до полуночи. Пришел и закрылся в ванной. До сих пор там отмокает. И не пускает нас умываться. А что мы такого у него не видели, чтобы нас не пускать? — То есть вы друг друга хорошо знаете? — Рин остановился посреди лестница от неожиданного открытия. — Ну тык. В Нагорной же вместе росли. Только меня в отличии от Тоби Ривайен кнутом не тренировал. Рин вспомнил портрет красивого человека в очках с рекой белых волос. Чуть не хлопнул себя по лбу: «Ривайен!» Как же он мог забыть! Хотя, что в этом такого уж странного? Имя, найденное летом в Интернете, легко затерялось среди всех новых имен, лиц и событий, которые успели произойти с Рином за эти полгода. Вместе и именем затерялось и данное обещание. Щеки Рина вспыхнули румянцем стыда — Сэм учил его держать данные обещания. Оттого что Ривайен ни разу не позвонил, не напомнил о себе и не упрекнул, стало только хуже. Рин достал айфон, порылся в контактах, глубоко вздохнул и скрепя сердце отправил Ривайену номер Тобиаса. После рассказа о кнуте и шрамах этот человек больше не казался Рину красивым, возможно и номер Тобиаса не нужно было ему отправлять, но обещание есть обещание. Пока Рин прятал телефон обратно в карман, Юра распахнул дверь: — Давай проходи. И не пугайся. Квартира Тобиаса оказалось переделанной студией, почти без мебели, но зато со сквозняками. Встретила она Рина медицинскими запахами, развалами бинтов, компрессов, примочек, опрокинутым на листы ватмана пол-литровым флаконом бетадина. На полу был разложен надувной матрас — на нем две подушки, два пледа. На матрасе лежал качок с полотенцем на голове и отсутствием всякого полотенца вокруг бедер. Бека. Рин торопливо отвел взгляд от бедер, скользнул им по ввалившимся щекам качка, где, как грибок, расползалась щетина. Качек почувствовал на себе чужой взгляд, убрал с головы полотенце. Сел. Рин потупился, кивнул: — Привет. У вас тут общага. Мило. — Это Рин. — Тут же разрядил обстановку Юра. — Кто? — Ну, Рин же. С видео. Против «Скромных». Тебе вчера не только яйца, но и память отбили? Бека пробуравил Рина глазами. Они были у него странные — словно спрессованы из серых, синих и карих искр. — Ага. Рин. — Закрытое, словно сейф, лицо Беки чуть приоткрылось дружелюбием, — Завтракать будешь? Рин, у которого живот от переживаний завязался тугим узлом, лучше бы сходил в туалет, чем сел за стол, все-таки спросил: — А Тобиас? — Слышишь, вода льется? Как только вся кончится — он и появится. Юрычка! Надо бы пиццу заказать. Я ужасно голодный. Пока ждали пиццу, Бека сполз с матраса, натянул на себя брюки и поставил в духовку противень с сосисками и хлебцами. Юра, пытаясь распространять вокруг себя атмосферу пофигизма, скользнул к кофемашине. Она, как голодный инопланетянин, разинула пасть навстречу капсулам, однако в первый раз выдала лишь пар, а во второй — расплавленные останки капсулы. С третьего раза воздух понемногу наполнился ароматом кофе, к которому примешивался запах выпечки. Звякнул таймер, сосиски переложили на блюдо, «ученики» принялись резать хлебцы на ломтики, намазывали на ломтики масло и джем, раскладывали готовое по тарелкам. В дверь позвонили, Бека открыл, деловито сунул крупную купюру хмурому мужику в кепке сети «Домино». Поставил большую горячую коробку на стол. Запахло сыром. — Тобиасу нравится, чтобы фастфуд б-был с настоящими приборами и настоящими стаканами, — стесняясь, заметил Рин и принялся расставлять разношерстные, но очень красивые тарелки, и раскладывать ножи, вилки и ложки. Когда закончил, Бека и Юра уставились на аккуратно накрытый стол и застыли, словно опасаясь нарушить совершенство. Рин нашел единственную чистую чашку, с сердечками и котиками, налил себе кофе; в этот момент в глубине студии что-то хлопнуло, Рин вздрогнул, обернулся. Тобиас стоял в дверном проеме, хмурился, спросил почти безразлично: — Что ты тут делаешь? — скрывая улыбку спросил Тобиас, Рин, подыгрывая, ткнул сердечками на чашке в сторону Юры и Беки, сказал: — Знакомлюсь с твоими стажерами, и на стол вот накрываю, — соврал: — Ужасно есть хочется. Позавтракаем? Усевшись, они все оказались рядом. Между Тобиасом и Рином вклинился Бека, оттянул на себя все внимание, после того, как поглотил почти всю пиццу в одного, увлекся рассуждениями о скорости грайма. Тобиас кивал в ответ на его импровизации и даже улыбался иногда уголками губ. Рин смотрел на них, неожиданно ревнуя. Дотронулся до Тобиаса. Легкое, ни к чему не обязывающее прикосновение. Пальцев к запястью. Подумал: сколько раз пальцы должны прикоснуться к коже, чтобы получилась любовь? — М? — повернул голову Тобиас. — Передай хлеб, пожалуйста. — Взял ломтик, помял. Следующие несколько минут никто больше не болтал, только ели. Молчание не было тягостным, скорее многозначным. Так молчат между собой люди, которые знают друг друга тысячу лет. Потом Юрася и Бека заговорили разом. Бека опять с Тобиасом. Юра с Рином. За разговором он впился зубами в сосиску, та лопнула, и горячий сок полился по подбородку; Юра вытер его ладонью, ладонь вытер о джинсы, громко и в самое ухо, как закадычному другу, принялся рассказывал Рину о том, что у него на пальцах пять солнечных стигм и у Беки их тоже пять, только на левой ноге, и когда они горят под кожей, это значит, что они с Бекой думают одну и ту же мысль. «Представляешь, какая крутотень?» Рин кивнул, добавил в кофе еще одну ложку сахара, посмотрел на часы — они показывали около двух после полудня, — послушал Юру, подождал, что еще расскажет Бека о своей любимой футбольной команде и о мечте победить на батл-фестивале, когда небрежно оставленный на середине стола телефон Тобиаса зажужжал. Рин рептильным мозгом почувствовал, что этот звонок все испортит, наивно понадеялся, что Тобиас не станет отвечать, но тот принял: — Слушаю. — Не бросай трубку. Если хочешь, поставь на громкую связь. В словах была заключена такая сила приказа, что Тобиас на секунду потерял контроль и почувствовал себя беззащитным. Столько лет прошло, а этот голос все еще имел над ним власть. Он послушался, включил громкую связь, но шевельнул желваками на скулах и чуть прикрыл глаза, чтобы Рин, который в этот момент смотрел на него в упор, не заметил, что его уносит гневом. — Вчера вечером погиб Лагос. Слова, произнесенные негромким, хорошо поставленным баритоном, замерли в ушах, перекрыли дыхание у всех присутствующих. Рин безошибочно узнал в говорящем Ривайена. Его голос невозможно было забыть. Тобиас почувствовал, как в желудке у него образовался камень: — Выплески? — Нет, люди. Нападение произошло в переходе между подвалами и паркингом. В мертвой зоне. Картинки практически нет. Тот, кто это сделал, очень хорошо знал помещение и расположение камер. В Совете уже выдвигают гипотезы. В них ты фигурируешь как вероятный подозреваемый. Тобиас как наяву увидел коридоры Института, подвалы, лабораторию; коротко, часто подышал, стараясь прочистить голову, взгляд у него сделался жестким и шершавым; он возразил: — Это был не я. В разговоре возникла пауза, потом Ривайен продолжил: — Они хотят провести полномасштабное обследование: под вопросом диагноз психопатии. Но это только предлог, чтобы закрыть тебя в больнице и начать исследовать твою искусственную стигму. Готовятся взломать тебя с помощью Ано. Возвращайся. Тобиас взглянул на притихших Юру и Беку, неожиданно широко улыбнулся им, в трубку сказал уже более уверенно: — Это был не я. У меня был… тренировочный бой с учениками Пэм. Есть два свидетеля и водитель убера в придачу. Я не вернусь, но могу переправить тебе доказательства. Снова возникла пауза, словно Ривайен что-то обдумывал. Снова прозвучало то же требование: — Возвращайся. Два свидетеля — это мало. Тобиас еле сдержал взрыв гнева и понял, что если Ривайен продолжит и дальше настаивать, то он просто-напросто разобьет телефон об пол и сменит не только номер, но и оператора связи. Процедил сквозь зубы: — Поздно. Ривайен шумно вздохнул. Там, где-то в недрах своего кабинета в Нагорной, он поправил очки и ощутил, как медленно разогревается кожа на плечах, на шее, как жар подступает к корням волос. Он знал это ощущение: оно появлялось, когда были упущены все шансы что-то исправить. Знал также, что в качестве компенсации, где-то к полуночи, он придумает глиф со значением «Поздно». Сказал все еще гневно дышащему в трубку Тобиасу: — Пришли мне номер «Убера». Свидетели — это ученики Пэм? Они там? С тобой? Юра и Бенедикт? Постарайся в ближайшее время никуда с ними не высовываться. Замрите, пока в Институте не восстановится баланс сил между благотворителями из «Ротари» и «Лайонс». Я направлю службу безопасности в нужном направлении, так чтобы волна репрессий пошла мимо вас. И будь на связи. Пожалуйста. В динамике раздались гудки, а Тобиас все продолжал стискивать айфон, Рин аккуратно потянул аппарат на себя, отключил звук. Только после этого Тобиас наконец очнулся: — Это бред. Очередная манипуляция. Власть была Лагосу вместо бронежилета. — Погодите, сейчас все будет, — с этими словами Рин вскочил из-за стола, походил из угла в угол, вспоминая хакерские штучки, размял пальцы, нашел себе место на подоконнике, уткнулся в телефон — клочок неба за его спиной повис низкой ноябрьской серостью. Не успел Юра сделать очередную порцию кофе, как Рин уже показывал им видео с камер слежения: всего шесть секунд записи, на которых было видно лежащего на полу провизора Института Ано и сутулого высокого человека с белыми волосами, уходящего в глубь подземного коридора. Пока телефон переходил из рук в руки, Рин силился найти нужные слова, но Бека нашел их первым: — Как по мне, мы все здесь в одной команде. В команде «Давайте не попадем большим боссам под раздачу», разве не так? — Так, — согласился Юра, подмигнул Рину, словно подтверждая: «И ты, чувак, тоже в команде», а потом резко переключился с доброжелательности на экспансию: — Недорослик, я слышал, у тебя особняк есть. Считаю, ты должен предложить нам переехать. Если уж жить на манер Парижской коммуны в осаде — то в хоромах, а не в студии десять на двенадцать. В особняке можно окопаться как в крепости. Тобиас чуть было не возразил, что в таком случае лучше перебраться к Лу Савар — про ее дом никто не знает, никто не будет там их искать, но, подумав еще с минуту, принял противоположное решение: — Никто никуда переезжать не будет. Нам нечего скрывать и нет надобности скрываться. Я уже выложил наш файтиг вчера в сеть. Юрася. Пошли видео на всякий случай Пэм. Там есть дата и время. Сделал? А теперь предлагаю забыть и о Лагосе, и о всей этой истории. — С лица Тобиаса исчезла всякая озабоченность, и он закончил: — Все это нас пока не касается. Юра и Бека закивали и тут же перешли на обсуждение плана тренировок. Рин же сидел притихший — старался уместить в уме и страшную новость, и воспоминания о своем единственном разговоре с Лагосом, о его уверенном сочном голосе. Как только это ему удалось, его собственный телефон оповестил о сообщении. Рин посмотрел на него как на тикающую бомбу, которую нужно обезвредить. Открыл входящие, и на него вывалилось: «Где ты? Если ты сбежал, клянусь, я найду тебя и изобью, чтобы ты никогда не забывал, каково это, когда тебе делают больно. Мы не закончили с тобой разговор о завещании. Немедленно возвращайся». Рин задохнулся, пробежав глазами смс матери, мысли его начали разваливаться на части, точно его действительно ударили: ей плохо, она злится, потому что ей плохо, надо поскорее возвращаться домой, успокоить… Тобиас, теребя сережку, склонился над его плечом, взял телефон, прочитал: — А вот это действительно важно. Я тебя провожу. Мне бы не хотелось, чтобы в довершение всего тебе опять причинили боль.

***

Они немножко попетляли по переулкам, вышли на простор проспекта как раз в тот момент, когда окна старинных особняков и новых зданий вспыхнули бордовыми и алыми оттенками. Когда закатный калейдоскоп потух, ему на смену зажглись уличные фонари; людей на улице стало больше, и все спешили. Две девчонки примерно одного с Рином возраста хихикнули, когда они с Тобиасом проходили мимо. Рин смутился, не зная, считать это лестным или наоборот. Вот и парадная дверь. Тобиас достал ключ, показал его Рину, вставил в замок. Мэри несла караул в прихожей. Пока Рин пытался быть таким же храбрым, как утром, пытался избавиться от мурашек между лопаток, Тобиас сказал его матери одно слово, которое прозвучало грустно и укоризненно: — Почему? — Что почему? — Мэри явно не ожидала такого вопроса. — Почему вы дорожите только тем, что потеряли? Почему выкидываете из своего сердца Рина? — Я никого не потеряла! Этот ответ взбесил Тобиаса. Он не помнил, чтобы когда-либо до этого позволял себе кого-либо отчитывать, но тут не смог сдержаться: — На что вы тратите свою жизнь? Рин для Сэмюэля был raison d'êtrе, смысл существования и цель жизни. А для вас? Вы знаете, какую погоду он любит, какую книгу, какую игру? Какую программу пишет вечерами? Какая девочка ему нравится? Какие у него любимые конфеты? Вы живете с ним под одной крышей и ничего о нем не знаете. После этих слов вся агрессия испарилась из Мэри, и, не сказав ни слова, она царственно удалилась в свою комнату. Только Тобиас выглядел теперь выжатым как лимон. Рин подумал, что нужно с этим что-то сделать, высказал пришедшую в голову идею в виде предложения: — В баре полно виски. — Тебе нельзя, — машинально парировал Тобиас. — Да ладно, мне через два месяца шестнадцать. Твои стажеры прикольные — можно выпить за них. За то, что ты не рассказал мне, что файтился с ними и повредил руку. За погибшего Лагоса. — Он был нехорошим человеком. — Но человеком же. Рин потянул Тоби к бару, достал первую попавшуюся бутылку и два стакана. Спросил: — Куда пойдем? В мою комнату? То есть, в бывшую комнату Сэма? — У меня тут раньше была своя. — Тогда пошли туда. Ступени запели под ногами, дверь рядом с лестницей на чердак открылась без скрипа. Тобиас прошел вглубь, привычно нащупал выключатель настольной лампы. Комната показалась Рину большой, но захламленной: старье, вешалки, комоды, кресла в углу, разбросанные журналы, фотографии балконов, домов, вокзала… Пока Тобиас садился у кровати на ковер, ставил бутылку и стаканы между коленями, елозил по ковру ладонью, чтобы ощутить подзабытую тяжесть ворса между пальцами, откупоривал початый «Балвени», Рин водил по поверхности тумбочки кончиками пальцев, исследуя трещинки в полировке, открыл дверцу ящика, углубился в изучение содержимого: бронзовый будильник с окаменевшей батарейкой, старые тетради, кисти, баночки с краской, несколько ярких набросков фламбояна. Таких знакомых. Рин пристальнее посмотрел на эскизы, и подозрение просочилось в мозг, как чай из чайного пакетика в кипяток: это он — рисунок его платка. Те же самые линии. Те же самые цвета. Это Тобиас расписал платок, который все это время Рин носил с собой, как самую дорогую в мире вещь. Ошеломленный, Рин взял эскиз в руки, отошел от стала к кровати, опустился на покрывало — вверх поднялся столбик пыли. Почему? Тот же вопрос, что Тобиас задал его мать, Рин задал сам себе. Почему Тобиас ни разу не заикнулся о том, что он автор росписи на платке? Не хотел портить сложившуюся у Рина картину мира? Не хотел нарушать придуманные Рином правила: кого следует любить, как, за что и насколько сильно? Тобиас протянул стакан: — Маленькими глоточками, распробуй, — но Рин, сжав эскиз в рук, опрокинул в себя сразу всю маслянистую жидкость и тут же закашлялся. Откашлявшись, разложил себя на покрывале, так чтобы видеть профиль Тобиаса. Собрался с силами; вытирая выступившие от жесткого спиртного слезы, уточнил: — Значит, это ты расписывал платок? Почему мне не сказал? Тобиас пожал плечами. — Мне казалось, что это неправильно. Словно я хочу подменить собой Сэма и все, что с ним связано собой. — Тогда скажи, почему фламбояны? — не успокоился Рин. Этот вопрос был еще сложнее. Чтобы объяснить, Тобиасу надо было бы вернуться в прошлое, в тот ужасный день, когда он потрогал кору дерева перед домом Гийотов и почувствовал с ней родство. И он вернулся туда снова и рассказал. А потом, неожиданно для самого себя, рассказал о паучьих буквах, о том, как маленьким писал письма умершей матери: — Фламбояны напоминают мне о ней. Она всегда снится… снилась мне рядом с ними. Сэм сказал, что хочет подарить что-то своей. Что-то красивое. И вот я… Волнение помешало ему продолжить. В ушах зазвенело, потом слишком четко, слишком внезапно перед мысленным взором возникла серая вязаная кофта, в карманы которой были глубоко заложены сильные мужские руки, хриплый голос — отца? — стал напевать: «Чи-чи-чи, котенок, прочь обман, пришел серый кот, одетый в туман». Потом в памяти всплыло лоскутное одеяло, пахнущее травами, подушка, огромная и мягкая, цветная обложка тяжелой детской книжки. Скороговорка грустной женщины с фиалковыми глазами и темными шафрановыми веснушками в них: «…станем ждать, пока папа не вернется». Что-то почувствовав, Рин перебил его воспоминание просьбой: — Расскажи мне про свою ма, — перевернувшись на бок, придвинулся к Тобиасу почти вплотную. Просьба Рина встала поперек горла, и Тоби запил ее виски, поставил стакан рядом, машинально сунул руку под кровать, туда, где раньше лежали карандаши и нарезка ватмана — все было на месте. Сказал, вытягивая свои инструменты на свет лампы: — Я не очень хороший рассказчик, — закрыл глаза. — Я лучше нарисую. Лицо матери ожило под веками, улыбнулось, она скосила глаза куда-то в сторону. Тобиас облизал пересохшие губы и быстрыми движениями нарисовал портрет. Передал Рину. Добавил: — Ривайен говорил, что у меня ее глаза. Особенно когда дышу на Ано. Я остался сиротой рано. Для удобства, или по каким-то другим причинам, Ривайен забрал меня к себе, оформил опекунство, а потом… — А потом он воспитывал тебя кнутом, — не подумав брякнул опьяневший Рин, — мне Юра рассказал. — Когда только успел, — даже не рассердился Тобиас, — но на кнут я на него как раз совсем не в обиде. Мы с ним, вообще-то, хорошо уживались. Вот однажды… Тобиас рассказывал, а Рин слушал с открытым ртом. Ему казалось, что Тобиас не договаривает, что его история и интереснее, и страшнее, но он не любит ее рассказывать, а может, вообще никогда никому не рассказывал, поэтому сейчас лишь разбросал обрывки, скрыв самое важное в паузах между слов. Рину захотелось ответить откровенностью на откровенность, рассказать Тобиасу о том, что с ним было и как он попал в больницу. Он перебрал про себя десятки вариантов, как это сделать, но так и не нашел нужного. Если бы только Тобиас задал вопрос, хоть какой-нибудь, то Рин мог бы, оттолкнувшись от него, как от трамплина, рассказать все свои страшные тайны: что помнил о тенях в зеркалах, о чем догадывался, о чем не решался говорить даже Сэму. Но Тобиас вопрос не задал, и Рин даже был ему за это благодарен. Хорошо было вот так лежать, слушать, чувствовать на лице дыхание чужих историй, смоченных виски, смотреть то на Тобиаса, то сквозь портрет его матери — на лампу. Лучи от нее разбегались, словно нити, во все стороны, сплетались в воображении в бесконечные узоры из теней, линий карандаша и трещин на потолке. Затягивали в сон. — Жаль, что платок потерялся. Я хотел бы снова иметь такой, — сказал Рин и понял, что зря. Ведь Тобиас и так уже знает, чего он хочет. Зевнул, и сон пророс в нем рекой, расколотой луной на все небо и мертвым деревом на самом краю берега. Рядом с деревом возникли двое в шелковых монашеских одеждах и обратились в прах, и прах развеялся над водой. И быстрая река понесла его и белые ритуальные венки прочь. И венки были похожи на отрубленные головы. И тучи сгущались над ними вне кругов лунного света. И вода застыла, превратилась в лед, лед стал зеркалом, по которому разошлись во все стороны нити черных трещин. Все вокруг лишилось цвета, запаха и вкуса, шепот на два голоса заполз в уши, и Рин его почти понял, и почти не сомневался, что вслед за шепотом появится нечто, чего в этом сне быть не должно — холодное отражение уже когда-то случившегося. Появится и попросится на волю. Рин захотел закричать, нарушить тишину и монохромность, но вместо крика открыл глаза и вывалился из сна наружу. От сна, осталась только испарина на лбу и смутные воспоминания о сложной тьме. — Ты заснул, — голос и лицо у Тобиаса были очень спокойными и очень трезвыми. — Ага, — согласился Рин, прислушался к себе и не нашел страха, который обычно заполнял его после кошмаров про тьму. Улыбнулся: — Приснилось всякое. Как всегда. Но с тобой рядом уже не такое ужасное. Только вот пить хочется. Тобиас предложил: — Принесу минералки. Подождешь? — Не надо. Посиди лучше со мной еще немного. — Конечно. — Только… я не смогу… ну, быть как Сэм. — И не надо. Будь как ты. — А я ужасный. У меня сегодня должно было быть свидание. С Клэр. А я пропустил, — пробормотал Рин уже сквозь дрему. — Она меня возненавидит. — Ты очаровательный, — ответил ему Тобиас откуда-то издалека и сверху. — Она на тебя даже не рассердится. — Правда? — Рин нащупал ватман, сложенный вдвое под головой, вместо подушки, сладко потянулся: — Спокойной ночи, Тоби, — и провалился в сон, на этот раз без сновидений.

***

Тобиас возвращался в студию к Юре и Беке, вдыхал полной грудью полночь, и во всем теле ощущалось биение легкого счастья. Острый кол одиночества, который застрял в его груди после смерти Сэма, после расставания с Лу, больше не беспокоил, ясность ума была такая, что в голове сам собой сложился план цикла занятий с его харизматичными учениками. «Буду звать их Иннокентиями» — придумал Тобиас, вспоминая поэмы Блейка о «Предчувствиях» и о «Глупости и Невинности»: «Им подходит. Хороший ник для фестивалей. Они обязательно выиграют, если учить их глифам не резким, как они сами, а терпеливым, чутким и иллюзорным.» Поднимаясь по деревянной лестнице и сжимая в руке ключ Рина, он был уверен, что сумеет выдернуть мальчишек из детдомовской системы, которую устроил Ривайен в Нагорной. И устроить в лицей к Лу. Нормальные дипломы и немного социализации никому не повредят.