Алые лапы кошмара

      Сле­пая им­пе­рат­ри­ца виз­жа­ла, раз­ры­вая кос­ти Сан­са. Ске­лет ры­чал, сди­рая че­шую и мя­со. Ог­лу­ша­ющий чёр­но-бе­лый ко­мок прев­ра­тил­ся в фон­тан кро­ви и пра­ха, ош­мётки ле­тели во все сто­роны. На пол упал отор­ванный па­лец, в дру­гую сто­рону по­лете­ло реб­ро. То­пор и копьё ва­лялись на по­лу, с раз­ных сто­рон от за­вязав­шей­ся дра­ки.       Де­ревян­ная ру­ко­ять, не­боль­шая по­тёр­тость вни­зу — че­рез сколь­ко мо­золис­тых, ог­ру­бев­ших ла­доней про­шёл этот инс­тру­мент? Как дол­го он скры­вал­ся за обыч­ным ра­бочим инс­тру­мен­том…       Ти­хий, глу­хой стук по ство­лу де­рева — он ме­тодич­но и рас­чётли­во об­ру­ба­ет жизнь, и де­рево пла­чет све­жей смо­лой. То­пор — инс­тру­мент, он ис­полня­ет во­лю че­лове­ка. То­пор — это теп­ло, это треск по­лень­ев в ка­мине, рас­ту­щий жар, спа­сение от су­ровой зи­мы, ок­ру­жа­ющей дом. То­пор — это бе­зопас­ность, это сте­ны вет­хо­го жи­лища и его кры­ша, де­ревян­ный пол и нас­тил. То­пор оп­ре­деля­ет твою жизнь — и пле­вать, ка­кой он. Обыч­ный за­тупив­ший­ся то­пор пос­ледне­го кресть­яни­на, или зо­лочё­ный сим­вол ко­ролев­ской влас­ти. От са­мых ни­зов — и нас­толь­ко вы­соко, что не­воз­можно пред­ста­вить.       Он пок­рыт кровью. Он за­ляпан во внут­реннос­тях бес­числен­ных жертв, их киш­ки на­мота­ны на ру­ко­ять, их моз­ги раз­ма­заны по лез­вию. Бла­город­ный инс­тру­мент стал жад­ным — кро­вожад­ным. Сколь­ко жиз­ней он об­ру­бил с той же лёг­костью, с ка­кой про­рывал­ся че­рез во­лок­на дре­веси­ны…       Де­ло в хо­зя­ине — или в са­мом то­поре?       Копьё Ан­дайн вон­зи­лось в пол, рас­ко­лов жёл­тую мра­мор­ную пли­ту. Элек­три­чес­кие за­ряды про­бега­ли от древ­ка к ос­трию, от ос­трия к древ­ку, ос­ве­щая кро­хот­ное прос­транс­тво вок­руг, на­пол­няя его го­лубо­ватым све­том и нап­ря­жени­ем. Во­лосы на го­лове вста­вали ды­бом.       Копьё — прон­за­ющее плоть лю­бого, кто пос­ме­ет по­дой­ти слиш­ком близ­ко. Лю­бого, кто по­дой­дёт нас­толь­ко близ­ко, что по­падёт на твою тер­ри­торию. Бла­город­ное ору­жие, и об­ра­щение с ним тре­бу­ет дол­го­го и упор­но­го тру­да.       Бро­шен­ное к но­гам дев­чонки — во­ин ни­ког­да не пре­неб­ре­жёт сво­им ору­жи­ем. От копья во мно­гом за­висит твою жизнь, во мно­гом — лю­бого, кто ря­дом, будь то друг или враг. Копьё дол­жно стать про­дол­же­ни­ем те­ла, без ко­торо­го ты не мыс­лишь сво­его су­щес­тво­вания. Вы­кинуть его? Отор­вать часть се­бя?       Две си­лы схлес­тну­лись в за­ле, не раз­би­рая ни­чего вок­руг. Смер­тель­ные объ­ятия, из ко­торых ле­тели в раз­ные сто­роны ош­мётки их тел. Кисть Сан­са уда­рилась в ко­лон­ну. Плав­ник Ан­дайн, за­меняв­ший ей ухо, рас­тёкся кро­вавой лу­жицей.       Пря­мо как мно­го лет на­зад. Как дав­но это бы­ло? В прош­лой жиз­ни. Тог­да, ког­да на­ши прош­лые жиз­ни ещё бы­ли дос­та­точ­но глу­пы, что­бы пе­реп­лестись и свя­зать­ся так креп­ко, что раз­ру­бить их мож­но бы­ло лишь мо­им то­пором.       Ког­да я, уми­рая от сты­да, го­речи и жгу­чей бо­ли, си­дела на кро­вати, а он сди­рал с ме­ня бро­ню сво­ей ма­ги­ей. Уже тог­да она бы­ла ис­ка­жена — или мне лишь ка­залось? Уже тог­да я жа­лась к не­му, бо­ясь под­нять гла­за, бо­ясь уви­деть рас­тя­нув­шу­юся на его че­репе злую ух­мылку, бо­ясь ус­лы­шать, как он щёл­ка­ет паль­ца­ми — и мой мир в од­ну се­кун­ду об­ры­ва­ет­ся.       Она бы­ла та­кой без­за­щит­ной — а я был глуп и слаб. Од­но дви­жение, и я бы рас­плю­щил го­лову, во все сто­роны брыз­жет кровь и мозг. Так лег­ко — и нас­коль­ко лег­че тут же ста­ла бы моя жизнь!       Санс мог ме­ня убить — но не убил.       Ан­дайн мне до­веря­ла. ЗРЯ       Оба бы­ли уве­рены, что рвут друг дру­га. Оба не чувс­тво­вали бо­ли от зас­ти­лав­ше­го гла­за бе­зумия и жаж­ды кро­ви. Месть за­топи­ла соз­на­ние, ра­зум обо­их по­чер­нел, ней­тро­ны про­бега­ли по все­му те­лу, зас­тавляя ца­рапать, бить, из­ви­вать­ся, ку­сать и рвать на час­ти. Оба бы­ли уве­рены, что вон­за­ют ког­ти и зу­бы в кро­хот­ное те­ло де­воч­ки, про­ламы­ва­ют её рёб­ра и уже поч­ти ка­са­ют­ся опус­тевшей ду­ши. Сер­дце ус­коль­за­ло, сто­ило толь­ко под­деть его ког­тем.       Они оба бы­ли ору­жи­ем — гряз­ным, прор­жа­вев­шим от кро­ви, но смер­то­нос­ным и твёр­дым. Они схлес­тну­лись — Ан­дайн и Санс, ти­ран и от­шель­ник. Сле­пое Копьё и Бе­зум­ный То­пор.       Фриск бы­ла за­жата меж­ду ни­ми. «Меж­ду мо­лотом и на­коваль­ней». Санс ни­ког­да не оши­бал­ся. Два чу­дови­ща да­вили на неё, вспа­рыва­ли бо­ка и жи­вот ког­тя­ми, рва­ли грудь, тя­нули го­лову в раз­ные сто­роны, ло­мали кос­ти, вы­вора­чива­ли ко­неч­ности. Плоть, кровь, кость — она па­да­ет. Пы­та­ет­ся пол­зти — тя­нут на­зад, пря­мо в гу­щу сра­жения, пря­мо в мя­соруб­ку.       Сра­жать­ся или пасть. Убить или быть уби­той. Бо­роть­ся все­го нес­коль­ко се­кунд — от­ча­ян­ных, бо­лез­ненных и бес­ко­неч­ных. Ес­ли я сдам­ся, всё за­кон­чится. Ес­ли я сдам­ся, то ме­ня ра­зор­вут на час­ти — и я уже не вос­крес­ну. Инс­тру­мент за­тупил­ся, че­ренок сло­мал­ся, я сло­малась. Кто бы ни пы­тал­ся ис­поль­зо­вать ме­ня, у не­го не по­лучит­ся. Я не сдам­ся. Он не по­лучит мою ду­шу, что бы ни про­изош­ло.       Пусть лучше я умру здесь, прямо здесь, впаду в вечное забвение…       Дрожа, до крови закусывая губу, Фриск заползла за колонну, обхватила колени руками и вжалась в них лицом. Все звуки исчезли — осталось лишь слабое биение её сердца и оглушительные всхлипы. Золото плавилось, заливало её с головой, сжигало кожу и мясо, уничтожало кости, сердце и мозг. Фриск превратилась в крошечную лужицу, быстро растекавшуюся по всему залу. Где-то далеко, на самом краю вселенной, гремела битва. Когти бились о кости, кости — о чешую. Крики, визги, рычание. Клубок боли катался по полу зала, раздирая друг друга на части, стремительно уменьшаясь. А Фриск молилась, чтобы её убили быстрее. Господи, она готова была сама прыгнуть в гущу мясорубки, лишь бы всё прекратилось!       Нет, не готова. Никогда не буду готова. Я не хочу умирать.       Девочка зарыдала. Почему?! Почему всё должно закончиться так?! Её душа, разорванная на кусочки, сжималась. В ней не осталось и капли Решительности. Израненная, обескровленная, уставшая и полумёртвая — девочка сидела на холодном полу, привалившись спиной к ледяной колонне, изредка ощущая, как брызги крови падают на её кожу. Она затвердела, сама стала запёкшимся сгустком крови, сжимаемым в чьём-то когтистом кулаке.       Скоро всё закончится.       Санс почувствовал, что его придавили. Андайн, на секунду замершая над ним, тяжело и хрипло дышала. Её грудь в пробитом и разодранном нагруднике тяжело вздымалась, из пустых глазниц прямо на его череп падали капли чёрной крови. Санс чувствовал её вкус на своём языке, когда кровь затекала ему в челюсти, пробегала по языку в горло. Ужасный, отвратительный вкус — прах и металл. Андайн была наполовину мертва, с её пальцев сыпались редкие кусочки чешуи. Скелет чувствовал, как по костям пробегают трещины. Он лежал — и не мог пошевелиться.       Попытался поднять руку — нога Андайн придавила её коленом. Вторую — та подчинилась. Санс зарычал и ударил императрицу, но пальцы не вонзились в её лицо. Обрубок нанёс жалкий удар в шею, девушка даже не заметила. Кисть валялась в стороне.       Неужели…       Санс содрогнулся. Что-то холодное, липкое и омерзительное поползло по его позвоночнику к голове, к кончикам рёбер, к грудине. Ноги сковало, обрубок руки продолжал бессмысленно бить Андайн в шею и грудь — с каждым разом всё слабее. Вспыхнувшие алые глазницы безвольно смотрели, как когтистая лапа императрицы медленно приближается к его лицу. Сейчас она начнёт скрести череп, схватится за трещину и разорвёт пополам! Сейчас она, жестоко смеясь, расправится со своим ночным кошмаром.       Санс уже не был монстром — он давно стал чудовищем. Животным, ведомым лишь инстинктами, лишь желанием напиться крови и наесться мяса. Долгие годы он был хищником — загонял жертв, загонял ничтожных, исхудалых животных, которым не хватало сил стать такими, как он. Они были недостойны жизни! Они были слишком слабы, больны, голодны — задерживали весь род. Санс совершал благое дело, избавляясь от них. Он знал, что так и должно быть!       И сам скелет был животным. Прямо сейчас он чувствовал внутри себя лишь животное, первобытное начало. Прижатый к полу своим другом из прошлой жизни, он глядел в эти пустые глазницы и не видел в них ничего. Лишь жажду мести — то, что куда сильнее его голода. Ей было за что сражаться — Санс всё потерял. Он был сломлен и восстановлен много-много раз.       Прямо сейчас Санс был зажатым в угол зверем. Охотник подбирался всё ближе, уже целился. А скелет ощущал, как по его телу разливается животный страх.       Когтистая лапа почти касалась его черепа. Андайн свирепо улыбалась, из уголка её рта текла струйка крови. Руки императрицы чуть дрожали, нервные смешки вылетали изо рта, всё тело изгибалось. Едва ли Андайн когда-нибудь ещё чувствовала такую власть! Даже корона с лицом безумной королевы не шла ни в какое сравнение с тем, что она ощущала сейчас. Власть над чьей-то жизнью и чьим-то разумом!       Андайн прекрасно помнила, как этот же скелет, безумно улыбаясь, сжимал свои лапы на её горле. Девушка помнила чувство обречённости и нежелания умирать. Тогда ей повезло — нечто большее уничтожило волю скелета. В чём была цель? Неясно. Но Андайн была жива! Жива до сих пор — сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг работает. А он уже мёртв. Ничто не спасёт чудовище от её расправы.       Месть — наслаждение чужими страданиями в отместку за свои. Андайн тонула в этом чувстве, в этой сладостной, приторной мерзости, развращающей её разум. Она никогда не чувствовала превосходства сильнее!       Одно движение — и я превращу его в кучу костей. Заберу душу девчонки — и его душу! Вырвусь на поверхность и обращу её в ад! Мой собственный ад!       Андайн, победно усмехнувшись, замахнулась.       Её слепота не позволила вовремя понять, что Санс распахнул челюсти.       Зубы скелета впились в руку Андайн, и та заверещала. Адская боль пронзила руку до самого плеча, кровь густым потоком хлынула по ладони. Челюсти впивались всё глубже. Андайн упала на пол и заизвивалась, её рука вывернулась под неестественным углом.       Санс вгрызся в лапу императрицы, и кровь хлынула ему в рот. Приток пищи распалил его взбешённое и испуганное сознание, глазницы широко раскрылись, здоровая рука схватила бедро Андайн и перевернула императрицу. Раздался влажный хруст — пальцы или позвоночник? Нет, его собственные зубы, наткнувшись на кость, крошились.       Давление в черепе, трещины на них же. Санс понимал, что при всём желании не сможет разжать челюсти. Эта борьба больше не зависела ни от одного из них. Выиграет тот, кому больше повезёт — и никак иначе.       Зубы вылетают изо рта — и рука тут же поддаётся. Влажный хруст, отчаянный крик Андайн, натяжение, длящееся целую вечность…       Половина ладони и четыре пальца Андайн исчезли в глотке чудовища. Санс проглотил кусок мяса.       Голод горящим бензином растёкся по венам, обжигая тело. Он не ел так давно, он не мог полностью утолить голод целых два года! Этот кусок мяса стал последним, который он когда-либо съест. Кто знает — возможно, он всё же доест Андайн. Императрица сжалась в комочек, баюкая откушенную руку и хныча. По золотому полу растекалась лужа чёрной крови. Вонь наполняла Подземелье.       Андайн жмурила вырванные глаза, тихонько вздрагивала и приглушённо стонала — но Санс знал, что так долго продолжаться не может. Она хотела жить. У неё было, за что сражаться — за свою собственную жизнь! И императрица явно ценит её куда больше, чем четыре пальца. Она встанет — и продолжит сражаться. Будет драться до тех пор, пока два существа в этой комнате не перестанут дышать навсегда!       Кто это будет?       Санс медленно перевернулся и пополз по залу. Он уронил его там, машинально отбросил, когда тело Андайн врезалось в него и повалило. Единственное светлое пятно, единственный блеск в мраке золота. Кристаллы, которые когда-то могли хотя бы посоперничать со звёздами, теперь едва светили — но и этого хватало, чтобы лезвие топора отбрасывало блики. Оно вело Санса, словно путеводная звезда. Ещё никогда в жизни он так сильно не нуждался в своём верном оружии. Рука оторвана — но она ему и не нужна. Топор стал рукой скелета, без него он был беспомощен.       Санс подползал к рукояти. Движение, ещё, ещё рывок — коридор как будто рос на глазах, а мрамор пытался удержать его, оплетал ноги и руки, впитывал в себя. Рывок — кончики пальцев коснулись рукояти. Ещё немного!       Я не умру так! Я не отдамся им!       Пальцы сжались на дереве. Санс устало поднялся, дрожа всем телом. Ноги почти не держали, топор скользил по мрамору — единственная опора была почти бесполезна.       Сзади раздался приглушённый рык. Андайн стояла на коленях, пытаясь остановить кровотечение здоровой рукой. Обрывки мантии и остатки лат окрасились в багряный. Голова упала на грудь — Санс едва различал, как на искажённом болью лице появляется разъярённый оскал. Андайн опёрлась на одну ногу.       Санс никогда не бегал так быстро. Всего одно движение — как будто он телепортировался. Ноги коснулись мраморного пола всего два раза, глаза не успели рассмотреть смену обстановки, голова закружилась, Санса тошнило. Андайн едва поднялась на ноги. Скелет в отчаянии занёс топор.       Изо рта императрицы брызнула кровь, на лице застыла гримаса боли. Время замедлилось, чтобы дать Андайн прочувствовать всю палитру боли, которую смерть приготовила для неё. Острый металл с лёгкостью разрезал кожу левого бока, углубился в мясо и жир, расплескав их, словно из опрокинутого стакана. Чуть замедлился, ломая позвонки, но всё же прошёл через них. Разрубленная верхняя половина позвоночника резко метнулась вверх, оцарапав органы. Топор вырвался из клетки её живота, разбрасывая кровь фонтаном.       Санс закричал и со всей силы пнул Андайн.       Мир вокруг закружился — императрица видела, как, оторвавшись, её нижняя часть стремительно удаляется. Нет — это она отлетала спиной вперёд. Удар — боли нет, лишь коридор сменился потолком, полом и снова превратился в коридор. Кровь взметнулась вверх, прямо из её слепых, но видящих глаз. Торс, голова и руки рухнули где-то дальше, проехав на собственной крови ещё несколько метров. Вспухший язык ввалился, грудь захрустела. Кишки медленно выползали наружу, словно черви.       Мир погрузился во тьму.       Фриск закричала, когда всего в нескольких метрах правее что-то с омерзительным звуком упало на пол. Девочка закрыла голову руками и вжала лицо в колени, задрожав. Крик глушился о её собственное тело.       Но движения не было. Ледяной топор или раскалённое копьё не касались её кожи, сверху не было слышно ни победного крика, ни злорадной усмешки. Проклиная себя и своё безумие, девочка открыла глаза.       Совсем рядом с ней лежало тело Андайн. Половина. Отрубленная верхняя часть тела валялась, раскинув руки в стороны, запрокинув голову, истекая кровью. Огромная чёрная лужа. Лужа смерти — прямо как гной Ториэль. Фриск застыла, не смея издать и звука.       Сзади что-то шевельнулось.       Андайн мертва, но ещё не ушла! Я могу… Может, если постараюсь…       Безумие. Стоит вылезти из-за этой колонны — и меня разорвут на кусочки. Чудовище жаждет крови, и ему мало, мало, всегда мало!       Но… если я… если…       Едва сдерживая всхлипы, Фриск осторожно поднялась на ноги.       Как же быстро живые существа меняют своё мнение, стоит лишь немного изменить ситуацию в их пользу! Она хохочет, наблюдая за потугами девчонки. Как смешно она пытается сохранить равновесие, как забавно выглядывает из-за колонны, как уморительно ступает израненными ножками по скользкому от крови мрамору.       Она знает, что произойдёт дальше — теперь уже ничто не зависит от девчонки. Осталась одна последняя задача. И если она выберется…       Когда она выберется.       Фриск бесшумно подошла к телу. Незрячие глазницы Андайн смотрели как будто прямо на девочку. Фриск едва не стошнило, она едва не зарыдала вновь. Нельзя шуметь — её последний шанс. Свобода так близко!       Нужно преодолеть лишь внутренности.       Фриск опустилась на колени и коснулась живота Андайн. Тот был мокрым, насквозь пропитанным кровью. Чуть выше, где-то в груди, ещё билась душа. Нужно лишь прорваться…       Девочка, умирая от ужаса и отвращения, просунула руку в живот Андайн. Внутренности и мясо облепили ладонь со всех сторон, в начавшей стынуть крови рука едва двигалась. Фрсик натыкалась на плотные влажные куски странной формы, цеплялась за рёбра, пробегала пальцами по позвоночнику. Рука окунулась в кровавое месиво уже по локоть, по плечо — Фриск казалось, что разрубленное тело Андайн пытается её засосать.       Наконец она обхватила пальцами едва содрогавшееся сердце. Сжав его, девочка потянула на себя, чувствуя, как рвутся вены внутри организма. Ещё тёплое тело хваталось за последние секунды жизни, отчаянно сопротивляясь. Но прошло несколько мгновений, что-то затрещало, и Фриск вырвала руку, сжимавшую окровавленное сердце.       Санс видел её. Смотрел своими пустыми глазницами прямо на неё — и ничего не делал. Его шокированный взгляд проходил сквозь тело девочки и останавливался на разрубленном теле Андайн. Она не видела — не видела, что Санс смотрит на неё сейчас. Её лицо больше никогда не исказится страхом и отвращением. Больше никогда он не увидит наглую улыбку. Лишь мёртвые посиневшие губы, лишь выдранные глаза, лишь окровавленные и залитые слезами щёки.       Улыбка исчезла. Он не мог себя заставить.       Фриск, развернувшись, медленно пошла в тронный зал. На спине висел тяжким грузом взгляд обезумевшего чудовища. Ноги еле держали, но девочка заметила, что почти не чувствует боли. Лишь усталость, смертельную усталость и сонливость. Так хотелось залезть на перевёрнутый трон и свернуться клубочком. Или в один из гробов, плотно запечатав крышку. Свет никогда не проникнет сквозь каменную плиту. Она найдёт своё спокойствие…       Нет! Нет, только не здесь! Сырая могила, холодный склеп — я навсегда их покину. Там, впереди, свобода! Там что-то кроме крови и смерти, что-то, что не пахнет гноем! Там есть… остатки разорванной надежды.       Фриск застонала — Барьер надавил на её поломанное тело. Фриск услышала его разъярённое гудение. Девочка чувствовала, как завибрировала энергия — от ярости, да? Он ненавидит меня… Всё в этом мире меня ненавидит — я его уничтожила, полностью, до основания! Он должен был держать чудовищ там, снаружи, не давая им прорваться в Подземелье…       Воздух поплотнел, стал похож на завесу — но душа Андайн, черпая энергию из обессиленного тела Фриск, разрывала потоки магии. Девочка прорывалась, чувствуя, как энергия вонзается в её спину и ноги, крючьями протыкает кожу и тянет назад. Тщетно — магия рассеивалась, стоило душе монстра сжаться сильнее. Барьер трещал по швам.       Фриск чувствовала впереди что-то иное — воздух перестал быть затхлым и зловонным, что-то ярко било в глаза, звуки были реальны! На той стороне возрождалось из пепла её мироздание. Потерянное навсегда — плод её воображения, что мог существовать лишь по её воле, — он сейчас воскресал в разуме, поднимаемый к самому мозгу некой новой силой. Всего несколько метров — ноги дрожали, готовые сломаться в любую секунду, развалиться, словно старый механизм. Фриск ползла, прижимая к груди стремительно уменьшающуюся душу Андайн. Назад летели осколки белого сердца и капли гноя. Ещё немного… Всего несколько шагов!       Барьер победоносно взревел. Он выиграл — исправил ошибку прошлого. Магия с злорадным хохотом отступила, а потом резко нахлынула. Вытолкнула Фриск во внешний мир.       Мир преобразился в одну секунду. Фриск показалось, что её пронзили сотней тысяч нитей, которые, натягиваясь, растирали мясо и кость. Мир погас, чтобы вспыхнуть вновь. Тёмный холодный мрамор сменился щекочущей травой.       Твоя миссия завершена.       Чей-то голос нитями тянется сквозь сердце. Сверху — он грохочет наверху, как раскат грома. Сами небеса взревели.       Но ты не уйдёшь.       Насмехается. Он угрожает — он грозен, словно сама смерть. Крошечная букашка — я, и этот голос превратит меня в жалкое пятнышко. Сам дьявол…       Ты — моя. Моё творение.       Нет, прошу! Я не хочу! Я недостаточно страдала? Неужели… Разве?..       Ты не знаешь, не понимаешь сейчас — и не поймёшь никогда. Но именно твоя жалкая жизнь стала последним кусочком моего пазла. Величайшее событие всех времён грядёт. И ты станешь моей первой жертвой.       Фриск рез­ко рас­пахну­ла гла­за. Рот рас­пахнул­ся, сам со­бой хва­тая све­жий воз­дух. Лёг­кие, всё это вре­мя за­битые ос­тывшим пеп­лом, с ра­достью впус­ти­ли в се­бя кис­ло­род, ра­зог­навший пыль. Грудь взды­малась и опус­ка­лась, ру­ки чуть вздра­гива­ли, гла­за зак­ры­вались са­ми со­бой.       Ра­но. Ра­но — мне нуж­но воз­вра­щать­ся! До­ма тёп­лая пос­тель… До­ма — прох­ла­да из ок­на и за­пах чис­то­ты… до­ма…       Труп.       Фриск мед­ленно, ос­то­рож­но, пы­та­ясь не выз­вать боль в те­ле, под­ня­лась на но­ги. Всё как и в прош­лый раз — ус­та­лость и ощу­щение рез­ко­го про­буж­де­ния. Сон как буд­то обор­ва­ли на по­лови­не на­зой­ли­вым зво­ном ре­аль­но­го ми­ра. Тот поз­вя­кивал, буд­то го­товый в лю­бую се­кун­ду раз­бить­ся. Де­воч­ка по­мор­щи­лась.       Звон стал ре­аль­нее — он шёл от­ку­да-то спра­ва.       В тра­ве, пря­мо у ог­ромно­го ущелья, ле­жал те­лефон. Са­мый прос­той, до­ис­то­ричес­кий — Фриск ни­ког­да та­ких не ви­дела. На кро­хот­ном эк­ра­не го­рел сим­вол в фор­ме кон­верта. «Од­но но­вое го­лосо­вое со­об­ще­ние».       Ви­дела. Там, в кошмаре.       Фриск на­жала на кноп­ку и под­несла те­лефон к уху.       «От­лич­но, я дос­тал но­мер!»       Зна­комый го­лос. Фриск пом­ни­ла его — Санс дей­стви­тель­но был поч­ти ре­ален. Девочка почувствовала, как по спине бежит холод.       «Эй? Ме­ня кто-ни­будь слы­шит?»       Я слы­шу. Толь­ко я и мо­гу. Толь­ко со мной ты и го­воришь. Только меня ты и пытаешься достать…       «Что ж, я прос­то ос­тав­лю со­об­ще­ние».       «Итак… Прош­ло мно­го вре­ме­ни. Ко­ро­ле­ва вер­ну­лась и по­пы­та­лась про­дол­жить пра­вить Под­зе­мель­ем… Она вве­ла но­вый за­кон… О том, что­бы все лю­ди, упав­шие сю­да счи­та­лись не вра­га­ми, а друзь­ями Но на­ро­ду очень не пон­ра­вил­ся этот за­кон Ан­дайн она до­воль­но силь­но обе­зу­ме­ла пос­ле то­го что слу­чи­лось с аз­го­ром она си­лой выш­выр­ну­ла ко­ро­ле­ву из зам­ка за­тем она ста­ла им­пе­рат­ри­цей Под­зе­мелья и из­гна­ла­ко­ро­ле­ву об­рат­но вру­ины ка­жет­ся­ан­дайн ещё боль­ше­по­ме­ша­на­на­унич­то­же­ни­иче­ло­ве­чес­тва»       Фриск рухнула на колени — телефон упал в траву. Голос Санса — того Санса, того, который должен был существовать, — затихал. Голова наполнилась звоном — это же она, она, она его убила! Она превратила его в то чудовище, которое уничтожило… всё.       Я убила их. Я убила их всех!       Фриск, задрав голову, отчаянно закричала.       Город жил своей жизнью. В такой поздний час машин было куда меньше, чем обычно, но улицы всё равно были опасны. Яркий неон, красный и жёлтый свет фар, зелёный — светофоров. Люди мелькали — тёмные, закутанные в плащи, пальто и куртки. Лишь некоторые осмеливались показывать лица. Небоскрёбы хватались за облака и разрезали их; небо, цепляясь за шпили, рвалось на части, обращаясь в темноту.       И во всём мире лишь одно пятно выбивалось из общего мрака — розовое, рваное пятно. Босая девочка в порванном платье, обхватив себя руками, медленно брела куда-то, не обращая внимания ни на людей, ни на светофоры. Кто-то проходил мимо, кто-то бросал единичные взгляды, кто-то предлагал помощь и взволнованно смотрел на бедняжку. Она отталкивала всех, не произнося ни слова. Люди мешали — их было так мало, но ощущение пыли и толпы, бывшей здесь когда-то, сдавливало лёгкие. Тяжело дышать, сердце едва бьётся.       Моё — ещё бьётся. Их — уже нет.       Фриск слонялась между стеклянными гигантами, заглядывая внутрь. Охранники не знали, что думать. Кто-то делал несколько неуверенных шагов к девочке — но та в ту же секунду роняла голову на грудь и ускоряла шаг. Лица людей исчезали в водовороте города. Откуда-то пахло цементом, извёсткой, пылью. Фриск, не понимая, что делает, направилась туда.       Этот мир мёртв. Он никогда не воскреснет, как же я была глупа!.. Я мертва, а он погиб вместе со мной. И никто не заметит, что…       Заброшенная стройка — таких было много во всём городе. Обанкротившиеся компании бросали каркасы целых зданий, а у городской администрации, похожи, были дела поважнее. Разумеется, недостроенные уродливые скелеты зданий обносили забором — и, разумеется, они не справлялись со своей задачей. Фриск добрела до ближайшей дыры и пролезла на территорию заброшенного здания.       Лестница была уже готова, и Фриск не составило труда взобраться по ней на верхние этажи.       Ноги дрожали от усталости, сквозь дыры в стенах дул ледяной ветер. Фриск содрогалась от каждого сквозняка, сильнее вжимая голову в плечи. Подол платья развевался за спиной.       Почти как в Сноудине… Чуть теплее.       Сбоку, кажется, на втором этаже, что-то лежало. Фриск показалось, что она увидела человеческое тело. В свете луны блеснули несколько пустых шприцов. Тело не шевелилось. Должно быть, уже остыло.       Наркотики. Как часто подобные дома становились последним пристанищем павших людей. Как часто они заканчивали свою жизнь, воткнув иглу в руку и задрав голову к бетонному небу. Пена стекает по подбородку, заливая футболку. Сердце перестаёт качать кровь.       Есть кое-что похуже наркотиков. То, что разрушает тело ещё быстрее.       Фриск шла вверх.       Каждый шаг давался тяжелее, будто в её спину вонзили крючья и привязали к земле. Девочка рвала кожу и мясо, пробираясь всё выше по бесконечному зданию. Серое сменялось чёрным. Где-то сверху слышалось завывание ветра.       Она выбралась на шестой этаж — последний. Крыша была пуста, однообразна — лишь сбоку зияла дыра с лестницей, по которой Фриск и поднялась. Девочка поёжилась от холодного ветра.       Вот я и здесь…       Не было лучшего места, чтобы всё осознать.       И какой во всём этом смысл? Был ли смысл хоть когда-то?       Был, несомненно, был. Когда я жила.       Я жила до тех пор, пока не стала убивать.       Шаг.       Мозги мамы превратились в единую массу, расплавились. Ей было больно — она жила в боли последние четыре года.       Шаг.       Папа истёк кровью. Он сошёл с ума, он надругался надо мной. Его разум стал тёмным, а жизнь оборвалась, когда я вонзила нож.       Шаг…       Ториэль пригрела меня. Она спасла меня от верной смерти — а я в благодарность оставила её гнить заживо в затхлом каменном коридоре.       Ш-шаг…       Папайрус просто мечтал о друге. Сначала я разбила его мечты, а затем и его кости. Он пеплом струился по моим рукам…       Ш-шаг…       Маффет расплавилась, сгорела заживо, обратилась в лужицу, поглощённую жестоким потоком лавы. Каково это — растворяться? Фриск знала. Это больно.       Ш-ша-аг!..       Андайн разрубили пополам. Фриск была уверена: возьми она копьё, кровь залила бы её собственные руки. Внешне она осталась чистой. Но когтистая лапа императрицы всё ещё скреблась о её рёбра и позвоночник.       ШШААГ!!       Санс остался там. Последний житель Вымершего Подземелья. Последний безмолвный страж заброшенных руин, неприкаянным призраком исследующий развалины собственного дома. Вечно голодный, вечно трусливый, вечно безумный. Я обрела свободу. Он запечатан в склепе.       Девочка остановилась на самом краю крыши. Вдохнула, успокаивая обезумевшее сердце, и то совсем перестало биться. Сейчас. Сейчас всё решится.       Все они оказались внизу. Все — под слоем земли, пожираемые червями. Все они ушли вниз. А я — наверху.       Расплата грядёт.       Фриск закрыла глаза. Непередаваемое чувство — ветер на такой высоте бьёт в лицо, играет в волосах, в подоле платья, выдавливает из глаз слёзы. Охлаждает разгорячённое, перекошенное болью и горечью лицо. Поднимает все чувства к самому горлу, выплёскивает их на мир! Фриск чувствует, что она взмывает к небесам! Несётся вверх, словно птица, словно свободная птица, навсегда покидающая свои ошибки. Летит, летит, летит!       Летит — в последний раз в жизни.