О тонкостях парного дыхания на Ано

Из истинного отчаяния рождается вдохновение,

и тогда открываются тайны мира.

Паоло Бачигалупи

В последний день марта, когда по стеклу и стенам крались тени, а Лу снова стояла от Ривавйена на расстоянии одного удара сердца, он все-таки сдался. Сказал: — Думаешь, любовь — это рай? Со мной это может быть адом, — и уголок его рта, тот, который был затронут шрамом, вдруг ни с того ни с сего начал нервно подергиваться. Лу замерла от неожиданности, потом обвилась вокруг шеи Ривайена, прижалась порывисто. Ривайен вздрогнул. Его тщательно подавляемые эмоции налетели одна на другую, он больше не мог ни их контролировать, ни сопротивляться близости. Сделал то, чего слишком долго избегал: заскользил ладонями вдоль боков и бедер притихшей Лу, погладил ее грудь, вернулся к ягодицам, сжал их, тут же, словно испугавшись, отпустил, потом сжал вновь и начал стягивать с ее гибкого тела все постороннее и лишнее.

***

Апрель оказалась пустым обещанием. За окном вместо солнечных зайчиков кружил снег, словно весна и не собиралась приходить, а комната Рина стала походить на берлогу, куда он стаскивал скопированные тексты. В снах его по-прежнему караулили Черные Жнецы, но Рин почти перестал обращать на них внимание, в его сердце больше не было страха, боли, вины и тоски — только аккуратные шрамы и фантомные боли, которые он, мотнув головой, научился легко стряхивать. Устремляясь в новый день, он целеустремленно искал советы, как лечить Мэри в пыльных утробах книг, составлял цепочки глифов, читал нараспев, менял ударения, слоги, языки. Это занимало все его время, а на создание нан-шуб изгнания Черных Жнецов он тратил теперь всего два-три часа, рождая лингвистические химеры, которые неспособны были пережить ночь. Не удивительно, что после очередной такой химеры темпераментная Пэм вышла из себя: — Рив, это бесполезно. Ты понимаешь значение слова «бесполезно»?! С чего ты вообще взял, что он сумеет придумать глиф? Пора сделать выбор за него! Ты держишься за обещание не навязывать мальчишке свою волю? Да ты просто потакаешь Тобиасу. Ты всю жизнь ему потакаешь. Всё! — Она резко развернулась, юбка взметнулась вокруг её ног, цокнули браслеты. — Дальше без меня, — и демонстративно хлопнула дверью. — Может быть, завтра попробуем не изгонять Черных Жнецов, а войти с ними в контакт? — сухо спросил Ривайен, и словно освободил Рина от данного Тобиасу обещания. Дал ему разрешение творить. В ту же ночь нан-шуб наконец раскрылось перед Рином, как живая конструкция, сложная и многогранная. Опасаясь, как бы оно не разрушилось изнутри под тяжестью собственной необычности, Рин спозаранку принес ее Ривайену. Тот потрогал языком шрам на обратной стороне щеки, сказал: — Пойдем. Привел Рина в комнату, которую тот еще никогда не видел. По середине стояло помутневшее от времени зеркало в старинной венецианской оправе. Такое старое, что местами амальгама облупилась и оставила после себя просветы пустоты. Ривайен поставил Рина перед зеркалом. Позади зеркала поставил лампу. Опустил жалюзи и лампа осветила комнату, словно волшебный фонарь, заполняя пустоты стекла теплым искусственным сиянием. — Ну что ж, начнем, — Ривайен встал рядом и вместе с Рином, посмотрел в зеркало. У Рина кольнуло в затылке от страха, но только он точно не был уверен в том, кто боится: он или Жнецы. Кого из них пугает вероятность, что сил хватит лишь пробить внешнюю оболочку реальности, а кого вероятность, что вынырнуть обратно из человеческого мозга в Непространство уже не получится? Ривайен словно прочитал его мысли, сказал безо всякого выражения: — Не думай о последствиях. Я рядом. Я отвечаю за тебя, Рин, и Дыхание любит нас. — А мы любим Дыхание, — Рин потеребил заусенец, погрузился взглядом в зеркало, как в реку, а Ривайен произнес его нам-шуб: «Ты меняешься изнутри, не меняя своего отражения. Только легкое искажение на ряби зеркала. Расстаемся с прошлым без сожаления». Непространство раскрылось в реальности и в отражении. Нам-шуб продублировало само себя, и едва его последняя гласная затерялась в полутьме иных пространств, в зеркале материализовались тени, которые только отдаленно напоминали человеческие. Они затрепетали, как две туманности, заговорили неразборчивым шепотом на два голоса. Внутри черепа Рин ощутил сильную боль, как будто кто-то переписывал всего его чужим алфавитом. Мгновение — и боль, и тени пропали, но облегчения не наступило. Не зная, что делать дальше, Рин посмотрел на Ривайена. — Что ты видел? — спросил тот. — Тени. Почти человеческие. Мне показалось, что они называли меня полезным, а вас умным мясом с пригодным телом. Кажется, хотели пройти через меня дальше. Я попробовал с-сопротивляться, и тени просто пропали. У меня не п-получилось. — С первого раза и не должно было получиться. На Белтейн попробуем снова. Проводить тебя до комнаты? Рин отрицательно покачал головой, на дрожащих ногах заковылял по коридорам к выходу в парк, там долго стоял на ветру, таращась в низкое, обещающее новую снеженую бурю совсем не апрельское небо, приходя в себя и настраиваясь на вторую попытку.

***

Лу поворочалась во сне, раскинулась на кровати звездой, закинула на Ривайена сначала только руку, потом еще и ногу, улыбнулась своим снам. Улыбку и кольцо на пальце хорошо было видно в призрачном свете. «На Балтейн луна будет полная», — подумал Ривайен, устраиваясь так, чтобы можно было смотреть и на Лу, и в окно. Свет с неба, вечернего, дневного, или ночного, как сейчас, — стал постоянной частью их теперь регулярных встреч. Лу полу улыбалась во сне еще немного, потом спросонья первым делом нашла губами тронутую щетиной щеку Ривайена со шрамом, пощекотала ее сбивчивым дыханием, запустила руку под одеяло. Прикосновение ее пальцев каждый раз было подобно электрическому разряду, от которого мышцы непроизвольно сокращались, а тело шло мурашками, возбуждалось и выпускало вязкие капли смазки. Ривайен нашел губам ключицу Лу, кончиком языка обвел выступающую косточку, чтобы сдержать стон — прикусил. — Ах, — выдохнула Лу, и голос у нее в этот момент стал как бархат — роскошный, приятный и текучий. Ривайен отдался этому голосу и умелым рукам Лу не строя планов на будущее и без сожаления.

***

В ночь на Белтейн, когда грань между пространством и Непространством истончилась, Ривайен разложил пропитанные глицерином веточки рябины из своих ритуальных запасов на полу вокруг зеркала в старинной венецианской оправе, возле окон и дверей. Зажег за мутным зеркалом лампу, оторвал от одной из веточек три ягоды и дал Рину, велел зажать их в руке. Когда Непространство открылось, прошелестел сухим песком: — На этот раз произносить нам-шуб должен ты сам. Рин подчинился, и звуки покатились с языка, потекли по натянутым нервам, как свет. Рин погружался в колебания отражений, до тех пор пока не появился темный дым, пронизанный черными волокнами, который складывался сам в себя и выворачивался во что-то похожее на живые существа. — Установи зрительный контакт, — где-то совсем рядом подумал Ривайен, а Рин увидел в зеркале себя. Увидел, что его отросшие волосы, собранные в хвост, стали белыми, как у Тобиаса. Увидел свои руки и ноги, но ощутил их неправильной длины и формы, лишенными костей и нервных окончаний. Не был уверен, что сумеет ими управлять; чтобы проверить, сжал то, что чудилось ему пальцами, и раздавил три ягоды рябины, зажатые между ними. Сердцевинки их переместились из его пространства в Непространство Жнецов. Два злых голоса сказали внутри его черепа: — Полезное мясо и умное мясо снова до нас дотянулись. Злой шепот на этот раз был совершенно понятен, словно Белтейн дал выплескам новый язык. И еще. Рину показалось, что в воздухе появился запашок тления. «Не прерывай зрительный контакт. Ты сумеешь», — подумал Ривайен, и Рин заставил себя дальше смотреть в зеркало на свое отражение. Тени в зеркале стали корчиться, словно им сделали больно, заговорили: — Если не хочешь дать нам эти тела для воплощения, то чего же ты хочешь? Хочешь обмена? Наши знания на нашу свободу? Знание того, что нужно сделать дальше, развернулось перед Рином, словно до этого было сжато в трех ягодах, как в служебных файлах скрытых программ, к которым он только что подобрал расширение. Произнес: — Хочу запечатать вас в своей голове, как мой отец запечатал вас в зазеркалье. Чтобы вы никому никогда больше не причинили вреда, — или только подумал, что произнес. Потому что говорил не он, а его отражение в зеркале, как будто заменяя собой оригинал. Раздался звук разбившегося вдребезги стекла, который вывел Рина из оцепенения. — Ладонь обрезал, — промямлил он как во сне, увидел радугу между пальцами и упал в подставленные Ривайеном руки.

***

Утром Рин открыл глаза новым человеком, легким и свободным, не связанным по рукам и ногам семейными драмами. С наслаждением вдохнул весенние запахи миндаля и абрикоса — и понял, что вернул контроль над собственной личностью. Понял, что больше не вернется в Ниццу. Останется с Ривайеном учиться и учить, потому что теперь здесь у него новая семья, в которую его приняли, в которой для него всегда есть место, в которой он знает историю каждого кадета почти с рождения, знает их оттенки настроения, почти наверняка знает, что каждый из них скажет за обедом или ужином, кто и какой шутке будет смеяться. И никаких сюрпризов. Никаких тайн. Посоветовавшись с Лу, решил выставить семейный дом на продажу. Сказано — сделано. И дни полетели, заполненные до отказа подготовкой к экзаменам в лицее, которые он решил сдать досрочно, и к заседанию суда, в решении которого перестал сомневаться. Май летел вместе с ним на всех парусах.

***

Июнь ворвался в Нагорную вместе с Лу: — Я договорилась! Ты со следующего понедельника сдаешь экзамены с десятиклассниками, а с шестнадцатого числа — с выпускниками. Месяц можешь пожить у меня, — заметила, что Рин решительно замотал головой, тут же поправилась: — Или на Де Голля, как хочешь. Я уже договорилась с Ривайеном. В промежутке между экзаменами можем доехать по побережью до Люката. Навестим Мэри. Увидишь, Люкат — отличное место, новое здание, большие дотации. Тебе понравится. На пути в Ниццу Лу начала разговор так, словно каждое слово требовало от нее огромной осторожности: — Я могу… пожить с тобой некоторое время? Пока ты сдаешь экзамены? Видя, что Рин не спешит отвечать, засыпала его предложениями, стараясь вытянуть доказать, что так будет лучше для всех: — Буду за холодильником следить, чтобы в доме наверняка было что поесть. Ривайен не простит мне, если ты снова начнешь обманывать желудок колой и чипсами. И прибраться надо хотя бы в одной комнате и на кухне. И сладкое тебе надо будет постоянно покупать. О! Хочешь чего-нибудь сладкого? Эклеров? Или конфет? Вернувшись, они сели пить кофе, у обоих сами собой развязались языки, и беседа длилась и длилась до самой полуночи. Говорили в основном о Ривайене, потому что Лу была особенно восторженной последнее время по его поводу. На следующий день Рин погрузился с головой в первую фазу выпускных экзаменов: история, французский, литературы. Чтобы стены опустевшего дома не давили. Чтобы призраки прошлого не бродили из комнаты в комнату, почти все время проводил под фламбояном. Вынырнул он из экзаменов в середине июня, когда пришло время навестить Мэри.

***

Люкатский пансионат произвел на Рина успокаивающее впечатление того самого места, где каждый божий день драили полы с санитолом, где белые халаты врачей благоухали свежестью, где стояла такая тишина, что шуршание накрахмаленной формы медперсонала было слышно за много метров. Мать встретила его спокойно и безразлично, ушла с одной из медсестер, даже не обернувшись, Рин проводил ее взглядом и направился вместе с Лу к главному врачу. Лу была восхищена тем, как Рин держался в его присутствии, пока не заметила у него на спине влажный след от пота и увеличивающуюся дрожь в руках. Коснулась его, желая показать, что рядом, и только по его реакции поняла, что допустила ошибку, что не ее прикосновение сейчас нужно Рину. Через день после этого на улице началась жара, навалилась на Рина как животное и не слезала с него во время письменных по философии, математике и физике. Перед устным экзаменом, который Рин с Иннокентиями должны были сдавать в один день, они отправились в кино, посидеть под мощными кондиционерами, побаловать себя боевиком. Полбоевика не замечали того, что происходило на экране, и болтали всласть, потом смотрели фильм, потягивая колу, заглатывая попкорн. После сеанса взяли Убер. Рин не задумываясь назвал адрес Тобиаса. Бека его поправил, похлопал Рина по плечу: — Мне тоже его не хватает. Рин дернул плечом: — С чего ты взял, что мне его не хватает? Я был привязан к Тобиасу, потому что надо было к кому-то привязаться, верил ему, потому что надо было кому-то верить. Рин говорил так искренне, что Бека вздохнул про себя: «Всего два человека — и тысячи вариантов, почему между ними все может пойти не так», — и порадовался, что у них с Юрочкой все иначе.

***

На следующий день после устного экзамена представитель агентства по продаже недвижимости сделал съемку для виртуального визита. Рин подписал договор. Прошелся по дому, прощаясь. Проверил, хорошо ли закрыта дверь в тренировочный зал, полежал на кровати Сэма, открыл его шкаф, потрогал свитера, ботинки, костюмы. Снизу посигналила Лу. Пора было уезжать в Нагорную. Но вместо того чтобы спуститься вниз, Рин поднялся в бывшую комнату Тобиаса, куда не заходил больше ни разу. Открыл дверь, огляделся. Пыльная комната выглядела так, словно из нее вынули сердце: старая мебель, какие-то вещи на постели, забытые, печальные, ковры, подушки, гардины, бурые кудряшки ластика на столе вперемешку с огрызками карандашей разных цветов. Вдруг один предмет, неуместный во всем этом траурном бардаке, притянул взгляд. Рину показалось, что он разглядел на столе расписанный алыми цветами фламбоянов платок — трепещущее алое сердце среди забвения и пыли, — точно такой же, какой Рин потерял во время своего первого и последнего фестиваля конца лета. Рин сделал три быстрых шага к столу, схватил платок — всецело свет и тепло, — машинально поднес к носу и втянул залежалый запах. Все еще пахло красками и Тобиасом. Запах его был еле ощутимый, но он был. Его не перебило ни время, ни затхлость. Он наполнил Рина таким укромным восторгом, томлением и печалью, что все бастионы морали, обиды и злости и отвращения, которые он понастроил вокруг Тобиаса, обрушились. Не осталось ничего, кроме желания его вернуть. Рин попытался найти Тобиаса нитями синхронизации. Но на призыв ответила пустота. В его голове больше не было квир-карты, которая, словно компас, безошибочно указывала на местонахождение Тобиаса. Рин попытался дотянуться до него чувствами, желаниями, волей. Ничего. Как если бы Тоби растворился, стал просто деревом или листьями, облетел и унесся с ветром, или природа включила его в свой оборот и смыла дождями.

***

В смятении чувств Рин вернулся в Нагорную. На людях старался держаться весело и непринужденно, но каждую ночь вспомнил ранние морщинки вокруг рта Тобиаса — следы слов, произнесенных на Ано; ранние морщинки вокруг глаз — следы бессонных ночей, проведенных за мольбертом. Вспоминал запах его пота на коже, запах его волос; засыпая, видел один и тот же сон, в котором воспоминания превращались в пепел на его руках, просыпался посреди него мокрым от желания. В несколько движений завершал то, что начинал еще с закрытыми глазами, пряча лицо во влажную от рыданий подушку. Что он наделал? Зачем отпустил? Почему был таким упертым чистоплюем? В ноябре листья горели отчаянным красным, и Рин тоже был на грани отчаяния. Желание вернуть Тобиаса копилось и ширилось в нем, но поиски не продвигались. Отчаявшись почувствовать Тоби через нити синхронизации, Рин стал искать его через интернет. Через Ривайена и его связи — тоже. Но если школа Сэма, куда он направился, и существовала еще год назад, то про нее больше никто не слышал. Несколько раз Рин ездил с Иннокентиями на дикие файтинги в Сан-Марино — но и там про Тобиаса никто ничего не знал. — А что, если… — Рин уже давно об этом думал и как ни старался не мог выгнать из головы поселившуюся там мысль. Наконец нашел в себе силы высказать ее вслух Ривайену. — Вдруг он умер? — Пока нет доказательств его смерти, я буду считать его живым, — сухо ответил Ривайен, — ты можешь остановить его поиски в любой момент и начать новую жизнь. — Мне не нужна новая жизнь, — запальчиво ответил Рин, — Нет, я потрачу столько времени, сколько потребуется. Вот только я больше не знаю, что же еще предпринять. — Почему бы тебе снова не использовать зеркала? — спросил Ривайен. — Тибетские монахи не знали, что такое синхронизация, но создавали духовные мосты между собой при помощи зеркал, правильных слов и правильных эмоций. С эмоциями у тебя проблем нет. А вот слова, близкие вам обоим и способные бросить вызов Непространству, поищи тут, — Ривайен протянул Рину пачку блокнотов, — это его дневники. Лу недавно из дома привезла. Рин взял блокноты и пролистал. На развороте одного из блокнотов увидел рисунок фламбояна: чернильные ветви тянулись слева направо и рождали строфу: «Эфир в дороге служит нам одеждой, тропа петляет, но приводит к дому». Дальше быстрым почерком Тобиаса были записаны пять лет его жизни. Рин закрылся с блокнотами у себя в комнате зажмурился, чтобы представить, как Тобиас склонился над столом и выводит тушью свои записи — не смог! До боли родной силуэт расплылся перед внутренним взором, так, словно в воду капнули чернил. В конце декабря, в свой день рождения, когда мембрана между мирами была наименее плотной, Рин проснулся с первыми лучами солнца, если его тревожное ворочание в постели вообще можно было назвать сном. Через силу выпив кофе, потому что со вчерашнего дня, когда он решил попробовать последнее средство, чтобы отыскать Тобиаса, внутри нарастало такое острое нетерпение, чесались руки и узлом стягивало желудок. То, что он решил сделать было рискованно. Но разве ради любви не стоило пойти на риск? Чтобы она из миража, готового исчезнуть от любого дуновения, превратилась в реальность. Рин, пока никто его не отговорил, поспешил в комнату со старым венецианским зеркалом, кутаясь в новую кофту альпийской вязки, которую накануне привезла ему Лу, и сжимая в кулаке оставленный Тобиасом перламутровый гвоздик. Торопливо сказал подернутому патиной стеклу: — Я люблю Дыхание. Когда Непространство протянулось через реальность и его отражение, выдохнул в ритме учащенного сердцебиения: «Ты меняешься изнутри, не меняя своего отражения. Только легкое искажение на ряби зеркала. Расстаемся с прошлым без сожаления». Нан-шуб задействовало сложную цепочку нейронных связей, которая привела к небольшой зоне мозга, занятой Жнецами, Рин уловил их пробуждение, погрузил свой взгляд в зеркало, ожидая, что то же самое действие с небольшим временным зазором случится по другую сторону стекла. Когда это произошло, в зеркале рядом с отражением Рина появились протуберанцы Жнецов. — Полезное мясо хочет с нами поговорить? — сказали пленники в его голове, а протуберанцы в зеркале стали выворачиваться во что-то похожее на живых существ. — Полезное мясо хочет установить зеркальный мост с Тбиасом Форсайтом, — подумал Рин, а его отражение в зеркале зашевелило губами. — Мы можем установить, можем провести на другую сторону. У умного мяса Тобиаса есть с собой осколок зеркала. Хороший осколок. Его можно использовать для моста. Провести полезное мясо из одного зеркала в другое не трудно. Вот только в зеркалах работают иные законы. Физика жизненных форм на углеродной основе над ними не властна. Полезное мясо не сможет одновременно удерживать свою целостность и нас в своей голове. Мы станем свободы. — Пусть это будет цена. — Нет. Это не цена. Это последствия. Ценой станут ваши тела, когда мы придем за ними. — Это будет честная дуэль. Я согласен, — сказал Рин в зазеркалье, хотя другой Рин даже на разжал губ. Амальгама распалась на серебристую паутину, день и ночь перевернулись. Черные протуберанцы Жнецов двинулись на него, как ускоряющиеся мазки туманностей, заклокотали: «Расколотые отражения друг друга едины в удвоенном вдохе в двух местах одновременно». Звуковая волна замутила поверхность зеркала, изменяя его вековую дисциплину, разложило стену из кирпичиков бытия и сложило ее по-новому. Зеркало замутилось, утратило возможность отражать, превратилось в некое подобие двери открытой из Нагорной в совершенно другое помещение: холодное, сумеречное с голой бетонной стеной. Когда Рин потерял визуальный контакт со своим отражением, он словно потерял часть своего тела на уровне солнечного сплетения, но тут на этом уровне почувствовал закручивающуюся спираль симпатического резонанса, словно горячую маленькую галактику. Позволил этой спирали развернуться во что-то большее, потянуть себя вперед, ощутил рывок, словно рыба на стальном крючке, которую выдергивают из воды. Сделал один неуклюжий шаг вперед и оказался в мире, к которому ни Сэм, ни Тоби, ни даже Ривайен его не готовили: странном, изгибающимся между двумя несопоставимыми точками пространства мире, наводящим на мысли о сердцевине зеркала. Было холодно, под ногами стелился туман, удар сердца растянулся до бесконечности. А потом все пришло в движение. Рин не понимал, движется ли он сам, или движется все остальное: воздух, свет, время. Вдруг давление изменилось, словно он моментально поднялся на большую высоту. Потом запахло рвотой, сыростью, и ржавым металлом. Рин сделал еще один шаг вперед.