О тонкостях парного дыхания на Ано

Сердце волочилось за ним на привязи, ударяясь о камни и цепляясь за кусты. Все в синяках и почти разбитое. Рой Арундати

В лазарете, который как назло оказался на последнем этаже, Ривайен перестал обманывать боль, замычал, начал заваливаться на бок, вцепился пальцами в кожу Лу, между ними пульсировало напряжение, и Лу стало жарко от этой пульсации. Хорошо, что Бека помогал ей удерживать директора. Пока Юрася, чертыхаясь, рылся во всех шкафах в поисках антисептиков и новой порции восстанавливающего клея с медикаментами и рылся там, они вдвоем медленно, очень медленно усадили Ривайена на кушетку. Почти все его тело покрывала подсыхающая кровь — от подбородка до кончиков остроносых английских ботинок, которые еще утром были щегольски начищенными. Ужасное зрелище. Прежде чем позволить Беке залить в щеку содержимое пузырьков и ампул, Ривайен снял очки, педантично сложил и протянул их Лу так, словно просил сохранить для него нечто эксклюзивное. Пока Бека колдовал над щекой, а Юрася вкалывал обезболивающее и ставил систему с плазмой, Лу смотрела, с каким самообладанием Ривайен принимает боль и одновременно контролирует каждое движение Иннокентиев, словно не лежит на кушетке в лазарете с тяжелой травмой, а ведет семинар по оказанию первой медицинской помощи. «Сильный», — подумала Лу, и ей вдруг захотелось близости с этим человеком. Желание было грустным и почти самоубийственным. «Просто адреналин, — решила Лу и все равно пожалела, что под расстегнутой курткой у нее футболка с шутливой надписью «спорт-фак», а не облегающая красная блузка, а еще пожалела о том, что выбелила концы волос и стала похожей на легкомысленную фифу, а не на преподавателя пластических искусств в одном из самых престижных лицеев на Лазурном берегу и не на мускулистую спортсменку, которая тренируется каждый божий день. Вспомнив о спорте, Лу вспомнила и о своем утреннем забеге и чуть не уронила очки Ривайена, запаниковав: — А тот урод, что напал на вас утром? Он где? Юрася, который как раз закончил с системой, скривил губы в своей обычной манере: — Надеюсь, убрался восвояси, хошь пойти проверить? Вот будет весело! И тут же разыграл целую пантомиму, пародируя недавнюю реакцию Лу на столкновение с этим самым уродом. Легкомысленная клоунада, вопреки всей своей неуместности, разрядила скопившееся в воздухе почти убийственное напряжение. Бека с благодарностью гоготнул, а Ривайен порылся не обколотой рукой в карманах, выудил оттуда маркер маркер, помедлил, пережидая боль, потом вывел какие-то закарюки прямо на манжете, показал Беке, тот кивнул, достал мобильник — лицо его приняло сосредоточенное выражение, точно такое, с каким брат Лу в детстве вытягивал из-под кожи занозы, — и набрал номер. Гудки и секунды сочились друг за другом в полной тишине. Когда в кабинет ворвался голос Пэм, Бека заговорил с расстановкой: — Мама Пэм, все закончилось, можете возвращаться, но понадобится специалист по лицевой хирургии и какой-нибудь муниципальный полицейский. Оба срочно. Лу услышала, как Пэм задала вопрос, к ее удивлению, только один: — Что сказать в участке? Бека мельком взглянул на манжету, продолжил: — В участке надо сказать, что на школу напали цыгане. Мэтр получил серьезные ранения, пытаясь их обезоружить. Тут Пэм задала второй вопрос: — Что сказать, если меня спросят про приметы? Бека сосредоточенно обернулся на Юрасю: — А какие у цыган могут быть приметы? — Золотые зубы и собачьи шубы? — крикнул в телефон Юрася, — Мама Пэм, ну я не знаю, придумай что-нибудь. Сбросив вызов, Бека в этот раз посмотрел не на Ривайена, а на Лу: — Ты не могла бы остаться еще на несколько дней?

***

Весь путь до комнаты Рин и Тоби прошли молча, но как только дверь в их маленький личный мир открылась, Рин вздохнул и упрек зашипел у него на языке как масло на сковородке: — Ты должен был сказать мне. Про Сэма. Тобиас ответил не сразу, достал из стенного шкафа сумку, расстегнул, тщательно перебрал содержимое, аккуратно выложил сменное белье, джинсы и очередной лонгслив, закрыл и поставил сумку на место, только после этого сказал: — Должен был. Но я упустил момент в Риме, — не зная, что еще можно добавить, направился в душ, словно стремясь там спрятаться от стыда и угрызений совести, что не сумел подготовить Рина к встрече с братом. Все-таки обернулся перед тем как плотно закрыть за собой дверь, — а до Рима я сам не знал. Прости. Рин шумно вздохнул. Уффффф. Желание в чем-то упрекать Тобиаса исчезло так же внезапно, как ударило в голову, только оставило после себя неуместное чувство голода. С телефона Рин открыл первый попавшийся сайт и, почти не выбирая, принялся забрасывать продукты в виртуальную корзину. Слушая, как в душе шумит вода, растянулся на кровати, но, как назло, в бедро впилось что-то жесткое — ай! да чтоб тебя! встал и выгрузил на прикроватный столик ключи от дома, перочинный ножик, мелкие монеты, флешку эта дурацкую… Чертыхнулся и снова растянулся на кровати, поочередно переживая то шальную радость от того, что Сэм жив, то столь же шальное горе от того, что он больше не может называть его братом и не может быть с ним вместе. От этого на душе стало неспокойно, как перед скорой грозой или землетрясением.

***

«Hello Fresh» плутала дольше заявленных в рекламе двадцати минут, но ожидание того стоило. Томаты, спагетти, лук, фарш. — Нет ничего лучше, чем заесть… разочарование, — Тобиас не решился сказать «горе», — хорошей болоньезой, — заскользил босыми ногами по плиточному полу к выключателю над кухонным столом, щелкнул, разогнал начавший сгущаться ранний зимний сумрак, развернулся к раковине и принялся мыть, нарезать, поджаривать… Вскоре богатый запах чеснока смешался с дразнящим запахом от бананов, а движения Тобиаса, напряженные и слегка заторможенные в самом начале готовки, постепенно стали легкими и соблазнительными. Глядя на него, Рин, наконец, улыбнулся, поднялся с кровати, подошел и обнял Тобиаса сзади. Тот от неожиданности мотнул головой, обдал Рина брызгами с невысохших волос, сказал: — Готово, пробуй! Рин попробовал. Сначала болоньезу, потом соус. Потом сладкий салат — жевал его до тех пор, пока не сумел задвинуть боль от разрыва с братом, словно грязную тарелку, в дальний уголок сознания, чтобы разобраться с ней в другое время, желательно — в другой жизни. Потому что в этой жизни, этим вечером он хотел спокойно, уютно устроиться рядом с Тобиасом, чтобы его пальцы, как в Риме, перебирали волосы, чтобы снова можно было целоваться и обжиматься так долго, насколько хватит терпения. Рин снова забрался на кровать, с набитым желудком его начало клонить в сон, но он сопротивлялся, вспомнил: — Тоби, ты вчера обещал, что мы сделаем все как я хочу, если до Нового года переживем все заварушки… Теперь, когда все закончилось… — Не закончилось. — Что? — не понял Рин и даже привстал на локте от неожиданности. Тобиас бросил намывать тарелки, не поворачивая головы, сказал медленно и невкусно: — Ты еще не посмотрел архив на флешке. Такое заявление застало Рина врасплох: — Я не буду этого делать. Сэм запретил мне смотреть! — Нет, он раззадорил тебя. Был уверен, что любопытство рано или поздно восторжествует над запретом. Тобиас покосился на синюю флешку, лежащую на прикроватном столике, которой так дорожил всего год назад, которую три часа назад возненавидел. Как только Рин откроет сохраненные на ней файлы, придуманный им «идеальный Тобиас» перестанет существовать и юношеская любовь растворится в жестокости увиденного, как в кислоте. Тобиас был в этом уверен, хотя ему очень хотелось надеяться на обратное. Он заставил себя отвести взгляд от синего пластика, выдохнул: — По мне так лучше рано. Рин почувствовал неудержимое желание вновь взяться за заусенцы, спросил, кивнув в сторону скептически ухмыляющейся головы Джимми Парсона: — Ты знаешь, что там? — Видео. Три или четыре записи. Сам я их никогда не смотрел, но тебе придется. — Почему? — Потому что ты должен знать про меня все. Это будет честно. Моя жизнь началась гораздо раньше, чем мы с тобой встретились. И я делал жестокие вещи, которые буду делать снова, если твой брат мне прикажет. — Мой брат тебе больше никогда не будет приказывать. Он ушел и больше не вернется. И потом, неужели ты думаешь, что старые видосики изменят что-то в моем отношении к тебе! — со всем пылом, на какой только была способна юность, выпалил Рин. — Надеюсь, что нет, — печально улыбнулся Тобиас, стараясь не показать, что больше всего ему сейчас хочется растоптать голову ненавистного Парсона, схватить Рина в охапку и броситься отсюда прочь, спрятаться где-нибудь на Дальнем Севере или на жарком экваторе. Но куда в этом мире сбежать от Дыхание, и где в этом мире можно спрятаться от самого себя? Потеребив заусенец, Рин задумался вслух: — А если я посмотрю флешку и все равно попрошу тебя остаться со мной, ты останешься? — Конечно. — А если сейчас попрошу поцеловать, поцелуешь? Вместо ответа Тобиас мягкими теплыми губами нарисовал на Рине дорожку от виска до того места на скуле, по которому сегодня скользнули пальцы Сэма, словно стараясь поцелуями стереть грязь этого прикосновения с кожи. Поцелуи были нежными, от них по телу Рина разлилось приятное тепло, но одновременно непрошено возникло воспоминание о руках Сэма на пахе Тобиаса, о том, как эти руки властно и умели действовали. «Покажи мальчику, кого ты действительно любишь!» Рин задержал дыхание и, толком не отдавая себе отчета в том, что делает, повторил движение Сэма: дотянулся и провел открытой ладонью по паху Тобиаса, словно проверяя, правильно ли запомнил. Покраснел, не уловив ответной реакции, повторил движение уже сознательно. Ревниво и обиженно. На этот раз бедра Тобиаса напряглись, словно он сделал над собой усилие, однако под ладонью все оставалось вялым и неподвижным. Рин покраснел еще гуще, осознавая, что тело Тоби его волнует больше, чем Выплески Непространства в собственной голове, больше чем знание, что его брат жив и здоров, даже больше окончательный разрыв с Сэмом. И не мотивы поведения брата он хочет понять больше всего на свете, а отчего Тобиас так бурно реагировал на касание Сэма и совершенно не реагирует на него. Ревность сорвалась с языка фальцетом: — Ч-что не т-так? — От волнения ему было уже плевать на заплетающийся язык и предательство голосовых связок: — Я д-думал, тебе будет п-приятно, если я все сделаю так же, как Сэм. Ты ведь кончил, когда он так тебя трогал, значит… — Ничего это не значит. То, что ты видел в кабинете Ривайена — это стимул-реакция. Если к твоей ладони поднести свечу, ты ее обязательно отдернешь. А если со знанием дела воздействовать на эрогенные зоны — ты обязательно кончишь. Просто физиология. Возбуждение и боль — это то, что делает меня сильнее. Так я был воспитан. Мы использовали особенностями моего тела во время дуэлей. Сегодня Сэм использовал отработанный годами прием, чтобы продемонстрировать свою власть. Но мое тело — это еще не весь я. Стимул — реакция — это не те отношения, которые должны быть между нами. Ты так не считаешь? — Я не знал, что между тобой и братом все было так сложно. — Рин… Был период… — Тобиас сбился, потому что дыхание перестало его слушаться. Начал снова: — Был период, когда я не знал, что делать со своей жизнью и нашел в ней смысл, только благодаря Сэму. Был ему за это благодарен. Так благодарен, что много лет принимал благодарность за любовь. Тобиас против своей воли покосился на чертову флешку, которую столько лет считал своим долгом оберегать. Перевел взгляд на Рина, решительно сказал: — И только благодаря тебе разобрался в своих настоящих чувствах, — почти с отчаянием прижал его к себе и поцеловал. Поцелуй получился и сладкий, и горький, и долгий, и слишком скоротечный, потому что его прервали сирены и оранжевые мигалки примчавшихся полицейских машин. Где-то внизу начала распоряжаться Пэм. Тобиас поспешно поднялся с горестно всхлипнувшей кровати, наклонился, легким жестом разворошил Рину волосы: — День выдался не из простых. Давай поднимемся в лазарет, узнаем, как дела у Ривайена. И у Лу. Представь, в каком она шоке. Ее-то наверняка никто не покормил. — Давай завтра. Иннокентии наверняка сделали все и даже больше. Им сейчас не до нас. Лучше полежим. Тобиас послушно вытянулся рядом с Рином, шепнул: — Хорошо, — и снова выстелил дорожку поцелуев на коже Рина от скулы до уха, и вниз по шее. Прикосновения были нежными, но одновременно в них чего-то не хватало. Или чего-то было слишком много. Словно Тобиас этими поцелуями просил у Рина за что-то прощение или старался его утешить в потере. Последние ему удалось лучше всего. Рин блаженно вдохнул тонкий, еле заметный запах, который окружал Тобиаса, такой же изменчивый, как его цвет его глаз, похожий то на запах старых медных монеток, то на запах фенхеля, то на эти запахи разом. По телу разлилось приятное тепло, Рин почувствовал, что находится в двух ударах сердца от сна, закрыл глаза, засопел и провалился в сон. Во сне увидел себя, пешком возвращающимся домой по дороге, забрызганной дождем и лунными бликами. Открыл калитку, дошагал до фламбояна. Тот, как обычно, стоял на страже между восточной и западной дверью, которые каждый вечер меняли форму, но это никого не смущало, потому что на фламбояне как обычно покачивался синий пластиковый ключ, подвешенный за ухмыляющуюся голову Джимми Парсонса. Рин потянулся за ключом и тут заметил Тобиаса. Тот сидел под величественным деревом словно сторожевой пес, только вместо цепи к дереву его привязывали путы синхронизации. Посеребренные луной, они бескровными стежками бежали по оголенным рукам к плечам и выше к лицу. Соединяли кожу Тобиаса с корой фламбояна. Связывали его тем, что он сделал и тем, чего не сделал. «Тоби!» — закричал Рин и в ужасе зажал кулаком рот, когда Тобиас медленно, с усилием, повернулся на зов, оторвая тело, словно аппликацию, от фламбояна. Широкие аккуратные стежки растянули. Губы съехали в сторону и повисли. Под лоскутами кожи и мышц проявилось другое тело, другое лицо, до боли знакомое, с черными волосками, торчащими из носа и с капельками пота, которые на них дрожали; с тонкой сеточкой полопавшихся капилляров в правом глазном белке. Рин вскрикнул и проснулся в полном смятении, выкатился из койки, стер слипшуюся корку слез на ресницах. Оглянулся: Тобиас не пошевелился, продолжал лежать на простынях, теплый и родной. В мягком свете парковых фонарей не был похож ни на монстра, ни на зомби из сна. Но Рин отчего-то не мог больше оставаться с ним рядом — стены давили, комната после кошмара казалась тесной и душной. Пошарив по прикроватной тумбе, чтобы нащупать монетки для кофемашины, Рин вместе с евро сгреб попавшуюся под руку флешку, монетки сунул в карман джинсов, а ноги — в штанины, натянул рубашку, подхватил кроссовки и босиком выскользнул в коридор, стараясь не звенеть ремнем. По коридору ноги понесли его мимо кофемашины, словно у тела появилась другая, своя собственная цель. Рин не сопротивлялся. От лестницы повернул направо, остановился перед обшитой железом дверью. Толкнул ее не раздумывая, и дверь поддалась. За ней оказался класс информатики. Или комната наблюдения. Рин не стал разбираться. Мониторы, кресла, кондиционеры… Все оборудование было в сети. Не вынимая рук из карманов, Рин направился к стационарному компу у окна. Вытащил флешку. Что бы на ней ни было записано, он решил это увидеть, потому что… хотя бы потому, что Тобиас смотрел на этот кусок пластмассы часто и затравленно. Компьютер, как и следовало ожидать, оказался запаролен. Пока Рин обходил систему контроля, логика чисел его успокоила. Он вставил флешку в гнездо и приготовился вскрыть еще и ее пароли, но файлы оказались в свободном доступе. Рин пощелкал мышкой. На первой записи открылась какая-то любительская гейская порнушка, снятая, похоже, камерой наблюдения. Центральное место в кадре занимала чья-то светлая рубашка, которая липла к рельефной спине, подчеркивая каждый позвонок, обрисовывая плечи и поясницу. Мускулы правой руки владельца спины на миллион долларов ритмично сокращались, и можно было догадаться, что ладонь работала между ног второго парнишки, на записи были видны только белобрысые волосы, тощая беззащитная шея и торчащие в разные стороны острые колени. Туда, где между этими коленями происходило самое интересное, камера не могла заглянуть. Одновременно на записи шел тихий разговор, приглушенный шумом воды. Неинтересно. Рин хотел было закрыть файл, но тут по мелким деталям узнал сауну дома в Ницце, в которую он пару раз забредал, но в которой никогда не мог оставаться, словно она была населена приведениями. Рин пригляделся и хотя лица разглядеть не было никакой возможности, у него все равно сложилось ощущение, что он смотрит на кого-то очень знакомого. Он уже видел этот излом рук, расправленных словно крылья от стенки до стенки, видел эти проступившие сухие мышцы безволосой груди, видел оттененные капельками пота темные точки сосков. В ту же секунду Рина захлестнуло возбуждением. Он расстегнул ширинку, скользнул рукой под резинку трусов, обхватил член, отвел нежную кожу вниз. Ласки на записи подстегивали. Повторяя их, подключив вторую руку, Рин осторожно подвигал пальцами вокруг ануса, протолкнул внутрь себя безымянный, всхлипнул, нащупав простату. Когда до пика оставалась пара движений, из динамика донеслась фраза, произнесенная громко и отчетливо: — Мне нужен именно ты. Веришь? Скажи, что веришь! Рин застонал, заглушив собой ответ, и его руку заполнила горячая сперма пополам с совершенно неконтролируемой ревностью. Владелец спины на миллион долларов на записи точно почувствовал через время и расстояние чужой взгляд, обернулся и медленно поднес ко рту измазанные пальцы, словно дразня непрошеного соглядатая. Сэм! Рину стало стыдно оттого, что он подглядывал за собственным братом и омерзительно, что подглядывание его так возбудило. Поспешно вытерев руку о край рубашки, он закрыл первый файл и перевел курсор на второй. Открыл. Глаза ослепил белый кафель. Камера поползла вдоль него. В кадре появился писсуар, раковина, вполоборота брат в дорогой белой рубашке, зеркало и Тобиас совсем без рубашки анфас. Камера остановилась на запрограммированную кем-то паузу. Сэм мельком бросил в нее взгляд, потом полностью сосредоточился на Тобиасе. Кажется, что-то говорил, а Тобиас, кажется, напряженно слушал. Сердце Рина успело три раза ударить в ребра прежде, чем камера двинулась дальше. За это время Рин заметил, Камера поползла дальше мимо Тобиаса, кафеля до крайней точки обзора, остановилась и пока три удара сердца показывала рифленое квадратное окно в раме из черного пластика, Рин думал о том, что волосы у Тоби отросли до плеч, но шея оставалась по-прежнему тощей и беззащитной. И что на этой записи вместо коленок в кадре торчали ключицы. Камера двинулась в обратный путь. На мониторе снова появился Тобиас, зеркало, отражающее его лопатки, сведенные, словно обрубленные крылья, брата вполоборота, но теперь с ножом в руке. Рин вздрогнул словно от дежавю. Отмотал запись чуть назад. Остановил воспроизведение. Разглядел, что в руке у Сэма не финка: другое лезвие, изящнее, опаснее. Не шире, чем мизерикордия. Рин перезапустил запись. Движение камеры: раковина, три секунды писсуара, снова раковина, Сэм, пауза. Словно подгадав, когда объектив будет направлен четко на него, Сэм в кадре сделал легкий надрез на коже у кадыка Тоби, повел красную черту ниже, Тоби сглотнул, когда нож, поддев кожу, под углом вошел под нее. Сэм снова мельком бросил взгляд на камеру, нажал сильнее, с давлением — Рин вздрогнул, словно почувствовал это давление у себя внутри, перестал дышать, и не смог набрать воздух в легкие до тех пор, пока камера не показала ему рифленое окно в раме из черного пластика. Во время следующей праузы Сэм и Тоби сместились чуть в сторону, в камеру не смотрели, но камера теперь смотрела на два их отражения. По другую сторону зеркала глаза у Тобиаса были закрыты, а глаза брата горели черным пламенем. По его белой рубашке расползся красный след чужой крови. Рин положил палец на «enter», но вместо того, чтобы прервать запись, продолжил смотреть дальше. Раковина, писсуар, кафель. Кафель, писсуар, раковина, отражение в зеркале. Сэм словно вил в смоченных в крови пальцах что-то невидимое. Заговорил. Медленно. Так медленно, что если умеешь читать по губам, то, наверное, поймешь каждое слово. В то же самое время в отражении кончиком лезвия мизерикордии старательно заталкивал что-то под кожу Тобиаса. Потом сложил нож и полюбовался работой, а Тобиас мотнул головой из стороны в сторону, как подопытная птица на хирургическом столе, и попытался откашляться от чего-то чужеродного, застрявшего в горле. Сэм перехватил его тонкие запястья, развел руки в стороны и распнул на кафельной стене, прокричал так, что и Рин услышал: — Посмотри! Когда Тоби повернул голову к зеркалу, камера поймала его затуманенный взгляд.«Если сейчас Сэм предложит разрезать его пополам ржавой пилой, — подумал Рин, — он согласится с радостью, лишь бы доставить брату удовольствие. Отвратительно». В отражении стало видно, как набухают вены и натягиваются мышцы и жилы на его шее, но Сэм не дал ему сказать ни слова: — У нас получилось. Чувствуешь? Она такая мощная, что тебе даже не надо прилагать усилий для синхронизации. Мы едины в Дыхании. Разлучить нас теперь получится только срезав кожу. Или убив. Губы Сэма и Тоби соприкоснулись, но на поцелуй это было мало похоже. «Подчинение отвратительно!» — сказал сам себе Рин. Третья запись. Видео открывалось медленно. Вид сверху, похоже, с какого-то здания или фонарного столба, на котором была закреплена полицейская камера внешнего видеонаблюдения. Рин узнал улицу Ниццы, ведущую на набережную, и угловой неработающий фонтан. У фонтана стоял кто-то, жестикулировал и, кажется, кричал, но на записи ничего не было слышно. Когда угол видеосъемки изменился, Рин понял, что теперь смотрит на запись с другой камеры. Видит крышу и массив сгруппировавшегося человеческого тела: локоть на колене, палец на спусковом крючке снайперской винтовки. Потом в фокусе появился Тобиас и залп салюта. Залп окрасил в красный полнеба. Тобиас сделал резкое движение, и масса человеческих мышц обмякла, скорчилась у его ног. Склонившись над ней, Тобиас вырвал из рук мертвеца винтовку. Выпрямился. На этом запись прервалась, но Рин успел отчетливо рассмотреть, что сукно брюк Тобиаса стояло колом. Недавние слова Сэма вывалились из памяти, как кишки из вспоротого живота: «Тобиас — убийца, он получает от этого удовольствие, и здесь всем это понятно, кроме тебя». Рин не смог сдержать рвотный позыв, еле успел сорвать с себя испачканную спермой рубашку и зажать рот, чтобы не блевануть на клавиатуру. Осталась последняя запись. Рин слюной прополоскал рот, нерешительно щелкнул по файлу. В уши ворвался гвалт переполненного зала. Эмблемы, множество людей в умных очках последней модели. Рин узнал тот самый зал, в котором проходил фестиваль середины осени. Но на записи был явно другое мероприятие. Но очень похожее. На стенах флаги, девизы школ. Камера нацелена на пятиметровый круг. Судейская камера, понял Рин, снабженная автоматическими стабилизаторами и разрешением повышенной четкости, как умные очки. Тоби стоял в центре, вытянув одну руку вперед, другую заведя за спину. Напротив него плечом к плечу вросли в пол две девчонки в непривлекательных позах: плечи ссутулились, пальцы скрючились… Но камера держала в фокусе не их — Сэмюэля. Он в углу, лицо перекошено. Глаза темные, полные зла и ненависти. Второй раз за эти сутки Рин увидел у брата такое лицо. Конец поединка, понял Рин; девочки явно сдерживали атаку — по тому, как по рукам у темненькой уже бежала кровь и лужицей скапливалась на полу, Рин без особого труда определил, что защита долго не продержится и дуэль почти подошла к концу. — Добей, — приказал Сэм на записи, и волосы у Рина встали дыбом, как будто Сэм отдал приказ лично ему. Он напряженно смотрел в монитор и ждал продолжения. Одна часть его сознания пришла в возбуждение, потом в ярость оттого, что Тобиас медлил с выполнением приказа, другая запаниковала: «Нет, Тоби! Это же девочки, просто девочки, такие же, как я! Не старше!» Сэм на записи, словно змей ветку, оплел отведенную назад руку Тобиаса, зашептал… Картинка замерла, по ней пошла рябь, треск, что-то где-то лопнуло с низким жирным звуком, и картинка снова ожила. Показала Сэма и Тоби. Они так и стояли, не поменяв позы, но вместо пары девочек перед ними на полу была абсолютно черная угольная пыль и больше ничего. Боль и чудовищная несправедливость протянулись до Рина сквозь время и пространство. Он не шевелился и пытался классифицировать то, что увидел. С новой силой вспомнил, почему отказался от парного Дыхания на Ано, вспомнил свои обеты, бессонные ночи. Но почему Тобиас, пережив подобное, не отказался от Дыхания сам? Почему не порвал с Сэмом немедленно? Потому что ему понравилось? Потому что в душе он убийца? А как же игра в боулинг, забота и нежность, конфеты и самолеты? Все это не вязалось между собой. Во рту у Рина скопилась вязкая слюна, в голове кровь шумела так, словно она выталкивалась из разрезанной артерии. Рин выключил монитор, вынул из гнезда процессора флешку, тупо попытался ее сломать — не получилось. Приподнял тяжелый стол, подсунул пластмассу под ножку и с силой надавил, еще и еще раз. Только услышав хруст, остановился, непроизвольно потер руки, словно только что избавился от чего-то мерзкого. Что дальше? Где-то далеко, на другом этаже глухо хлопнула дверь. Звук эхом разнесся по пустому зданию, вывел Рина из задумчивости, но мир, в котором он до этого жил, который выстроил вокруг Тобиаса, пошатнулся и превратился в хаос.

***

Из побега в сон Тобиаса вырвал звук эсэмэски. Еще плохо соображая где находится и когда, он перебрал пальцами пустоту, ища Рина, а не телефон. По холоду простыней и мертвой тишине в комнате понял, что здесь никого нет. Одним резким движением перевернулся на живот, уткнулся носом в подушку, вдохнул в себя немного запаха, который на ней оставил Рин. Посмотрел на прикроватную тумбочку. Увидел смутно размытые в свете парковых фонарей очертания телефона. Но ни монет, ни флешки на тумбочке не было. Значит, Рин отправился смотреть записи, да будь они прокляты! Тобиас нехотя выбрался из-под одеяла и сел прямо и неподвижно, слишком прямо и слишком неподвижно для обычного человека. Вслушался в то, что и как болит. Ребра и позвоночник после файтинга в Риме — и это нормально. Искусственная стигма на шее, пробивая в сознании брешь для воли Сэма — все как и ожидалось. «Интересно, сколько времени я смогу продержаться?» — подумал Тобиас. Сам себе ответил: «Без поддержки Рина — недолго». Завтра, в лучшем случае послезавтра Сэм установит синхронизацию, будет знать обо всем, что происходит здесь с Рином. Узнает о просачивании. А дальше… Воображение услужливо подкинуло Тобиасу картины ближайшего будущего, одну тревожнее другой. В них Сэм снова нападал на Ривайена, выкрадывал Рина, сажал его на ингибиторы, притупляющие чувствительность и доводящие до безумия. Обращал паразитов в его голове в новое могущественное оружие. Оружие собственного безмерного тщеславия. — Только не это, — сквозь зубы простонал Тобиас. — Что угодно, только не это! Заходил по комнате, потому что внутри его колотило, как колотит ветку фламбояна об оконную раму в грозу. Что предложить Сэму, чтобы отвлечь его внимание от Рина, хотя бы на время пока он не избавится от выплесков? Под рукой был только один вариант. Тобиас взял с тумбочки телефон — часы на экране показывали три тридцать утра. Сначала открыл разбудившее его сообщение. От Лу. «С ним все нормально. Швы наложили. От пластики он отказался. Тебя велел не впускать. Думаю, не хочет, чтобы ты видел его слабым. Ну, или как-то так». По крайней мере тут все налаживается. Из меню сообщений Тобиас перешел в контакты. Старый номер Сэмюэля до сих пор был на быстром наборе. Тобиас нажал нужную цифру. Трубку взяли почти мгновенно, но тишина в ней была похожа на мост, на другой стороне которого Сэм пытался отдышаться и укротить эмоции. Тобиас сказал: — Я готов вернуться, Сэмюэль. Прямо сейчас. Готов научить твоих бойцов всему, что умею. — Откажешься от моего брата по собственному желанию? — голос Сэма заструился веселым поощрением, как будто был обращен к любимой собаке. — Да, — подтвердил Тобиас, — но ты оставишь Рина в покое. Не думаю, что он когда-нибудь станет тем, что есть мы. — Договорились, — слишком быстро и слишком легко согласился Сэм, — но при условии, что ты прервешь с моим младшеньким любые контакты. Само собой никакой синхронизации — это ты уже понял. Никаких встреч, телефонов, социальных сетей. И… он не должен знать, где мы находимся. Ты умрешь для него точно так же, как умер я. Это понятно? — Я могу приехать сегодня. Сбрось мне адрес. — Сегодня мне не до тебя. Через неделю. Будь готов. Но из Нагорной ты уберешься немедленно. А потом я тебе расскажу, как оборвать симпатический резонанс с моим братом навсегда. Тобиас бросил телефон на постель, подумал, что прощание будет долгой агонией, но он выдержит. Хотел бы, чтобы была хоть одна слеза, чтобы не по-сухому, не так раздирающе. Но плакать он разучился еще в кабинете Ривайена шесть лет назад.

***

Адреналин, бурливший в крови во время просмотра файлов, схлынул, как грязь после ливня. Наступило жесткое отрезвление. Рин зашел в первый попавшийся туалет, выбросил рубашку и сел рядом со струей бегущей воды. Сколько прошло времени, он не знал, по-видимому, была уже глубокая ночь, луна смотрела в окно круглым слепым глазом, а в открытую дверь туалета из коридора брызгало электричеством. Внутри Рина болели все чувства, мысли вылетали из головы как полыхающие птицы, метались от обожания к ненависти и обратно , и очень хотелось чувствовать и думать меньше. К рассвету он уже не знал, правильное ли решение принял, отказавшись от брата, выбрав Тобиаса, оставшись с Ривайеном. Не знал, какое решение вообще считать правильным. — Я не могу его судить, — сказал Рин вслух своему отражению. Может быть, это какой-то мисрепортинг или монкьюментари. Надо прогнать все файлы через TinEye. Нет, не так. Надо поговорить с Тоби.

***

Войдя в комнату, Рин прошлепал до шкафа, где ждала своего часа дорожная сумка, выудил из нее свитер и, только натягивая его на голое тело, понял, что дрожит. Сел на краешек стула, побуравил Тобиаса взглядом. Тот спал или делал вид: не шевелился и почти не дышал. Каждый мускул его тела был напряжен, но глаза закрыты и на лице изображено полное спокойствие. — Тоби! Тобиас открыл глаза, поднял было руку, чтобы притянуть Рина к себе. «Ту самую руку, которая убивала ради Сэма, которая направляла Дыхыние Ано, чтобы причинять людям боль и страдания», — подумал Рин у него все от этой мысли все внутри похолодело. Но он из последних сил старался сделать вид, что гниль файлов Сэма его не затронула. Но Тобиас все почувствовал и опустил руку. В тесном пространстве комнаты повисло неловкое молчание, Рин первым попытался его преодолеть. Сказал: — Здоровяк на крыше и две девочки. Это ведь фейки? — Нет. — Нет… — Рин сдержал позыв рвоты, — Это Сэм тебя заставлял? Зачем? И Рин посмотрел на Тобиаса именно так, как тот и боялся: с ужасом вперемешку с отвращением. — Тоби, как ты мог! — обратился Рин уже не к Тобиасу, а к его новому образу, родившемуся под давлением просмотренных кадров: Тобиас сказал сухо, принимая со всей очевидностью, что уже поздно оправдываться. Остается только принять неизбежность скорой разлуки, но быть честным с самим собой оказалось чертовски приятно: — Здоровяка наняли, чтобы убить нашего друга. И возможно, Сэма. Я просто защищал твоего брата. Тут мне не в чем раскаиваться. А что касается девочек… Они знали, на что шли. В правилах не было ограничений. Я уничтожил соперников и принес твоему брату победу, — Тобиас сам удивился тому, насколько тускло прозвучал его голос, но рассказывать было даже приятно, словно срывать струпья. Пусть. Так даже лучше, пусть во всем будет виноват он, а не приказ Сэма, стигма, сила синхронизации. Нельзя все списать на них и обелить себя. Нельзя оставить Рина безнадежно разочарованным Дыханием. У него должно остаться хоть что-то, во что он сможет верить. — Так ты вообще не чувствуешь никаких угрызений совести? — Рин не хотел ссориться, но помимо его воли каждое сказанное слово превращалось в брошенный камень: — Ты и меня убьешь, если… если мой брат тебе прикажет? Тобиас едва сдержался, чтобы не разметать по комнате вещи, чтобы не разломать кровать, не разбить окно. Сжал кулаки, заставил себя успокоиться: — Эти девочки уже мертвы, и муки совести их не вернут. Что касается приказов, то тут ты совершенно прав. Я не могу им противостоять. Если останусь рядом — Сэм сможет контролировать и тебя, и меня. Поэтому сегодня я возвращаюсь в город, а после Нового года уеду в школу Сэма. — Не можешь без извращений? — бросил Рин в запале, обмирая от собственной жестокости. Слишком много испытаний выпало на его долю за последние двое суток, слишком много иллюзий разбилось. На одну больше, чем он мог выдержать. Отрезвление, словно пресс под давлением, вытесняло любовь к Тоби на самое дно сознания, туда, где уже было погребено разочарование в Сэме. — Не могу допустить, чтобы он снова ворвался в Нагорную. Но даю тебе слово, что больше не позволю никому умереть в дуэльном круге. Веришь? Скажи, что веришь! «Скажи, что веришь!» — эхом отозвался Сэм с записи. Рин вздрогнул, взглянул на Тобиаса, но увидел не его: первым планом перед ним замаячил кадр, на котором Тоби полным безумия взглядом смотрел в объектив. — Верю ли я тебе! — Голос Рина мутировал от отчаяния, — Я больше не знаю, кому верить! У Тобиаса сжалось сердце, в уголках губ появился горький изгиб: — Верь себе. У тебя впереди есть цель. Ривайен поможет тебе научиться использовать Дыхание для лечения, а не для убийства. А я останусь верен классическому Ано. Может быть я и полюбил тебя, но Дыхание остается моей старой и самой первой любовью. Так это было и так останется всегда. — Ну и катись к нему! Да пошли вы оба! Со своими проблемами я как-нибудь сам разберусь, — развернулся и со злостью хлопнул дверью. Когда в коридоре затихли шаги, Тобиас на ощупь расстегнул фиксатор гвоздика, вынул сережку из уха и положил на прикроватную тумбу. Он не должен ничего брать с собой, кроме воспоминаний. Побросал в сумку какие-то вещи. Выложил папку с документами, которые тщательно собирал вот уже некоторое время. Ее он оставит Лу. Спустился в холл, как через строй прошел через возвращавшихся в школу кадетов, впитывая их то любопытные, то настороженные взгляды. Рухнул на заднее сиденье заказанного заранее "Убера" и на миг позволил себе ощутить почти смертельную усталость. Когда машина тронулась, пожалел, что в этот раз с ним нет записи извержения филиппинского вулкана Пинатубо, достал телефон: «Лу, присмотри тут за всеми. Больше мне положиться не на кого. Все документы для эмансипации Рина я подсунул тебе под дверь. Прощай». Выбросил телефон в окно и отдался движению. Через два часа, когда «Убер» остановился перед его студией в Ницце, Тобиас внутри себя успел попрощаться не только с Лу, но и с тем Рином, который безотчетно и по-детски его любил. Смирился с очевидным: того Рина больше нет. Но есть Рин новый, ему незнакомый. Рин, которому предстоит идти вперед по осколкам разбитых иллюзий. Приведет ли этот путь к их новой встрече? Тобиас не знал. Но знал другое: он будет верить в эту встречу и ждать. Даже если придется ждать всю жизнь.