Упования наизнанку

Следующие несколько месяцев пролетели так быстро, что стерлись из памяти, как будто их и не было. Концерты шли один за другим, они перемещались из репетиционного зала на сцену и обратно. Времени не было ни на сон, ни на еду, тем более уж — ни на какие мысли и развлечения. Последнего не хотелось вообще. Ваня иногда уставал так, что и дышать-то забывал, приходилось заставлять себя втягивать затхлый удушающий воздух гримерки или их комнатки для отдыха на репетиционной базе. Он, конечно, дышал, и спал, и даже ел иногда, только вот желания не было. Вообще, любое желание, к чему угодно вдруг пропало. Не хотелось ничего. Сначала было больно, потом — пусто. И Ваня не знал, что лучше. Боль, конечно, оглушала, мешала жить, заставляла корчиться и задыхаться ночами. Да, его корежило, но он был жив, он чувствовал хоть что-то. А потом боль ушла. Осталась только пустота. Ничего не было, ничего не хотелось, ни к чему не тянуло. Он спал ночами, но это не было здоровым сном, это было жарким темным забытьем, в которое он проваливался каждую ночь, и из которого непонятно как выныривал живым утром. Мирон вел себя так, будто ничего не произошло. Ел, спал, давал концерты, читал рэп, курил и пил. Даже улыбался иногда. Ване казалось, что улыбка у него больше не светится так ярко, но он списывал сию оплошность на то, что у него самого в принципе в жизни больше красок не осталось. Наверняка у Мирона все хорошо, просто Ваня больше не может видеть мир в правильном свете. У него вообще свет теперь только один — серый. Грязный. Гнилой. Пустой. Ваня думал, что это никогда не изменится. Стоило просто признать, что он уже никогда не вернется к нормальной жизни, погрузиться в работу и научиться жить, а не существовать. Он почти привык к этой мысли, когда в одно утро метка вдруг снова дала о себе знать. Она молчала уже давно, не болела и не рвала на части, как будто исчезла. За татуировками ее стало почти не видно. Ваня пил крепкий горячий кофе в их общей кухне на базе, репетиция только что кончилась, и никто еще не успел уйти. Мирон как всегда дочитывал еще что-то себе под нос, стараясь исключить малейшую возможность ошибки. Ваня свое уже отчитал, голос у него сел почти в ноль, поэтому все, что ему оставалось — сидеть и пить горячий кофе на кухне. «Если до завтра голос не восстановится, будет пиздец», — лениво размышлял он, когда низ живота вдруг резануло болью так сильно, будто кто-то ножом ударил. Возможно, боль показалась Ване такой резкой от неожиданности, но он даже тихого стона сквозь зубы не успел сдержать. Перед глазами тут же все поплыло, несколько секунд он даже не мог найти в себе силы позвать на помощь. На мгновение в голове промелькнула мысль, что это конец, он допился, докурился, все, пожил и хватит. Мыcль эта, как ни странно, не вызвала никаких эмоций, пустота внутри даже не вздрогнула. Когда перед глазами все снова встало на свои места, а гул в ушах чуть поутих, Ваня выпрямился и пару раз осторожно вздохнул. Почему, черт побери, никто даже не заглянул к нему? Он же стонал тут от боли, как раненный олень, блять. Ваня встал и резко распахнул дверь, намереваясь сказать друзьям, что если бы он тут помирал, никто бы даже внимания не обратил. Распахнул и замер, как был. Никто не обратил на него внимания, потому что все обратили его на Мирона. Тот стоял, как-то неестественно облокотившись на стол, и был слишком бледен, а вокруг него столпились все, кто в это время был на базе. Ваню снова замутило. — Что случилось? — он не узнал собственный голос, таким слабым и хриплым он был. — Мирон случайно напоролся на нож на столе… Бля, как ты? — последнюю фразу Илья говорил уже, взволнованно заглядывая Мирону в лицо. Тот только сжал зубы. Ваня не помнил, как оказался рядом. Он все еще чувствовал боль и сам, но Мирон сейчас был важнее. Мирон в принципе был важнее всего, а сейчас Ваня, кроме него, ничего не видел и не воспринимал. — Как ты? Вызвать скорую? — он чувствовал нарастающую панику, свои трясущиеся руки, губы, бегающие глаза, но ничего не мог поделать, чтобы остановить это. Внутри все снова рвалось к Мирону и дрожало в напряжении, будто и не было всех этих выматывающих месяцев гнилой пустоты и рушащихся надежд. Он судорожно оглядывал кровь на футболке, понимая, что ее не так уж и много, не льется, как водопад, значит, Мирон просто поранился? Он не умирает? Смотрел и понимал, что все мысли о том, чтобы начать жить заново — полная хуйня. Он погряз в Мироне полностью, сразу, как увидел. Теперь не выбраться, можешь не стараться, Евстигнеев. Все, баста. Финита ля комедия. Допрыгался. — Да бля, успокойся, нормально все, — отмахнулся Мирон, чуть морщась. Сознание он, кажется, терять не собирался и стоял уже ровнее, но у Вани все равно внутри все сжималось и болело от страха. — Покажи, — Ваня присел на корточки перед ним, но Мирон шарахнулся от него, как от прокаженного. Как только на ногах устоял. — Да нормально все, сказал же, блять! — он не смотрел на Ваню, как бы тот ни старался поймать его взгляд. — Развели тут дурдом. Сам справлюсь. С этими словами Мирон одернул футболку, под которой прижимал руку к поврежденной коже, и медленно, но твердо зашагал в сторону туалета. Никто не стал его останавливать. Ваня смотрел ему вслед и задыхался от желания помочь, думая, что если бы Мирону от этого стало легче, он бы, не раздумывая, согласился любоваться на чужую метку на теле своего Мира.

***

— Покажи метку, — сказал Ваня, сидя на полу в гостиной Мирона. Сам Мирон сидел рядом и, точно так же, как Ваня, смотрел в телевизор расфокусированным поплывшим взглядом. Рядом стояли бутылки с пивом в количестве дохуя и пара бутылок, как выражался Мирон, «чего покрепче». Все содержимое этих бутылок вместе давало вполне ожидаемый эффект: за сюжетом фильма следить не получалось, за словами тоже. За мыслями — тем более. Ваня даже не пытался не облизываться и не смотреть жадно, голодно, когда потянулся чуть дрожащими пальцами к телу Мирона. — Да пошел ты!.. Тот, естественно, возмутился. (На самом деле, нихуя это было не естественно, по мнению Вани, потому что, как Мирон вообще в таком состоянии умудрился выдать связную фразу? Еще и сходу. Ваня вон долго готовился.) — Ну дай, — Мирон слабо ударил его по пальцам, поэтому Ваня лишь придвинулся ближе, касаясь своей ногой ноги Мирона. Тот замотал головой в разные стороны так яростно, что Ваня на секунду испугался за ее сохранность. — Почему? — наконец расстроено спросил он, буравя взглядом то место, где предположительно находилась метка Мирона. Как ни странно, видел он его четко, несмотря на то, что вся остальная комната плавала в жарком мареве. Мирон медленно повернул голову, и Ваня задохнулся, встречаясь с ним взглядом. Они сидели так близко, что он видел поры на кончике носа Мирона и маленькие черные вкрапления в его чистых голубых глазах. Он не мог вспомнить, когда в последний раз был так близко к Мирону, поэтому старался даже не дышать по возможности, чтобы случайно не спугнуть. — Что? — переспросил он. Мирон, оказывается, все это время что-то говорил. — Потому что ты мне въебешь, говорю, — фыркнул тот, чуть морща нос. Ваня внимательно проследил за этим движением и только потом осознал смысл фразы. Осознал и нахмурился. Что этот уебан вообще о нем думает? Что Ваня будет бить его за метку? Что Ваня в состоянии сейчас кого-то бить? Что Ваня в состоянии в любой момент времени бить его? Он попытался сосредоточиться и сформулировать связную фразу, чтобы донести до Мирона свои мысли. — Нахуя? — стоит отметить, итог напряженной работы пьяного мозга почти радовал. — Ну а нахуя тебе моя метка? — Мирон выглядел так, будто его внутри что-то жгло, в его глазах плескалось что-то больное и темное. Ваня в упор не понимал, как у него получается формулировать такие длинные фразы и произносить их так связно. Он с сомнением покосился на стоящие рядом бутылки и подумал, что пили они все же одинаково. Так почему Мирон выглядит трезвее? Он уходил от вопроса как мог. Пару мгновений даже думал, может, он риторический, и его реакция уже не требуется, но Янович продолжал смотреть, и под его взглядом хотелось вскрыться. Или поцеловать. Целовать вообще-то хотелось всегда. Глаза, губы, шею, ключицы, грудь, живот… Метку. Сначала это казалось чем-то неправильным, грязным, но потом Ваня представил, каково это, целовать метку Мирона, прямо там, чуть ниже и правее пупка. Он отчего-то точно знал, где у Мирона метка, хотя ни разу не видел. Тот всегда слишком тщательно следил за тем, чтобы его ебаные узкие, низкие джинсы сидели недостаточно низко. И вдруг стало похуй, чье там имя. Это Мирон, его Мирон. Его Мир. Ване иногда казалось, что он знает вкус его кожи, несмотря на то, что ни разу не целовал. Он открывает рот, чтобы сказать Мирону, что ему очень нужно, вот прямо сейчас, что он душу продаст за возможность один раз увидеть. Открывает рот и вдруг режется взглядом о концентрированные жалость и боль в родных пьяных глазах. Это злит, но Ваня неожиданно теряет голос, говорить не получается, получается только задыхаться под взглядом Мирона и смотреть на него открыто, жадно, наверняка так же сумасшедшее смешиваться с ним эмоциями во взглядах. В какой-то момент Мирон вздрагивает, и все меняется. В голове что-то противно и оглушительно громко щелкает, будто встает на свои места. А потом их будто швыряет друг к другу. Друг в друга. Ваня видит перед собой пьяно поплывшие голубые глаза, а через мгновение с трудом осознает, что целует, глубоко, жадно, голодно, и этот поцелуй как будто самый-самый первый. Как будто до него он не целовался, не дышал нормально, не жил даже. Еще мгновение уходит на то, чтобы понять — Мирон не отстраняется, не пытается оттолкнуть, только прижимается весь и судорожно хватается за его плечи, как будто от этого они вдвоем перестанут идти ко дну. Не поможет, Ваня знает. Он чувствует, как тонет Мирон, потому что сам тонет тоже, у них одни ощущения на двоих и одни мысли. Ваня оглаживает все его тело, сжимает с силой и на какое-то мгновение даже ощущает их одним существом. Слишком много алкоголя. Слишком много любви. Слишком мало Мирона. Ваня почти вгрызается в его шею, вжимая в диван и почти ложась на него. Ноги не держат, руки — тоже. Его трясет как в лихорадке, потому что Мирон в кои-то веки отвечает, тянется сам, целует, хрипло задушено стонет и потирается о него весь, шире раздвигая ноги. Ваня держит его, сжимает кулак на футболке, думая, что не отпустит никогда, не позволит, не даст уйти. Нахуй метку, нахуй несправедливую Судьбу, нахуй всю эту ебаную жизнь, если это не его Мирон Федоров. Если этому Мирону суждено быть с кем-то другим, то ебал Ваня все законы вместе взятые, потому что если они не друг для друга — тогда Ваня вообще не знает, зачем он. Мирон матерится ему куда-то в шею, совсем не связно и слишком хрипло, чтобы разобрать слова, но Ваня понимает, чувствует каждую мысль, каждый звук, потому что это и его ощущения тоже. Он целует Мирона прямо через футболку, поспешно опускаясь вниз, туда, где все давно твердо упирается Ване в живот и трется, когда Мирон нетерпеливо дергает бедрами. На улице уже давно темень непроглядная, а в квартире только один источник света — все еще работающий телевизор, которого никто уже не слышит. Ваня трясущимися руками совсем не сразу нащупывает пуговицу и ширинку и борется с ними какую-то ебаную вечность. Он старается одновременно гладить Мирона сквозь слишком узкие джинсы, потому что хочется до сжимающегося сердца, и потому что тот уже почти скулит пьяно и развязно, совсем, кажется, теряя контроль, его руки везде и сразу, — в волосах, и на шее, и на спине, — касаются, ласкают, ощутимо дрожа. Ваня берет в рот резко, сразу глубоко, до горла. Естественно, тут же давится, потому что он никогда в жизни никому не сосал и даже на бананах не практиковался. Но Мирона все равно выгибает на кровати, он тяжело дышит с хрипами и стонами и бьет руками по кровати в тщетных попытках сдержаться. Естественно, нихуя у него не получается, какое сдержаться, когда вокруг все плывет, в голове ни одной мысли, внутри — только больное, долгожданное наслаждение рвет на части, когда так охуительно, что почти невыносимо. Ваня не знает, откуда в нем так много Мирона, как так вышло, что он почти врос, отпечатался под кожей, как татуировка, только намного сильнее, намного дольше. Ваня не знает и не особо хочет знать, если честно. Он просто двигает головой быстрее, чувствуя Мирона, как себя, чувствуя его поджимающиеся пальцы ног, зажмуренные до черных точек перед глазами веки, заходящееся сердце. Мирон зовет его, гладит напряженные плечи, пытается коснуться так, будто это сейчас самое важное. Ваня ловит его руку — он знает, как важен сейчас тактильный контакт, ему и самому надо, хочется, но Мирон весь напрягается, его так развозит, что он уже почти на грани оргазма, и Ваня не может перестать ласкать его сейчас. Мирон шепчет что-то, как в бреду, толкается ему в рот сильнее и желаннее. Ваня вжимается членом в диван и стонет, чувствуя, как внутри все стягивает, а перед глазами начинает искрить. Оргазм неожиданно бьет, кажется, по всем нервам сразу, Мирон кричит, кончая, и Ваня сам не знает, как у него получается не подавиться. Он глотает на автомате, вжимаясь в Мирона, насколько это возможно, и непроизвольно толкается в диван несколько раз, изливаясь в любимые штаны. Когда нечеловеческое напряжение отпускает, внутри, на обломках разрушенной надежды зарождается что-то новое. Ваня боится давать этому название, он просто лежит рядом с Мироном, прижимаясь к нему и чувствуя, как Мирон жмется в ответ. Он все еще немного дрожит и не открывает глаза, просто старается касаться Вани так полно, насколько это возможно. Ваня понимает. Ему самому сейчас кажется смертельным не касаться Мирона везде. Когда он поворачивает голову, случайно задевая губами закрытые веки Мирона, тот вдруг улыбается. Медленно, совсем тихо, немного — но Ваня знает, чувствует. — Ва-а-ань, — вдруг хрипло тянет Мирон. Голос у него пьяный и смеющийся. — Что? — тихо спрашивает Ваня, прижимаясь губами к его виску. — Ва-а-анька-а-а, — растягивает Мирон, будто не слыша его. Его улыбка отдается щекотными лучиками солнца где-то в районе сердца. — Родной мой. Ваня усилием воли заставляет себя не вздрогнуть. Он открывает глаза, чувствуя, что Мирон рядом уже уснул. Ваня все так же прижимает его к себе, пока колеблется. Как на обрыве. Шагнуть или остановиться? Упасть или остаться? Ему кажется, что проходит целая вечность, но на самом деле, на решение у него уходит несколько секунд. Шагнуть. Упасть. Без вдоха и подготовки. Не на раз-два. Естественно. А как иначе? Мирон даже не дергается, когда Ваня опускает взгляд на его задравшуюся футболку и чуть приспускает джинсы. Мирон продолжает спать, сопя Ване в шею, пока у того внутри взрывается сверхновая, разнося на атомы все старательно выстраиваемые убеждения и принципы. Разрушенным замкам надежд бы выстроиться снова в стройные точеные ряды, но они отчего-то парят в хаотичном порядке, сбивая и без того несвязные мысли в ебаную кучу. Ване кажется, что его задевает осколками каждый раз, когда ресницы Мирона чуть подрагивают. Тот сладко вздыхает и жмется ближе, пока Ваня влажным, немигающим и отчего-то совсем трезвым взглядом смотрит на безукоризненно ровную татуировку внизу его живота. Не слишком большие, чуть округлые буквы, выведенные на коже и на сердце. «Иван Евстигнеев».