Душа, измученная одиночеством

Год 1762. Утро, как и десяток пробуждений до этого, встретило меня смрадом военной жизни. Врут, когда говорят, что к этим запахам можно привыкнуть. Из головы никогда не выходит сама ситуация, которая привела к зловониям нестиранной одежды, отхожих мест и гниющих тел. С последним сложнее всего. Конечно, человек — существо хрупкое, нестабильное. Уверенное движение, спускающее курок, и этого слабого существа из плоти нет. Плоть есть, а человека нет. Правда, если бы всё зависело только от физического, жить, кажется, стало бы намного легче. Но кто-то свыше (говорят, Бог), наградил нас душой, и от неё-то все страдания. В обед зашёл заговор о переселении душ. Когда находишься на войне и постоянно рискуешь лишиться головы, хочется верить, что жизнь после смерти есть. Хочется успокоить себя тем, что ты борешься не зря, что всё это имеет смысл и цель, что ты не кончишь где-нибудь в овраге, брошенный и забытый. Хочется, но не верится. — А я в следующей жизни буду богатеньким наследником, — смеясь, заявил Густав, оглядывая нас. — Так что тут можно и пострадать немного! Ему ответили дружным, но не слишком счастливым смехом. Накануне был бой, который унёс жизни нескольких наших товарищей, и веселиться не выходило. По лагерю прошёл слух, что будет ещё одна атака. — А я буду камнем в лесу, — флегматично сообщил новенький, кажется, Сэм. Мы до сих пор не знали, откуда он к нам явился, но его меланхолия, несвойственная человеку «со свободы», казалась слишком драматичной. Наверно, и он повидал ужасы настоящей жизни, которые сильно отличаются от того, о чём мы фантазируем, чтобы не сойти с ума от реальности. — Им я окажусь после смерти и им же останусь. И никто не сможет меня убить. «Всеобщее веселье», которое и так грозило скатиться в полноценную депрессию, стало ещё тоскливее. Мне никогда не нравилось думать о том, что будет в моей следующей жизни. Я не мечтатель, я реалист, и реальность такова, что, скорее всего, моя смерть будет последней остановкой моей души. Но, когда обед кончился, и мы разошлись каждый по своим делам, в голове замелькали странные воспоминания. Точно не мои, я уверен в этом, только человек в них почему-то со знакомым, как будто моим настоящим, лицом. Я сижу на берегу озера, задумчиво смотрю на воду, а недалеко от меня бегают две девочки, ловят бабочек. — Папа, папа! Мелисса опять толкается, чтобы я ничего не поймала! — жалуется одна девочка, подбегая ко мне и надувая губки. — Она всё врёт, не верь ей! — возражает Мелисса, складывая ручки на груди. — Мила, не обижай сестрёнку, — несерьёзно ругаюсь я, вставая и раскрывая объятия, чтобы их обнять. — А то пожалуюсь вашей маме — тогда вам точно несдобровать! — они смеются и прижимаются ко мне, а я, едва ощутив умиротворение, в следующую секунду чувствую, как спёрло в груди. Дышать тяжело, ноют обе ноги, а тело безжизненно валится на землю. Оглушающий взрыв, вокруг кричат и стонут, а я, глядя в солнечное небо вспоминаю, что в прошлой жизни у меня были две дочки, жена и мирная профессия — столяр. И та жизнь мне нравилась намного сильнее, чем эта. Там с моего лица не сходила улыбка, а тут я не улыбался, думается, с призыва. На войне мало поводов для улыбок. В той жизни у меня был любимый человек, а тут — лишь одиночество и разочарование. Не хотелось привязываться хоть к кому-то, потому что я никогда не верил, что доживу до конца войны. Кажется, та жизнь с дочками для меня не первая, на фоне виднеются ещё те, в которых я музыкант, художник, танцор. Или это предсмертный бред? Сознание с трудом удерживается в теле, где-то внизу сильно кровоточит, но я уже не чувствую боли, только приближающуюся смерть. Напоследок в голове всплывает недавний разговор про переселение душ. Может, оно существует? Тогда, надеюсь, в следующей жизни хотя бы не будет войны и я проживу больше двадцати четырёх лет.