The Wolf and Little Red: A Hogwarts Love Story

      Следующие несколько часов, которые Ремус и Гермиона провели вместе, запутавшись в тяжелой массе простыней и толстых зимних одеял, прошли как в тумане. Никто не решился их побеспокоить утром, когда они не явились на завтрак. У Ремуса было такое чувство, что Кингсли оберегал их от любых возможных помех.       После нескольких попыток встать с кровати и одной совместной ванны чуть позже, они, наконец, вышли к обеду. Спускаясь на кухню рука об руку, они проигнорировали поджатые губы миссис Уизли и тусклое приветствие. Рон, Гарри и Джинни, однако, широко улыбнулись паре, когда они сели за стол. Гермиона сделала вид, что не заметила застенчивых улыбок, которыми мальчики обменялись с Люпиным, и сердечного похлопывания по спине, которым наградила ее Джинни.       — Хорошо спалось, Гермиона? — мягко спросил Рон, не скрывая насмешливую ухмылку.       — Прекрати, Рон, — укоризненно одернула его Джинни.       — Что? Это невинный вопрос, — возразил он, но один взгляд Лунатика удержал его от продолжения допроса.       — Во сколько ты уезжаешь, Ремус? — хрипло спросил Грюм, отрывая кусок от толстого ломтя хлеба, который он схватил из хлебной корзины, которую передавала миссис Уизли.       — Около четырех, — ответил Люпин, нежно сжимая бедро Гермионы. Оба попытались проигнорировать ток электричества, который пробежал между ними при прикосновении.       — Куда вы отправляетесь? — спросил Гарри.       — Румыния. Мы поедем с Биллом и Чарли, — сказал Кингсли с другой стороны стола, игнорируя хмурый взгляд, которым Грюм стрельнул в него, как бы отмечая, что он сообщает информацию членам, не входящим в Орден.       — На какой срок?       — Несколько недель.       — Несколько недель?! — вскрикнула Джинни. — Но ты просто… я имею в виду… — она запнулась, увидев любопытство на лице миссис Уизли, и замолчала.       — Кто будет преподавать Защиту от Темных Искусств, пока тебя не будет? — спросил Рон.       — Ваш покорный слуга, — раздался голос от двери, и все обернулись, чтобы увидеть Сириуса, прислонившегося к косяку. — Дамблдор только что попросил меня.       — Действительно? — мягко спросил Ремус, но Гермиона заметила в его глазах искорку собственничества. Очевидно, он не был в восторге от мысли, что бывший любовник его девушки будет так близко, в то время как он так далеко.       — Я был шокирован так же, как и ты, приятель, — сказал Сириус, подходя и садясь напротив Ремуса и Гермионы. — Я был уверен, что Грюм вернется с вами.       — Не смог бы этого сделать, даже если бы захотел, — проворчал Аластор, капелька супа скатилось по его подбородку. — Я уеду в Дурмстранг, как только начнется семестр.       — Что ты делаешь в Дурмстранге? — спросила Тонкс.       Лицо Грюма потемнело.       — Это только между мной и Дамблдором, — коротко ответил он.       Гарри и Рон начали болтать с Сириусом о том, чему он планирует учить в Хогвартсе, поэтому Джинни повернулась к Ремусу и Гермионе.       — Я подозреваю, что у вас двоих была отличная ночь, — поддразнила она.       Гермиона улыбнулась, улыбнувшись своему покрасневшему от смущения Люпину.       — Мы сделали это, — просто сказала она, прежде чем поцеловать Ремуса в щеку. Он улыбнулся, и они снова проигнорировали неодобрительный взгляд миссис Уизли.       — Итак, профессор, что вы собираетесь делать в Румынии? — спросила Джинни.       — Кингсли, я и Билл, мы просто собираемся помочь твоему брату, — неопределенно ответил Ремус.        — Ой… Ну, это звучит не слишком убедительно. Неужели это не может подождать до конца каникул? — мужчина в ответ слегка улыбнулся.       — Не бойся, Джинни. Но я ожидаю, что ты будешь присматривать за моей девушкой, пока меня не будет. Проследи, чтобы она вела себя хорошо, — сказал Ремус, с ухмылкой поглаживая спину Гермионы, когда она игриво прищурилась.       — Когда я когда-нибудь вела себя плохо, профессор? — спросила она, зная с прошлой ночи, что он возбуждается, когда она так его называет.       — Хм… злая маленькая шалунья, — пробормотал он, нежно уткнувшись носом в ее шею, а его хватка на ее ноге предвещала небольшое повторение предыдущих событий, как только они благополучно покинут кухню.       Ремус зарычал гораздо громче, чем намеревался, и попытался заглушить это громким кашлем. Они получили понимающие ухмылки от Рона, Гарри и Тонкс, когда миссис Уизли подошла к притворно кашляющему, краснеющему оборотню.       — Ладно, Молли, — пробормотал Ремус, когда женщина несколько раз хлопнула его по спине. Гермиона могла сказать по тому, как вздрогнул Ремус, что миссис Уизли была немного более грубой, чем это было необходимо.       Как только все немного успокоилось и все закончили трапезу, Кингсли громко вздохнул и потянулся.        — Ну, мне нужно закончить кое-какую работу в офисе. Гермиона, ты не могла бы проводить меня? — сказал он, вставая.       — Ой, конечно, — ответила Гермиона, несколько удивленная такой просьбой. Хотя они с Кингсли испытывали огромное взаимное уважение друг к другу, они редко общались вне их общей компании.       — Молли, еда, как всегда, была восхитительной, — сказал Кингсли, маневрируя в поле зрения миссис Уизли, закрывая Ремуса и Гермиону и затягивая прощание как можно дольше. Гермиона знала, что это позволяло ей немного уединиться с Ремусом, поэтому она воспользовалась этим.       — Я приду через несколько минут, чтобы помочь тебе собрать вещи, дорогой, — сказала она с милой улыбкой, целуя его в щеку, прежде чем незаметно прикусить мочку уха.       — О, ты попалась, женщина, — выдохнул он, и она позволила себе широко улыбнуться, прежде чем последовать за Кингсли из кухни.       Она ожидала, что они направятся к входной двери, но Кингсли направился вверх по лестнице в библиотеку. Теперь ей стало еще любопытнее, и она молча последовала за ним, выжидающе глядя, как он закрывает за ними дверь.       — Покажи мне свое плечо, — сказал он. Она непонимающе посмотрела на него.       — Прошу прощения?       — Ваше плечо, мисс Грейнджер, — строго повторил он.       Нахмурившись, она молча натянула ворот рубашки на плечи, обнажив крошечные розовые укусы Ремуса с прошлой ночи. Кингсли осмотрел их, прежде чем вздохнуть, жестом велев ей снова прикрыться.       — Он не оставил метку, не так ли? — спросил он.       — Ремус? Нет. Он говорит, что мы не должны.       Кингсли закатил глаза, что одновременно удивило и позабавило Гермиону. Она всегда считала Кингсли похожим на Грюма — грубым, жестким и бесконечно более зрелым, чем остальные домочадцы. То, как он закатил глаза, показалось ей немного по-детски.       — Иногда Ремус слишком много заботится о других людях, — сказал он. — Он не заботится о собственной безопасности.       Когда он не стал вдаваться в подробности, а продолжил задумчиво разглядывать ее плечо, Гермиона откашлялась.       — Эм…я немного смущена, — сказала она, хотя «немного» было преуменьшением. Она понятия не имела, почему Кингсли потащил ее в библиотеку просто для того, чтобы поговорить о ее отношениях с его другом.       — Мне очень жаль, Гермиона. Я знаю, что это, должно быть, трудно понять, — сказал он извиняющимся тоном. — Просто я надеялся, что Ремус отметит тебя, так как это немного облегчило бы жизнь.       — Я… Он сказал, что это может произойти только тогда, когда он…гм…то есть, когда мы… — Гермиона чувствовала себя идиоткой, стоя перед волшебником, которого уважала, краснея и заикаясь, как школьница.       Кингсли, однако, казалось, почувствовал ее внутреннюю дилемму.       — Гермиона, Ремус рассказывал тебе, что происходит после того, как оборотень метит свою пару?        — Да, — поспешно сказала она, радуясь возможности перейти в более академическую область. — Он сказал, что метка оборотня похожа на брак, только это гораздо более древняя и могущественная магия. Оборотень и его пара связаны друг с другом на всю жизнь.       — Это все, что он тебе сказал? — тихо спросил он.       — Эм… да.       Кингсли глубоко вздохнул, разочарованно проведя рукой по лицу. Гермиона не могла не чувствовать себя немного расстроенной. В конце концов, если в привычках спаривания оборотней было что-то большее, чего она не знала, то это определенно не ее вина.       — Пожалуйста, сядь, Гермиона, — сказал он так, чтобы успокоить ее.       Она села, когда он начал расхаживать по комнате.       — Пара оборотня, будучи отмеченной, развивает определенные уникальные сенсорные способности, которые было бы почти невозможно достичь любым другим способом. Это очень древняя магия, как ты и сказала, но это нечто большее. Это связано с любовью. Оборотни не отмечают просто любого любовника, Гермиона. Желание отметить пару возникает только тогда, когда оборотень встретил свою вторую половинку.       Гермиона моргнула.       — Родственная душа?       Кингсли кивнул.       — Как только метка будет поставлена, вы сможете делиться эмоциями, быть очень сонастроенными друг с другом и чувствовать, где вы находитесь в каждый момент. В очень редких случаях супруги способны делиться мыслями. Поэтому вы можете представить, насколько это может быть полезно для нас, особенно когда нам приходится выполнять такие миссии, как наша. Вы были бы связующим звеном с Орденом, который является постоянным, закованным как будто в железо и непроницаемым.       Кингсли снова вздохнул, вытаскивая из-под мантии толстый конверт. Он заколебался, но затем протянул его ей.       — Поскольку он не пометил тебя и вряд ли сделает это, — он посмотрел на часы, — за три часа до того, как мы должны уехать, я вынужден отдать тебе это. Пожалуйста, не открывайте его до крайней необходимости.       Она взяла конверт, вопросительно посмотрев на него.       — Как я узнаю, когда его открыть, если я не знаю, что это такое?       — Ты будешь знать, — Кингсли улыбнулся ей сверху вниз, поправляя свою мантию.       — Ну, мне лучше уйти, — сказал он. — Лично я очень, очень рад, что у Ремуса есть ты. Я уже начал беспокоиться, что он позволит тебе ускользнуть. В любом случае, береги себя и мальчиков и… о!       Он повернулся к ней лицом, его взгляд был очень светлым.       — Пожалуйста, ради меня, уделите очень пристальное внимание занятиям по Трансфигурации, так как Минерва учит, как стать анимагом в этом семестре. Я буду спать гораздо крепче, зная, что может быть другое животное, кроме Сириуса, которое может присматривать за Лунатиком.       Гермиона улыбнулась.       — Я постараюсь. Хотя это очень трудно.       Кингсли усмехнулся.       — Я никогда не видел, чтобы вы отступали перед испытаниями, мисс Грейнджер.       Она усмехнулась.       — Позаботьтесь о Ремусе, пока меня не будет рядом, пожалуйста, — сказала она, когда Кингсли подошел к камину.       — Я сделаю все, что смогу, — ответил он, и Гермиона поняла, что это самое большее, на что она могла надеяться. Своим ясным, глубоким голосом Кингсли сказал: «Министерство!» и исчез за танцующими изумрудными языками пламени.       Гермиона медленно подошла к комнате, в ее голове крутились вопросы. Действительно ли Лунатик думал, что она была его второй половинкой? И был ли отказ Ремуса позволить пометить ее знаком того, что Ремус не согласился со своим первобытным инстинктом? Эта мысль заставила сердце Гермионы сделать очередной кульбит. Она постепенно привыкала к мысли, что Люпин может быть тем мужчиной, который ей нужен. Она не была самой большой сторонницей идеи брака, находя ее загадочной и слегка удушающей для амбициозной ведьмы, но идея быть связанной магией без церемониальной помпы и болтовни была привлекательной. И единственным человеком, которого она когда-либо могла видеть рядом с собой в таких отношениях, был Ремус.       Но, возможно, он думал иначе.       Она добралась до двери в их комнату и открыла ее, услышав как Ремус шебуршится в ванной. По звуку позвякивающего стекла она была уверена, что он упаковывал пузырьки с Зельем Волчьего аконита.       Он вышел из ванной, держа в руках небольшой чемоданчик, и Люпин был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить, что Гермиона наблюдает за ним с порога. Она улыбнулась про себя, когда он подошел к небольшому рюкзаку, который стоял на их столе. Он хмурил брови, сконцентрированно перебирая содержимое рюкзака, и по прежнему оставался в блаженном неведении о ее присутствии.       Как только Ремус убрал все вещи в свой рюкзак, она откашлялась, и он повернулся к ней. Черты его лица тут же расслабились, и озорство вернулось в его серые глаза цвета шторма, когда он неторопливо подошел к ней, глубоко засунув руки в карманы джинсов.       — Тебя не было ужасно долго для того, чтобы просто проводить Кингсли, — поддразнил он. — Это заставило меня придумать все виды мерзостей, какие я мог бы сделать с тобой, как только ты вернешься, чтобы отплатить тебе за твои пытки на кухне.       Гермиона вздохнула, ее мысли вернулись к словам Кингсли и ее собственным вопросам. Это эффективно подавило любые похотливые мысли. Он заметил внезапную перемену и слегка нахмурился.       — Я просто пошутил, дорогая. Я придумал только одну или две мерзкие вещи, прежде чем начать собираться.       Он ухмыльнулся, и она усмехнулась, оценив его попытку подбодрить ее, но зная, что разговор неизбежен. Медленно Гермиона подошла к кровати, небрежно бросила на нее конверт, прежде чем сесть перед ним.       — Мы с Кингсли немного поболтали в библиотеке, прежде чем он вернулся на работу, — сказала она.       — Правда? О чем вы болтали?       — О тебе.       — Неужели? Как скучно.       — Не шути.       Люпин заглянул ей в глаза и увидел, что она почти плачет. Он опустился перед ней на колени, осторожно взял ее лицо в свои руки и провел подушечками больших пальцев под ее глазами, поймав случайную слезу.       — Что случилось, любовь моя?       — Почему ты не сказал мне, почему Лунатик хотел отметить меня? — она спросила.       Он слегка нахмурился.       — Почему он хочет отметить тебя? Я не понимаю.       — Или, я полагаю, лучший вопрос в том, почему ты не хочешь этого?       — Гермиона, — сказал Ремус, и он выглядел слегка испуганным. — Это огромный шаг. Это похоже на брак, но из него нет выхода. И я люблю тебя и когда-нибудь абсолютно точно намерен жениться на тебе, но сейчас… Ради бога, тебе семнадцать!       — Это не то, что я имела в виду, идиот, — огрызнулась она. — Почему ты не сказал мне, что оборотень отмечает только свою вторую половинку?       Ремус побледнел, и она почувствовала, как вспыхнул гнев внутри нее.       — Да, ты удобно упустил эту деталь, когда мы говорили обо всех этих отношениях. Ты также не упомянул о сенсорной связи или о том факте, что мы будем делиться эмоциями… Черт возьми, Ремус, как раз когда я думала, что мы прошли уже эту стадию, ты что-то скрывал от меня…       Она не могла встретиться с ним взглядом. Несмотря на то, что она была зла, ее охватило чувство вины. Она вдруг почувствовала себя расстроенной из-за того, что взорвалась. Ему не нужен был стресс, не сейчас, когда он сам не знал, с чем ему предстояло столкнуться. Чувство стыда подкрадывалось все ближе, и ее уязвленная гордость больше не казалась такой уж большой проблемой. У него были свои причины, она была уверена, и они, вероятно, были вескими. Что она знала об отношениях? Во всех смыслах и целях это был ее первый настоящий опыт. Как она могла осмелиться диктовать условия соглашения?       — Мне очень жаль, — быстро сказала она. — Я знаю, что сейчас не время…       — Нет, — перебил он, осмелившись провести рукой по ее щеке и улыбнуться, когда она уткнулась носом в его ладонь.       — Я люблю тебя больше всего на свете, Гермиона, — прошептал он. — И я не смел надеяться, что ты ответишь мне такой любовью, что свяжешь себя со мной навечно. Мои колебания проистекают из того факта, что слова «родственная душа» имеют определенное звучание, и это заставляло меня нервничать, потому что… ну, я бедный, социально неприемлемый оборотень на двадцать лет старше тебя, а ты… ну… идеальна, — он грустно улыбнулся. — Я не чувствую, что заслуживаю тебя.       — О, Ремус, — выдохнула Гермиона, прежде чем поцеловать его глубоко и от всего сердца. — Для такого умного человека ты действительно иногда бываешь довольно глупым, — она прислонилась лбом к его лбу. — Один очень мудрый человек однажды сказал: «Если бы мы, мужчины, женились на женщинах, которых стоим, плохо бы нам пришлось!» Так что ты должен понимать, что, заслуживаешь ты меня или нет, ты застрял со мной надолго.       Он усмехнулся, поглаживая ее волосы.       — Этот очень мудрый человек был очень проницателен. Тем более что он не был склонен к представительницам слабого пола, — Гермиона выглядела удивленной, и Ремус усмехнулся, наклоняясь к ее губам. — Да, любовь моя, я читал Оскара Уайльда.       Он страстно поцеловал ее, позволяя своим рукам исследовать ее тело в долгих, ленивых ласках. Позволив мужчине, которого она теперь могла с полной уверенностью назвать своей второй половинкой, овладеть ею, Гермиона откинулась на кровать и закрыла глаза, когда он снял с нее одежду.       Он медленно занимался с ней любовью, глядя ей в глаза, когда их бедра соприкоснулись. Он уже знал ее точки удовольствия, и даже в умопомрачительно медленном темпе она задыхалась от предвкушения. Гермиона чувствовала, как его самообладание тоже ускользает, когда его дыхание стало короче, а хватка переплетенных пальцев стала тверже. Она подняла голову, шепча ему на ухо о своей любви к нему, уговаривая отпустить себя, присоединиться к ней.       Они кончили одновременно, и, хотя она ожидала этого, он не отметил ее. Это не обеспокоило ее так сильно, как она думала, когда в ее голове прояснились мысли. Мужчина, который только что занимался с ней любовью, только что заставил ее тело болеть, а затем испытать чувство восхитительного удовольствия, был именно таким: мужчиной. Ремус только что занимался с ней любовью. Не Лунатик и не сочетание того и другого. Ремус, мужчина, действительно впустил ее в свою жизнь.       — Я так сильно люблю тебя, — прошептала она, и слезы свободно потекли по ее щекам и стали капать ему на грудь.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал он и обнял ее так крепко, что она почувствовала, как бьется его сердце.       Когда они, наконец, снова встали с кровати, Кингсли уже ждал их внизу. Гермиона провела их по фойе, которое раньше казалось бесконечным, но теперь казалось слишком коротким. Она страстно поцеловала Ремуса, храбро скрывая слезы, и смотрела, как он и Кингсли аппарировали с крыльца.       Гермиона закрыла дверь и разрыдалась. Они сотрясали ее тело, и она не двигалась, пока Грюм в гораздо более мягком, нежном тоне, чем она привыкла, тихо не предположил, что понимающие объятия Джинни или Молли Уизли могли бы быть более благоразумными для ее эмоций, чем выцветший кафельный пол в прихожей.       Позволив ему помочь ей подняться, Гермиона одарила Грюма слабой улыбкой, прежде чем аппарировать туда, что теперь было только ее комнатой. Она не могла заставить себя оглянуться. Все было почти также, но без него все было по-другому, и она издала сдавленный всхлип, зная, что Ремус не собирается входить в дверь с сияющей улыбкой в ближайшее время. Забравшись в постель, она свернулась калачиком в их постели и заснула, плача.