Упования наизнанку

Встретить родственную душу — счастливейшее событие в жизни каждого. Человек рождается с меткой, которая обязательно приведет его к тому, кто предназначен Судьбой. Судьба не ошибается, ведь родственные души рождаются, чтобы прожить жизнь вместе. Хуйня. Ваня за свою жизнь наслушался столько подобного дерьма, что удивительно вообще, как его мозг смог вместить такое количество ненужной информации. Наверное, у него просто выработался иммунитет в виде сарказма и пагубных привычек. Метка у Вани была всю жизнь, он с ней родился. Иногда ему казалось, что он явился на этот свет не только с меткой, но и с мамиными рассказами о том, как это замечательно — встретить самого родного в мире человека. Маму, конечно, нельзя было за это винить: она очень любила отца, и встретились они еще в школе, так что всю жизнь представляли собой пару идеальнее некуда. Аж зубы сводит от сладости. Ваня любил их. Ваня долгое время верил всему, что говорила мать. Метка только подливала масла в огонь. Безупречно ровно выведенное «Мирон Федоров» внизу живота заставляло трепетать сердце каждый раз, когда мама заводила рассказ на любимую тему. Она в красках описывала все ощущения, так что Ваня точно знал, где и что должно заколоть, зачесаться и задрожать, когда в поле его зрения появится нужный Мирон Федоров. Мама говорила, что не все рождаются с меткой, у многих она появляется намного позже, и то, что Ваня с ней родился, это семейное. Это значит, что у них с Мироном настоящая, истинная, нерушимая связь. Ваня слушал это с открытым ртом лет до шести. Верил — лет до восьми. В десять Ваня впервые серьёзно подрался до кровавых соплей из-за этого. Он сам тогда не понял толком, почему, и что случилось. Они дружили с тем мальчиком довольно долго, и Ваня верил ему настолько, что даже не скрывал свою метку. Сейчас он помнил только недоверчивое презрение на почти стершемся из памяти лице и полный отвращения голос: «Ты что, из этих?». Из «каких» он, Ваня так и не успел спросить — впору было отбиваться. Это было больно и обидно. Понял он все уже потом, позже. Оказывается, у «этих» метки с именем людей своего пола. Ване понадобилось еще какое-то время, чтобы понять, что с этим не так. «Это же связь, родственные души! — хотелось кричать ему. — Какая разница, кто?» Но он не кричал, потому что тогда уже знал: никто не ответит. В пятнадцать Ваня пообещал себе, что следующим человеком, которому он добровольно доверит свою метку, будет Мирон. Который поймет и не осудит. У которого на теле будет выведено его, Вани, имя. В восемнадцать Ваня впервые переспал. С девушкой. Он думал, что от этого станет легче. Не стало. Обещание свое он все же держал: к тому времени он уже сделал свои первые татуировки, так что имя Мирона было надежно скрыто под внушительным разноцветным рисунком. После первой девушки была вторая, потом третья, потом пятая… А потом Ваня перестал считать. Репутация бабника играла на руку, никто больше не смотрел на него с презрением или недоверием. Никто больше не пытался зло шутить над ним или лезть в драку, потому что знали — за это и получить можно. Его уважали. С ним считались. У него было много друзей и еще больше — девушек. Ваня строго следил за своей репутацией. А Мирон все не появлялся. Так прошло еще несколько лет. Ваня не особо беспокоился. Он встречал нескольких Миронов Федоровых, но сразу понимал, что это не то. Сердце не колотилось, коленки не подгибались, никаких заученных с детства симптомов, даже интереса никакого. В первый раз Ваня, конечно, честно расстроился. Тогда ему на секунду показалось, что Судьба ошиблась, что-то пошло не так, и у него вообще неправильная метка, у него на животе должно быть имя какой-нибудь сногсшибательной красотки, которая сразу бы завоевала его сердце. На следующее утро, проснувшись с жутким похмельем и, кажется, все еще немного обдолбанный, он понял, что Миронов Федоровых, вообще-то, дохуя, а вот мозгов у него, видимо, нихуя, раз так нажрался посреди недели. В общем, жил Ваня хорошо. Пачка сигарет в день, кофе, алкоголь, немного травки в особо тяжелые периоды, и любимый фотик как жизненное кредо. Справлялся. Он даже попытался забыть Мирона, насколько это вообще возможно. Занимался всем, что вызывало малейший интерес, кидался в любые авантюры, рисковал легко и без раздумий. Так, закрываясь от мыслей о своей родственной душе, жилось легче. Этот образ жизни, стиль мышления помогал жить, дышать, держаться. Пока в один прекрасный день не ударил под дых со всей силы так, что Ваня сразу понял: шутки с Судьбой — полная хуйня. — Хочешь попробовать почитать как бэк-мс? — спросил его как-то один знакомый. Ване бы послать Илюшу нахуй быстрыми шагами, но он только задумался, выдыхая густой дым из легких прямо в пространство перед собой. В кальянной, где они на тот момент сидели, видимость из-за этого значительно ухудшилась, и, чтобы увидеть хотя бы очертания силуэта собеседника, пришлось щуриться. — У него тексты вообще зачет, я знаю, о чем говорю, чувак, — продолжал тем временем довольный Илья. — Ты не пожалеешь. Ване бы въебать ему, врезать до кровавых соплей, потому что с «не пожалеешь» вышел откровенный пиздеж. Зато со всем остальным — чистая правда. Тексты у чувака действительно оказались, что надо. И сам он — тоже. Ваня понял, что происходит, как только зашел в помещение. Перед ним стоял невысокий парень лет двадцати пяти с большими смеющимися глазами и кучей татуировок. Метка вспыхнула, обожгла болью так резко, что Ваня на секунду задохнулся и помедлил, прежде чем пожать гостеприимно протянутую руку. Он уже тогда знал, что сейчас скажет парень. Тому даже представляться не надо было. — Мирон Федоров, — улыбнулся тот, вежливо кивая и не ведая, похоже, нихуя о мыслях Вани. В двадцать два в Ване наконец снова вспыхнула надежда, как в пять. Это был тот самый Мирон. На этот раз точно, без сомнений. Ване даже не нужно было видеть его метку, он знал, чувствовал, что там его имя. Другого не могло быть — собственная метка горела синим пламенем, внутри все тянуло, рвалось к Мирону и его улыбке. Тот, как оказалось, улыбался не так уж часто и был совсем не таким вежливым и добродушным, как показался Ване на первый взгляд. Он матерился как сапожник, и курил чуть ли не больше самого Вани, мог послать нахуй легко и быстро и никогда не врал. Ваня согласился на работу без раздумий. Он и так шел туда, надеясь, что все получится, а когда увидел Мирона, никаких вариантов уже не осталось. И проблем тоже. Прошлое как будто стерлось, остались большие голубые глаза и неизменная легкая улыбка, которую Ваня так сильно любил. Мирон сразу привязал к себе намертво. Ваня вообще влюбился как-то слишком быстро. После первого концерта — прошло всего-то два месяца со дня их знакомства — он уже готов был и метку показать, и пойти за Мироном куда угодно. Это немного смущало, еще и потому что Мирон был все так же безукоризненно вежлив и аккуратен, но никаких действий не предпринимал. Тусил с ним, веселился, обнимался после концертов — но и только. Никаких намеков на развитие отношений. Ване казалось, что Мирон заинтересован, но со временем он начал сомневаться даже в этом. Мирон, казалось, был просто хорошим другом. Для Вани он был семьей. С первого взгляда. До очередного концерта, после которого Мирон ушел к себе в номер с какой-то размалеванной куклой. Ваня так и остался стоять в ебаном коридоре ночного клуба, где пытался его остановить. — Куда ты? — в ушах звенел еще собственный ничего не понимающий голос. Почему Мирон уходит с какой-то девкой, когда у него есть пара? — Вань, ну пойми сам, иногда наступает момент, когда мальчику и девочке нужно уединиться, чтобы… кхм… объединиться, — пьяно засмеялся Мирон. Ваня криво отзеркалил его улыбку одними губами. Надежда начинала медленно шататься, как огромная многоэтажка. Рухнет — и похерит под своими руинами все, что у Вани есть. Вместе с его ебаными чувствами, мыслями, желаниями. Меткой. — Зачем? — девица, явно пьяная и обдолбанная, все еще пялилась на них, поэтому Ване было неудобно спросить прямо. Он представлял все это не так. Все было неправильно. Грязный коридор облеванного ночного клуба — совсем не то, о чем он мечтал. Но он был слишком пьян, а чертова многоэтажка качалась слишком сильно, уже почти начиная рушиться. Ваня не мог молчать: — Зачем, если у ебаного мальчика есть ебаная метка? Мирон сглотнул, и улыбка сошла с его лица, как будто Ваня его ударил. Он сделал шаг вперед, и Ваня почувствовал знакомый родной запах, от которого кружилась голова. А, может, она кружилась от количества выпитого. Или от медленно наваливающегося осознания, что он сейчас предлагает себя точно так же, как эта размалеванная мокрощелка за спиной Мирона. И Мирон выбирает ее. Просто потому что она предложила раньше. Или потому что он не из «этих». Голова кружилась так сильно, что начинало тошнить. Ваня отчаянно старался не думать дальше. — Бля, мне почти тридцать, — Мирон снова попытался натянуть улыбку. Вышло криво, как будто теперь она была ему мала. — Прикажешь ходить девственником, пока эта ленивая задница не соизволит себя показать? Ваня не понял. Ему показалось, что все это глупая шутка, потому что Мирон не мог не понимать, не мог не чувствовать, да? Это же просто невозможно. Тогда ему смешно со всего этого, что ли? Решил позлить? Что ж, у него получилось. — Предлагаю не быть мудаком, когда «эта ленивая задница» стоит прямо перед тобой, — выплюнул он, сжимая кулаки. Он не знал, чего ждал. Что Мирон наконец пошлет эту ебаную (видимо, всем клубом) девицу, что, наконец, улыбнется снова и скажет, что это шутка, что покажет, наконец, метку, дотронется… Да что угодно. Что-нибудь. Мирон лишь вскинул одну бровь. Его лицо оставалось непроницаемым. — Ты о чем, чувак? Ваня молчал. Он смотрел на Мирона неотрывно, не моргая даже, внутри с грохотом падала ебаная многоэтажка, сметая все на своем пути, руша, ломая и разрывая его на куски, на жалкие кровавые ошметки. Ваня не понимал и не верил. Или отказывался это делать. В любом случае, это было невозможно. Внутри кислым тошнотворным месивом растекалось осознание, что все правда, так и есть, больная надежда пятилетнего ребенка рвалась и умирала в Ваниных глазах, пока он смотрел на Мирона, даже не дыша. Мирон, видимо, тоже ничего не понимал, потому что смотрел он так же, и во взгляде его было что-то такое, от чего Ване хотелось пойти повеситься сразу. Или прыгнуть с моста, это все-таки Питер. Он нашел в себе силы лишь молча приподнять футболку кончиками пальцев, обнажая низ живота. Там рвалось и болело больше всего, горело, тянулось к Мирону, рыдало и звало его. Метка выглядела как одна сплошная рана, и никакие татуировки не были в силах скрыть пылающие на покрасневшей от боли коже буквы. Мирон уронил взгляд ниже, застывая на долгие секунды. Ваня молил всех богов, чтобы он просто коснулся. Не только взглядом. Хотя и от этого живот прострелило эмоциями, Ваня чувствовал себя голым, полностью обнаженным, открытым для Мирона — подойди и возьми, вот он я, весь твой. Через несколько секунд Мирон поднял взгляд, и лицо его исказилось кислой жалостью. Ване показалось, что его вырвет прямо сейчас. — Чувак, — прохрипел Мирон, проводя языком по губам словно в прострации. — Ты ошибся. Это не я. У меня другое имя. Извини. Он говорил четко, отрывисто, с каменным, нечитаемым выражением лица и холодным льдом в глазах, а у Вани с каждой фразой будто отрубали кусок мяса. Вырывали сердце. Выжигали метку, но она от этого въедалась в кожу еще глубже, проедая кости, разрушая душу. Ваня одернул футболку. Мирон прикрыл глаза. Говорить было больше не о чем. Жалость Мирона запечатлелась на сетчатке и в памяти теперь, кажется, навсегда. Только жалость — все, что Мирон мог ему дать. Ваня просто ушел. Не было больше смысла стоять и смотреть, как другой Мирон Федоров идет с другой девушкой в туалетную кабинку, чтобы уединиться. Внутри, осыпавшись пеплом на собственные разрушенные обломки, умирала надежда.