Алые лапы кошмара

      Тяжело — очень тяжело. Клоун понимал, как долго ему придётся тащить этот груз на своих плечах. А ведь когда-то ему сулили!..       Неважно. Его не спрашивали — всучили роль, описали так красочно, как возможно, и оставили одного. Долгие годы он скитался по катакомбам, находил выходы — но что-то выталкивало его с поверхности. Золотой город наседал, давил, плющил бедолагу, и тот, сходя с ума, уползал обратно в канализацию. От блеска золота и серебра глаза слезились, уши закладывал шум переполненного города. Лишь изредка изгой припадал к решёткам стока, слушая музыку, глядя на приглушённые огни ночных улиц, чувствуя запах пыли — куда более приятный, чем вонь канализации.       Годами он бродил по бесконечным лабиринтам, по колено в мусоре, по грудь в вони, давил крыс, тараканов и случайных путников, бывших достаточно безумными, чтобы спуститься сюда. Всё, что падает в канализацию, там и остаётся.       А он их изрекал. Вырезал жителей одного за другим — как-то понимал, что это лишь укрепит слой камня и золота под ним. Напуганные мысли жались друг к другу, отчаянно били в стены кулаками, бежали прямо в тупики. Клоун их находил. Сначала не понимал, что делает, но потом возник голос.       Он шёл как будто со всех сторон сразу. Доносился из-под земли, из подвалов золотых небоскрёбов, с самых верхних этажей, с необъятного неба. Бессмысленные звуки, целая вечность непонятного бормотания и криков, смеха, истошного плача. Потом вдруг появилось что-то похожее на слова. Затем голос стал вдруг осознавать себя живым — говорил быстро, возможно, даже осмысленно. Ещё вечность…       Он умнел вместе с голосом — как умнели и те, кого он ловил. Они уже не просто голосили, когда их сердца и мозги покидали тела, а сыпали проклятьями, молили о пощаде, обращались к… кому-то. Клоун всё никак не мог разобрать его имени — то ли они нарочно пытались произнести его как можно тише, то ли каждый раз называли другое имя. Но, несомненно, это всё был один человек.       «Мысль изречённая есть ложь».       Тогда клоун и понял, зачем он тут оказался. В голове вспыхнули давно забытые слова. Он поддерживал порядок в Золотом городе. Был трупоедом, что мешал развиться чуме. Извлекал сердце — часть чувственную, и мозг — часть разумную, из тела, чтобы, объединив их, дать силы земле, уже едва державшей всю массу домов. Отчаянные попытки поддержать баланс и не дать груде золота похоронить под собой все мысли, обитающие в этом городе.       Его работа важна. Одна из тех, которой и обеспечивается жизнь всего города целиком. Голос подсказывал — иногда это необходимо. Нет ничего такого в двух-трёх жертвах. Клоун снабжал город так необходимой ему энергией, и никто не подозревал, что жив только благодаря своим мёртвым друзьям. А отбросы — все те сгустки черни, что клоун отчаянно пытался вживить в тело хотя бы одной мысли, неизменно возвращались к нему. Когда-то дряни было всего по щиколотку — теперь он почти тонул. Скоро всё то, что жители — слишком чистые, слишком правильные, такие непорочные — отвергли, вырвется обратно, заливая улицы. Но когда?       Сколько мне ещё ждать?!       Ответ пришёл через несколько лет. Лестница, освещённая мягким светом с поверхности. Не веря своим глазам, не помня себя от счастья, грязный клоун почти заполз по лестнице и рухнул без сил.       Цирк появился словно сам собой — тёмно-красное пятно на золотом и серебряном фоне. Словно раковая опухоль. Но никто не обращал внимания — словно это нормально, закономерно, словно так и должно быть. Клоун пытался вырваться — но шатёр цирка стал единственным местом, где он мог укрыться от пожирающего глаза блеска зданий.       В сумраке он прожил ещё сотню жизней. Каждый раз выбирал нескольких жителей, утаскивал их за кулисы и отдавал на съедение канализации. Кто-то растворялся в грехах и пороках, слитых из небоскрёбов. Кто-то, напротив, впитывался в фундамент, а расплющенные сердце и мозг стекали по тлеющим рукам клоуна. Покрытый слоем засохшей чёрной крови, мозгового вещества, обмотанный кишками, он снова и снова выходил на сцену. Мысли тряслись от страха, бледнели, падали в обморок, пытались прорваться к выходу. Но всё равно приходили, с каждым разом — всё больше и больше. Был оставлен Колизей — уже сражение идеологий было не таким захватывающим, как новая безумная речь клоуна. А тот всё дряхлел, всё слабел…       Но скоро всё решится. Город лишь кажется неприступным, но стоит убрать одну детальку, и всё разрушится, как карточный домик. Клоун собирался поквитаться. Он создаст такой ураган, такое землетрясение!..       Ошмётки золота падут на землю, осколки напитают воздух, превратив его в плотную блестящую завесу. Золотая и серебряная пыль набьёт лёгкие неблагодарных, бесполезных мыслей и разорвёт их изнутри. Ни капли крови не останется — всё впитает песок. И тогда сам клоун падёт, обретая долгожданный, заслуженный покой.       Его одежда — лохмотья, его тело — мясо. Взгляд сотен тысяч глаз прожигает его насквозь, головы поворачиваются в его сторону, лица морщатся от ужасного запаха. Мысли в страхе медленно покидают улицы, закрываются в своих домах. Клоун видит их сверкающие глазки, глядящие через стёкла окон. Они жаждут представления — и он устроит лучший праздник в их жизни! Лучший — и последний!       Клоун бредёт по улицам, наблюдая медленно разложение общества. От золота становится трудно дышать, дома стоят так близко и вздымаются так высоко, что город превращается в настоящий лабиринт. Клоун идёт, точно зная, где нужно повернуть, где — остановиться, где — присесть. Город подчинялся какому-то своему закону, словно он весь был невероятно сложным, но отлаженным механизмом. Клоун не понимал причин и правил, но слепо им следовал. Это была единственная возможность пробраться к самому сердцу разума.       Вот он — самый большой, самый высокий небоскрёб! Отполированный, ухоженный, обрамлённый садами и бассейнами. Великий Театр, так его окрестили. Клоун вошёл внутрь — никто даже не попытался его остановить.       Карандаш скрипнул, и линия получилась нервной. Приходилось стирать…       Боже, какая толпа! Клоун едва дышал своими изрезанными лёгкими, жадно хватал ртом крохи кислорода. Пробирался через людей, которые сдавливали его тело меж собой. Почти никто ничего не видел — но Его громогласный голос многократно отражался в разумах и сердцах — и даже в истлевшем клоунском сердце! Этот мягкий, почти медовый голос, зажёг в монстре огонёк ненависти. Этот харизматичный, обаятельный, обожаемый всеми голос звучал над ним, когда сам клоун был ещё младенцем и только-только примерял на свой крошечный носик красный клоунский нос. Тогда его опустили в эти зловонные стоки и приказали игнорировать младенческий плач. Тогда всё худшее, что содержали в себе мысли, что содержал весь Золотой город, захватило его и утопило в себе. Клоун появился на свет, помня лишь этот голос.       Ничего не получалось. Всё было каким-то… деревянным. Статичным. Появлялось чувство обиды и раздражения.       Огромная арена, созданная прямо в центре первого этажа небоскрёба. Её противоположный край терялся где-то за горизонтом, людские крики были подобны раскаты грома — нет, они заглушали и гром! Все разражались отчаянными аплодисментами и почти отбивали себе ладони, многие рыдали или сидели, поражённые увиденным представлением. По сравнению с Великим Театром цирк клоуна выглядел жалкой песчинкой. Так вот почему в столь огромном городе он видел так мало людей — многие жили прямо здесь.       В самом центре стоял макет горы. Огромный, уходящий на пять этажей вверх, настолько правдоподобный, что у клоуна закружилась голова. Как он мог пропустить такое изменение в природе города? Но нет, лишь декорации.       И там, в самом центре, сидел Он.       Актёр. Тот самый драматург, та самая сволочь, что снова и снова появлялась в жизни этого города! Каждый раз он представлялся кем-то другим, но его намерения и помыслы были всегда одинаковы. Прямо сейчас он был актёром. Облачённый в золотую мантию, в золотую броню, с лавровым венком на голове. Он сидел на троне прямо внутри горы, прижимал микрофон ко рту и кричал. Крик становился ниже, вылетая из колонок, превращался в раскатистый бас. Божество горы что-то кричало, злорадно смеялось, заставляя зрителей в передних рядах бледнеть.       Это был рисунок клоуна.       Снова стирать. Снова точить. Снова брать другой карандаш. Стол захламлён донельзя, многие вещи, сжимавшие его теперь, стали бесполезны ещё неделю назад.       Он помнил, прекрасно помнил, как нашёл кусочек угля и помятый, пожелтевший от времени лист в одном из стоков. Это было сокровище клоуна. Его страдания, его давно высохшие слёзы бурным потоком хлынули на лист. Клоун никогда не умел рисовать, и получилось у него небрежно и кривовато.       Тогда ещё он был слишком мал, чтобы достать до решётки и посмотреть, что же на самом деле происходит снаружи. Лишь слышал протяжный гул. Его ночные кошмары воплотились в этом детском рисунке — гора, под которой, как казалось малышу, он был погребён, смеялась над своим бедным пленником.       Его сокровище. Клоун спал в обнимку с этим бездарным рисунком, прижимал его к груди и тихонько плакал. Грязный лист и уголёк — вот и всё его имущество. И даже это он потерял.       Чёрная волна нахлынула неожиданно, когда малыш спал. Его ударило о стену, прижало к ней. Рёбра трещали под напором чёрной воды, онемевшие пальцы едва держали тельце, схватившись за какую-то решётку, а лёгкие стремительно заливало.       Всё закончилось, казалось, лишь много лет спустя — поток успокоился, и едва не захлебнувшийся клоун рухнул на сырые каменные кирпичи, заходясь лихорадочным кашлем. Рисунок пропал — его смыло. Малыш рыдал очень долго.       Предрасположенностей никогда не было. Рисование-то само по себе не вызывало чего-то… эдакого. Первые годы так точно.       А потом…       Клоун знал, что рисунок достался Ему. Ничто в этом городе не происходило без Его ведома и против Его воли. И сердце Золота всегда перемещалось вместе с Ним. А что же будет, если…       Клоун протиснулся вперёд, бесцеремонно растолкав зрителей. Кто-то толкнул в ответ, кто-то ударил — поднялся ропот. И вот уже сотни тысяч разъярённых голосов звенят в ушах, и клоун, выдавленный из толпы общей силой, рухнул на круглую сцену, прямо к подножию горы.       После криков внезапная тишина оглушала. Клоун неловко поднялся, скользя в своей же собственной грязи и крови. Глаза всего мира были прикованы к нему в эту минуту.       Нет, не к нему — к кому-то, кто стоял над ним. Клоун медленно поднялся и встретился взглядом с Ним.       Белое и чёрное — на Его фоне клоун казался пустотой. У Него не было зрачков — у клоуна не было белков. От пересечения этих взглядов весь мир посерел. Толпа поёжилась, шёпот перерос в нарастающий гул и грохот.       А в Его абсолютно белых глазах читалось понимание. Смирение. И как будто бы… одобрение?       Поддержки было мало. Почти не было, на самом деле. Из всего окружения находилось лишь несколько человек, готовых кивнуть в поддержку.       Кипы бумаг раздражали всё сильнее.       Клоун поднял руки вверх — земля затряслась. Получается! Он до последнего был не уверен, но сейчас, когда отступать стало поздно, всё пошло само собой. Пальцы вдруг налились свинцом и едва не опустились сами собой, но клоун удержал руки в воздухе. Пол вибрировал, земля тряслась — сквозь крохотные щели в золотых плитах пола сочилось что-то чёрное.       Люди закричали — кто-то споткнулся и повалился. От голой кожи, соприкасавшейся с липкой жижей, шёл пар. Кто-то заверещал, прижал руки к лицу и начал отрывать кожу вместе с чёрным веществом.       Снаружи что-то взорвалось — Он и клоун пошатнулись, но устояли. Люки и сливы канализации взрывались, чёрные потоки вырывались на улицы.       Яростный крик — собственный взрыв. Удар, и кипа бумаг падает на пол, листы разлетаются по всей комнате. Ещё удар, и стакан с карандашами, трескаясь, врезается в стену.       Люди кричали, но клоун не слышал. Что-то, поднимая в воздух облако пыли и фонтан нечистот, рухнуло. Чёрный и белый взгляд обратились к окну — чёрная вода подмыла фундамент одного из зданий, и то рухнуло на соседнее. Обломки с кричащими мыслями заливала кислота. Вверх поднимались облачка пара — всё, что оставалось от жертв.       Кислота поравнялась со сценой, сжигая дерево. Трибуны накренились, люди — свои и чужие — попадали, отчаянно хватаясь за перила. От очередного взрыва где-то сверху треснул балкон — он упал в море кислоты и тут же исчез.       Стопка предыдущих листов, когда-то использованных. Пальцы рвут их на мелкие кусочки и бросают в воздух. Чёрно-белый вихрь, подгоняемый ветром из окна, кружит по столу и полу.       Здания исчезают одно за другим, их шпили плавятся и падают вниз, утопая в воде или рассекая собой жителей. Голова пустеет, мысли стремительно умирают. Арена затоплена, цирк расплавлен — и лишь Великий Театр стоит из последних сил. Лишь полумёртвые люди на импровизированных островках и две фигуры на сцене. Скоро кислота польётся им на ноги.       Он медленно кивает. Клоун закрывает глаза.       Крыша с жалобным стоном прогибается. Опоры падают, убивая последних живых людей. Один этаж падает на другой, чуть замедляется — и ниже. Ниже и ниже, увлекая за собой всё новые тонны золота. Сотый этаж. Пятидесятый. Двадцатый. Пятый. Первый.       Здание падает, погребая под собой Его и клоуна.       Карандаш, хрустя и ломаясь, протыкает плоть листа. Всё летит на пол, переворачивается, трескается. Хаос вырывается наружу, не щадя ничего и никого на своём пути. Удар кулаками по столу, ещё удар — головой. Очки слетают и падают где-то в углу.       Темнота.

I walk on water, But I ain't no Jesus. I walk on water, But only when it freezes. ’Cause I'm only human, just like you. Making my mistakes, oh if you only knew! I don't think you should believe in me the way that you do. 'Cause I'm terrified to let you down… If I walked on water, I would drown…

***

      Чёрные волны мирно плещутся. Снизу не всплывают пузырьки, нигде не видно ни одного золотого блика. Словно никогда здесь ничего и не было. Золотой город был недостаточно силён, чтобы защитить себя от самого себя, от своей же тёмной стороны. Теперь он подобен Атлантиде, разве что мифы придумывать некому.       Чёрное море — огромное, безбрежное. Незыблемое, каким был когда-то Золотой город. Настолько же вечное падение, насколько вечным был Золотой век. И ничего уже никогда не изменится.       Но природа этого не допустит. Человеческий разум не допустит своего полного затопления.       Волны отходят, освобождая из своего плена крохотный островок. Ненависть, Обида, Зависть, Корысть и Лень отступают, не смея тронуть новую святыню.       Стоит только бесплодной земле увидеть свет Надежды, как её поверхность покрывается травой. Зелень Поддержки и Понимания восстаёт над чёрным морем. Спасительный островок.       Один росточек тянется выше других. Желание и Радость тянутся корнями в саму землю, находя там так необходимые цветку Амбиции и Упорство.       Росток тянется вверх, к звёздам, загоравшимся по воле Кумира и Примера. Он всё увеличивается, толстеет. Головка свешивается вниз под своим собственным весом. Ещё несколько секунд…       Зелёная поляна окрашивается нежным светом. Красный, синий, жёлтый, зелёный, розовый, фиолетовый — все они соединяются в лепестках раскрывшегося цветка. Из-за сочащегося из цветка тепла чёрные волны отступают, освобождая всё больше суши. Зелёная трава склоняется перед новым королём в этом пока что лишь цветочном мире. Скоро поверхность безграничного острова вновь покроется звуками, смехом, ароматом… жизнью. Скоро всё станет лучше, чем раньше — и природу не будут топить чёрные волны или душить золотые стены.       Спустя много-много лет этот цветок — первый цветок во вновь возродившемся мире, назовут Творчеством.       Иногда нужно уничтожить сковывающее старое, чтобы создать свободное новое.

***

      Руки опускаются на стол. Грудь вздымается и опускается — тяжёлое дыхание разрывает тишину. Высохшие дорожки слёз блестят на щеках.       Минутная ярость прошла — выплеснулась без остатка, дав место тому, к чему стремился. Обида и зависть вытекли из глаз вместе со слезами.       Лёгкая улыбка. Блеск в глазах.       — Ладно… Хорошо. Я… Я попробую ещё раз!

***

'Cause I'm just a man, But as long as I got a mic, I'm godlike, So me and you are not alike! Bitch, I wrote «АЛК»!

КОНЕЦ