О тонкостях парного дыхания на Ано

Тело, как большой пес, рвалось с поводка ее разума. Джонатан Франзенти

Дом на Де Голля встретил Тобиаса темными окнами и нервной фигурой на пороге. Тобиас подобрался, как бигль, почувствовавший дичь, кинул тело вперед — два прыжка, чтобы оказаться у дверного проема. Но фигура оказалась проворнее, нырнула в тень, скрылась за ближайшим углом. Тобиас застал только захлопнувшуюся под порывом трамонтаны тяжелую створку из обшитого панелями дуба. Позвонил. Позвонил еще раз, ударил три или четыре раза кулаком, позвал так громко, как позволили усталые связки: — Рин! — от усилия в груди хищно и липко свистнуло. Тобиас различил шуршание торопливых шагов Рина, дверь распахнулась: — Ты?! Один слог, две букв, — но того, как они были сказаны, хватило, чтобы внутри Тобиаса сомнения по поводу стоит ли навязывать себя Рину окончательно исчезли, а тревога, вызванная странным ведением в зеркале, возросла еще больше. Сделав шаг через порог, он взглянул на мальчика внимательнее: заметил, что волнистые волосы потеряли блеск, свалялись и больше не забраны в хвост, как у него самого, заметил на левой скуле красный след и припухлость, на плече, под свитером Сэма, надетым на голую кожу и съехавшим вбок, разглядел другую припухлость, наливающуюся фиолетовым. Сердце на секунду замерло, — Бека и Юрася обманули? прихвостни Пэм все-таки постучали в дверь Рина? Нет, тут что-то другое. Но что? — и Тобиас спросил, постаравшись, чтобы интонации сохранились нейтральными: — На тебя напали? — Нет, — слишком поспешно ответил Рин, поняв ошибку, насупился, но сделал шаг в сторону, словно приглашая пройти внутрь и продолжить разговор там. Тобиас прошел. Сначала в холл, потом в зал, где огромные окна от пола до потолка впускали в дом сумерки, включил верхний свет, сказал: — Сними свитер, пожалуйста. Мне надо быть уверенным, что с тобой все хорошо. На удивление, Рин подчинился безропотно, и Тобиас движениями врача принялся ощупывать позвоночник и ребра, и голову, пахнущую клубничным шампунем, бережно массируя те места, где попадались уплотнения то ли от ударов, то ли от ушибов. Несмотря на то, что все прикосновения были бесстрастными, для Тобиаса это был удивительно интимный момент. Тобиас испытал неразумное желание быть с Рином искренним. Рассказать причину своей тревоги. Рассказать о тик-токе, об опасности, которая может ему грозить, запретить открывать двери незнакомым людям, запретить разговаривать на улице с незнакомыми людьми, запретить… вовремя одернул себя: ты еще не так низко пал, чтобы перекладывать свое и Сэма прошлое на детские плечи и отравлять чужую жизнь. Подавив вздох облегчения, констатировал: — Ничего не сломано. Одевайся и рассказывай. Как это произошло? Рину легче было перетаскать два ведра кирпичей, чем ответить. Все было так запутанно, так сложно. Он дернул плечами, чтобы освободиться от чужих рук, попробовал объяснить: — М-мама просто плохо к-контролирует себя. Особенно когда ветер. Да и не произошло ничего особенного, просто не удержался на ногах, когда она толкнула, и приложился спиной и головой об антикварный секретер в ее комнате. Ответ спутал Тобиасу все карты. Он нахмурился, пытаясь понять, хорошую услышал новость или плохую, уточнил: — Это сделала Мэри? (так значит это ее он видел на пороге, ее чуть было не атаковал и кажется, прилично так напугал) Почему? Рин прикусил губу, как делают те, кто смирился с чем-то для себя непереносимым: — Таблетки делают ее другой, помогают, конечно, но что-то все равно идет не так. Она многое не помнит. Путается. Это делает ее несчастной. А тут еще завещание… Она просто испугалась… — Завещание? Рин не услышал вопроса, торопился договорить, пытаясь объяснить то, что сам только начал понимать: — Может быть решила, что я заберу все деньги, которые мне оставил Сэм, и брошу ее. А я ее не брошу. Не откажусь от нее. Потому что я такой же. Даже хуже! Она просто несдержанна на руку, но кто я, чтобы ее осуждать? Ты сам видел, что я мог убить… почти убил тех двоих на фестивале. Может быть, моя мать чувствует во мне убийцу? Наказывает за то, что я пока не совершил? Хочет как лучше? Тобиас попытался приободрить Рина улыбкой, но лицо не послушалось. Сказал: — Нельзя позволять совершать с собой такое. Даже матери. Особенно матери, — Тобиас замаскировал этим банальным ответом ужас от того, какую ошибку допустил. Оставил мальчика один на один с сумасшедшей, решив, что опасность существует только вне этих стен. Он почувствовал необходимость защитить Рина от собственной матери, потому что в свое время никто не защитил его от Ривайена. Но какую он может предложить альтернативу? Мелькнула и удивила Тобиаса мысль, что он мог бы взять Рина жить к себе. Это было совершенно иррационально. Неужели он действительно это подумал? Удивился еще больше, когда тело опередило любую другую иррациональную мысль: руки Тобиаса сами сгребли Рина в охапку, сжали в неконтролируемом желании защитить, забыв про раненную руку. Тобиас, как пересохшая губка, мгновенно впитывал в себя прерывистое дыхание в шею, давления костей и углов чужого тела, дергающую боль в собственном плече. От слишком тесного и слишком неожиданного контакта по низу живота разливалось тепло и симпатический резонанс на короткое время объединил их разумы в единое пространство. — А еще я трус, — высвободился из объятий Рин, — Я избегал тебя, потому что боялся. Боялся, что ты придешь только затем, чтобы вернуть мне платок и сказать, что я тебя подвел. Тобиас вспомнил, что платок так и остался лежать, порванный и изгвазданный, спрятал этот образ от Рина, чтобы не расстраивать его еще больше. Но Рин обрушил на него множество невысказанных мыслей, недоформулированных желаний, недоофомившихся чувств. Они мешали друг другу, напирали друг на друга, скручивались в удушающий клубок, Тобиас машинально расплел их, и Рин разрыдался под гнетом наконец осознанных переживаний: — Я все это время думал о тебе. А когда запрещал себе думать, то скучал. Снова начал тренироваться. Готовлю сам по твоим рецептам. Я хочу, чтобы мы снова ели вместе, чтобы смотрели телек вместе. Но… — тут Рин всхлипнул особенно громко, — Я не буду больше Дышать, даже если перестану быть тебе интересным. Я не создан для этого, понимаешь? Тобиас понимал, действительно понимал, о чем говорит Рин. Для парного Дыхания на Ано его эмоциональность, его порядочность и принципы станут помехой. От них пришлось бы избавиться, как от балласта. В противном случае они свели бы на нет инстинкт самозащиты. Но что осталось бы от Рина без его наивной порядочности и без его книжных принципов? — Это не мое, — Тобиас, осторожно касаясь разрозовевшихся щек, вытер Рину слезы, — Сэм во мне ошибся. Ано делает из меня монстра. «Это не так, — Тобиас прикоснулся к сознанию Рина, — Уж я то видел монстров. Уж я то знаю, что значит, когда Ано лишает человека человечности!» Но Рин не слушал: — Все эти недели я не хотел больше быть таким, как Сэм. Таким, как ты. А сейчас снова хочу. Я… — Рин осекся, всхлипнул последний раз, — я не знаю, что мне со всем этим делать. Я запутался! Тобиас сглотнул. По опыту он знал, что наступил тот самый момент, когда можно надавить, найти убедительные слова, показать пару новых трюков, чтобы мальчик, как мягкая глина под пальцами, согласился и на тренировки, и на парное Дыхание, и на многое другое. Именно так действовали в институте Дыхания. Так работали в Нагорной. Ковали человеческие мечи, беспощадно ударяя по ним молотом дисциплины, жестокости, подчинения. Многие ломались. Но Рин сильный, Тобиас собственными глазами видел, какой он сильный. Он не сломается. Он поможет справляться с жаждой Ано. Поможет снова взобраться на ослепительную вершину славы, на которой Тобиас стоял вмести с Сэмом. Для которой был создан Ривайеном. Если сейчас произнести правильные слова, завернуть их в правильные эмоции, подсластить все это незаметным глифом, который Ано поместит туда, где формируются желания, они станут сильнейшей парой. И никакие Пэм или Лагосы, или дикие фейтинги не будут представлять для них угрозы. Но вместо правильных слов с губ Тобиаса само собой сорвалось: — Прости меня! Набрав в легкие побольше воздуха, он повторил медленно, чтобы распробовать ощущения: — Прости, — Голос Тобиаса дрогнул и отдался у Рина где-то в солнечном сплетении. — Я не уберег твой платок, я оставил тебя одного в плену твоего воображения, я не защитил тебя, хотя был должен. Но есть и хорошие новости. Сегодня я подобрал в переулке двух сопляков твоего возраста. Буду их учить правильному Дыханию. Ты можешь приходить и смотреть, как идут занятия. Примерять на себя техники, чувствовать их последствия. У тебя будет все время мира, чтобы разобраться в себе, понять, что ты хочешь на самом деле. Никто не будет тебя торопить или оказывать давление. Рин опешил, а потом со всей силы впечатался Тобиасу в грудную клетку, пробубнил куда-то в запах антисептиков и подворотен: — Спасибо. Нерешительно просунул руки под ветровку, чтобы обнять Тобиаса в знак восстановленного между ними доверия, соскользнул ладонью по чему-то большому, по форме напоминающему пистолет, тут же отпрянул: — Что это? Тобиас вытянул из кармана и пистолет, и гвоздики из серебра и новозеландского перламутра, зарядил пистолет, протянул Рину: — Я хочу, чтобы мы синхронно вошли в Непространство и хочу, чтобы именно в этот момент ты проколол мне уши. Рин похлопал глазами, совершенно сбитый с толку: — Зачем? — Затем же, зачем ловят марлина на крючок, затем же, зачем выходят с одним ножом против льва или со сноубордом против лавины. Чтобы почувствовать контроль над чем-то неподконтрольным. — Не понимаю. — Пока ты будешь прокалывать мне уши, я и Ано будут в твоей полной власти. Ты будешь контролировать ситуацию, выбирать место, момент, силу нажатия. Потом будешь видеть результат своих действий перед глазами. Это послужит тебе чем-то вроде топлива, чтобы чувствовать себя лучше. Твой брат любил так делать и это очень ему помогало в трудные моменты, уверен, поможет и тебе. Ты на него очень похож, — закончил Тобиас с какой-то усталой искренностью. — Я-я н-не хочу делать тебе б-больно, чтобы п-почувствовать с-себя лучше, — от неожиданности Рин снова стал заикаться. — Это будет маленькая боль. В обмен на нее мы получим кое-что важное. Ты получишь уверенность в себе. — А что в обмен на боль получишь ты? — Рин в конце концов вернул себе дар внятной речи, но голос его все равно дрогнул. — Когда я выйду из этого дома, Ано больше не будет объединять нас в единое целое, и ты исчезнешь из моей головы. Как исчез из моей головы Сэм. Но если ты проколешь мне уши, гвоздики впитают в себя немного симпатического резонанса и немного эфира. Создадут между нами что-то вроде незримого моста. И я всегда буду чувствовать, что тебе нужно. Твой брат научил меня этому. — Сэм научил тебя обменить боль на чувства? — На самом деле этому научил меня еще Ривайен. Сэм просто довел это учение до логического конца. Во мне есть кусочек Непространства, созданный нашим Дыханием с Сэмом, — не стал добавлять, что этот кусочек при желании мог полностью парализовать его волю. Зачем пугать мальчика? Тобиас сунул Рину в ладонь заряженный пистолет, потом оттянул ворот водолазки. Показал стигму: — Ты первый человек, которому я об этом рассказываю, потому что ты имеешь право знать. Уродство шрама немедленно притянуло взгляд Рина, он не мог отвести глаз от тонких, словно нити, но глубоких рубцов, расползшихся вширь отчетливым астериском. Рину захотелось до него дотронуться. Как только пальцы коснулись кожи, невесть откуда взявшаяся злость поднялась по позвоночнику, ошпарила плечи, точно так же, как это было на фестивале. Рин отдернул руку и совладав с собой, спросил: — Ты уверен, что хочешь добавить к этому еще и сережки? — Я хочу быть уверенным в твоей безопасности, — Тобиас опустился перед ним на колени и произнес открывающий глиф: — Дыхание Любит нас, а мы любим Дыхание. Было в манере Тобиаса говорить, делать паузы, выбирать слова такое внимание, такая сосредоточенность на том, что они собираются сделать, что Рину захотелось показать, что он может тоже быть очень сосредоточенным: — Только потому, что ты просишь. Рин решительно взял пистолет, пристроил его к уху, зажмурился, сердце колотилось как перед прыжком с парашютом. Щелчок. Волна адреналина выплеснулась в вены, изменяя химию тела. Рин вздрогнул вместо Тобиаса, и широкое горло свитера опять свалилось с худого плеча. Тобиас поправил ему свитер и выдохнул в эфир «парад перемен» в двух звуковых регистрах. Почувствовал, как где-то совсем рядом трепещет невпопад, словно комарик на нитке, маленькое сердце Рина. От этих ощущений в горле появился соленый ком, который Тобиасу никак не удавалось сглотнуть. С третьей попытки он сказал: — Не останавливайся. Живот Рина откликнулся на это подбадривание странным ощущением: то ли спагетти, проглоченные в обед, встали комом и просились выйти, то ли внутрь запустили бабочек. Прищурившись, чтобы видеть происходящее и как бы его совсем не видеть, Рин на ощупь нашел вторую мочку; холодная и плотная, она тут же забрала в себя жар с его пальцев. Щелчок. Сказал, невольно переходя на Дыхание: — Вот, готово. — Сквозь прищур увидел светящиеся хаотичные нити, которые протянулись от него к Тобиасу, к его лицу, вискам, к гвоздикам. Это было красиво. Это совсем не походило на уродливую злую каракатицу, которую оставил Тобиасу Сэм. — Тоби, — произнес он его имя, словно прикоснулся голосом к чему-то горячему внутри, — ты это видишь? Это что? — Это то, о чем я тебе говорил: кусочек Непространства, созданный нашим совместным Дыханием. Теперь, каждый раз дотронувшись до гвоздиков, я буду видеть, все ли с тобой хорошо. Словно в зеркальце заднего вида. Сравнение показалось Рину смешным, он улыбнулся, разжал влажную от напряжения ладонь, и пистолет выскользнул из нее, со странным эхом упал на деревянный пол. Словно проваливаясь в колодец, Рин подался вперед, зарылся носом в Тобиаса, как он делал когда-то с братом, обхватил его голову руками, дал его жилистым рукам обвиться вокруг своего тела, ощутил их уверенную тяжесть и был благодарен за это. Тобиас в свою очередь был благодарен Лу и ее плану. Он сработал. И Тобиас чувствовал себя от этого удивительно счастливым. И ему хотелось теперь строить планы дальше. Хотелось поехать летом с Рином на море, хотелось прийти с букетом цветов к Рину на вручение через два года на вручение диплома бакалавра. Хотелось… Тут его желудок, совсем не к месту и не ко времени, вспомнил, что в него почти сутки не попадало ничего более съедобного, чем смешанные Лу крепкие напитки. Рин услышал урчание, отлепился от Тобиаса и предложил: — Пойдем наверх, а? У меня в комнате чипсы есть. — Чипсы — это не то, что нам сейчас нужно, — через силу улыбнулся Тобиас, понимая, что достиг предела выносливости, что пришла расплата за бессонную ночь, за файтинг, за адреналин, за сильные эмоции. Действие анальгетиков тоже закончилось — плечо дергало все сильнее, и как бы хорошо Тобиас не научился скрывать боль, это делать становилось труднее. Коллапс мог случиться в любой момент, и Тобиас вовсе не хотел пугать Рина, потеряв при нем сознание. — Прости, но теперь мне надо идти, — Тобиас поднялся с колен, впервые пожалев, что должен говорить правильные слова, а не те, которые ему действительно хотелось бы сказать. — Как? — Рин резко выдохнул, как будто заявление Тобиаса ударило его в живот. — Почему? — Прислушался к себе, хотел узнать через синхронизацию, что на самом деле происходит в голове Тобиаса. Но синхронизация больше не работала. Они больше не были парой. А мост, который создали между ними гвоздики, работал только в одну сторону. — Я хочу, чтобы ты остался, — Рин вспомнил чувство контроля, которое окружала его всего какие-то полчаса назад, передал его интонацией. — Сегодня не могу. В другой раз — обязательно. — Тобиас услышал свое безапелляционное заявление как бы со стороны, сосредоточился на том, чтобы стоять ровно. Нужно было спешить, пока тело еще слушалось, пока у него было еще немного времени. Здоровой рукой он нащупал телефон, достал, открыл приложение убера — на экране высветилось несколько машин, самая ближайшая должна была подъехать через две минуты. Целая куча времени, чтобы ровно, не пошатываясь, дойти до двери. — Подожди, — Рин кинулся к школьной сумке, по пути отшвырнул пистолет под кресло, достал ключ, задержал Тобиаса почти в дверях, схватил за руку: Глаза у Рина вдруг стали бездомными и больными. Он — Это тебе, чтобы ты больше не стучал, чтобы мог прийти в любой момент, — положил в ладонь ощерившийся сложными бороздками тяжелый металл, посмотрел на Тобиаса выразительными глазами. — У меня все равно больше никого кроме тебя и матери нет. Если уж я ее прощаю за все, то на тебя вообще сердиться не имею права. Даже если мне иногда совсем не нравятся те решения, которые ты принимаешь. — Спасибо, — здоровой рукой потрепал Рина по голове, быстро и легко коснулся губами губ и вышел из его головы под фонари и ветер ноября, унося ключ в кармане, а гвоздики в ушах как яркие незабываемые воспоминания этого вечера. Рин остался стоять на пороге. Легонько провел пальцем по губам. Этот поцелуй был не таким, как на фестивале. Там они целовались, чтобы объединить эмоции, объединить умения, объединить устремления. Но сейчас… Рин снова потрогал губы, на которых еще теплился след искренних и сильных чувств, смысл которых оставался для Рина не совсем ясным, а синхронизации больше не было, чтобы все прояснить. Рину очень захотелось выскочить за Тобиасом следом и попросить объяснить. Но Рин не осмелился: вдруг это был просто дружеский жест и он не значил вообще ничего особенного. Люди же целуют все что угодно. Землю, фишки в казино, оружие, крест и иконы, мертвецов даже целуют — и никого это не смущает.