Упования наизнанку

— Вань, пойдем в Эрмитаж? Ваня не уверен, но по ощущениям сейчас ебаных шесть утра. А, может, и пять. То время, когда спать хочется неимоверно и заставить себя проснуться кажется просто невозможным. Сознание сонно путается в дебрях ночных образов, а в глаза будто песка насыпали — открываться они категорически в это время отказываются. И правильно, в общем-то, делают. Ваня бы и сам отказался воспринимать окружающий мир часов эдак до десяти хотя бы. Не то чтобы у него был выбор. — О, или нет, сначала в зоопарк, покормить ежей и всяких там белочек-хуелочек, потом в Эрмитаж, а потом на крышу можно, посмотреть, как мосты будут разводить! Ваня глубоко вдыхает и выдыхает, все еще не реагируя. В нем теплится маленькая надежда на то, что Мирон сейчас вдруг каким-то магическим образом обретет совесть и заткнется. Завалит хлебало. Прикроет свой прекрасный пухлый урчальник. Помолчит еще пару часов, блять. — …только пожрать еще надо будет где-нибудь… Мирон вообще-то очень любит разбивать Ванины надежды. Это Ваня уже усвоил. Мирону и в шесть утра не лень проснуться, чтобы обломать Ване кайф после тяжелой, блять, рабочей недели. Ваня еле заметно жмурится: он может злиться сколько угодно, но они живут спокойно уже почти месяц, а для Мирона это необычно долгий период. Вчера он работал почти целый день без передышки, прерываясь разве что на три обеда, и все равно вечером никак не мог уснуть, вертелся в кровати, как вечный двигатель, пока уставший Ваня не сгреб его в крепкие объятия, заставляя успокоиться. Ваня понимал, что это значит. Ваня за месяц перечитал столько всего на эту тему, что по одному взгляду Мирона знал, в каком тот состоянии и в какую сторону это состояние движется. Сейчас ему даже смотреть не надо было, он и так чувствовал, как в Мироне все дрожит от предвкушения. Эйфория разливалась в нем сладким маревом, он часто дышал и очень-очень хотел Ваню близко. Ваня чувствовал это: связь с Мироном за последний месяц установилась так сильно и крепко, что сначала даже поверить было сложно. Ваня раньше о таком только читал. Он знал, что Мирон чувствует, в любой момент времени. Да у него даже в носу иногда покалывало, когда Мирон чихал. Это было смешно и очень необычно. Ваня старался не задумываться о том, что будет, когда Мирон снова рухнет в фазу или улетит в эпизод. Он просто надеялся, что прочитанное и прочувствованное за этот месяц поможет ему, им справиться. В последние дни Мирон с трудом удерживал бьющую ключом энергию. Он очень старался выглядеть спокойным, когда Ваня был рядом, но они оба знали, что это неправда. Они оба чувствовали, что это значит. Верить не хотелось, думать — тоже. Но злиться за это (да и вообще) Ваня на Мирона не мог. — Ты больше ежей или белок любишь, Вань? Захотелось засмеяться. Истерично так, уткнувшись лицом в подушку. Ваня сдержался. Мирон, конечно, знал, что он уже не спит. Мирон тоже чувствовал его, как себя. Ваня не задумывался об этом, пока Мирон не стал приносить ему идеально вкусный кофе каждое утро на базе. Чуть крепче, когда Ваня не выспался, и чуть слаще, когда они ругались. Он никогда не комментировал это — просто ставил перед Ваней чашку или стаканчик и уходил. Ваня чувствовал, как у Мирона все внутри стыдно ноет от такой, по его мнению, слабости, поэтому не комментировал тоже. Он умел благодарить не только словами. Сейчас ему хотелось этой благодарностью Мирону в глаз дать. Чтобы эта ебучая полупанда уняла свой накатывающий эпизод хоть на чертовых два часа и заткнулась. — Вань! — Хуянь, блять! — Ваня резко перевернулся на спину, открывая глаза. В конце концов, всему есть предел! Мирон сидел на кровати рядом в Ваниной футболке и его же штанах. Выглядело это довольно смешно, потому что Мирон каждый раз делал вид, что Ванины вещи ему совсем не велики, и вообще, они какие-то странно удобные, и только поэтому он позволяет себе пиздить их с завидной регулярностью. Ваня делал вид, что верит, и штаны с Мирона совсем не сваливаются, а футболка не спадает с плеча каждые пять минут. — Ты чего? — большие голубые глаза светились абсолютно искренними непониманием и удивлением и оттого казались еще больше. Выглядело это забавно и немного сюрреалистично, как будто глаза сейчас вылезут из орбит и заживут своей жизнью, а Мирон так и останется лишь их незначительной опорой. Ваня вымученно вздохнул, принимая тот факт, что выспаться ему сегодня не удастся. — Миро, ты знаешь, сколько сейчас времени? — спросил он, устало кладя руку на оказавшееся рядом бедро и прикрывая глаза. Мирон сидел по-турецки, так что это было удобно. Прежде, чем он ответил, у Вани внутри разлилось остро-приятное мироновское облегчение. Сохранять сердитый голос стало сложно. — Около восьми, — быстро сказал Мирон, облизывая губы и ерзая на месте. При этом он как будто невзначай двигался ближе к Ване, так что рука последнего незаметно оказывалась все выше и выше. — Я проснулся в шесть, но подумал о тебе, неблагодарный мудак, и не стал будить. Я тебе даже ебучий завтрак приготовил, рискуя своей кухней, а ты все дрых, как убитый, так что я решил проверить, жив ли ты вообще. Ну и заодно рассказать, что придумал. Ваня лениво усмехнулся, все еще не открывая глаз. Еврей всегда остается евреем: любую ситуацию вывернет как ему удобно. Даже когда они оба знают правду. — Да? — невинно спросил Ваня, поглаживая ногу Мирона совсем рядом с пахом. Мирон задышал чаще и снова облизал губы. Ване даже смотреть не надо было, чтобы знать, какой у Мирона сейчас взгляд — голодный и немного расфокусированный. У Вани этот взгляд на сетчатке выжжен и по венам вместе с кровью циркулирует. Ваня его в любом состоянии помнит четко и остро. — И действительно, чего это я так разоспался? — Ваня наконец открывает глаза и находит в себе силы остаться сонным и умиротворенным, встречаясь с возбужденным взглядом. Он лениво, будто случайно, гладит большим пальцем внутреннюю сторону бедра, а потом касается метки сквозь одежду. Мирон вздрагивает, когда Ваня случайно задевает полувозбужденный член. — Пойдем завтракать, расскажешь про свои планы поподробнее, — Ваня садится в кровати, явно намереваясь встать, и быстро касается губ Мирона своими. Они оба знают, что этого достаточно. Ваня оказывается прижатым обратно к кровати буквально через пару мгновений. Мирон кусает его шею, зубы ощутимо больно смыкаются рядом с кадыком, а потом привычно забирается дрожащими от возбуждения руками под футболку, недовольно шипя в ухо. — Вот не мудак ты, Евстигнеев? Сука, завтракать он, блять, пошел, лишь бы пожрать! Да ты за свои оладьи ебучие и мать, и меня, и Родину продашь! Ваня смеется в лысую макушку, помогая Мирону стягивать с них обоих одежду. Возбуждение у них всегда одно на двоих.

***

С крыши многоэтажки город выглядит совсем по-другому. Особенно ночью. Внизу ярко-желтыми светлячками расплываются фонари, сверху — тихими миллиардами сияют звезды. Между этими огнями только они двое. Ваня думает, что сейчас наверное уже около четырех, через два часа откроется метро, и можно будет вернуться домой в такой же тишине, не впуская в их мир таксистов и их вечную спешку непонятно куда. Это было бы идеальным планом, если бы только не сомневаться, что Мирон может замерзнуть — зима в Питере редко радует мягкостью, особенно по ночам. Они вышли из дома около двух (а из кровати вылезли — в половину второго), и за это время успели сходить и на белочек посмотреть, и в тире пострелять, и на аттракционах покататься, и в ресторане пообедать. В последнем Мирон сожрал, кажется, половину меню и еще немного у Вани похватал. На оставленные ими там деньги хозяин вполне мог себе позволить открыть еще одно подобное заведение. Зато Мирон вышел довольный и сытый. Эрмитаж пришлось отложить, потому что в выходной людей там было больше, чем тараканов в голове у Мирона, и кто-нибудь их точно узнал бы. Превращать прогулку в фотосессию не хотелось. Последним пунктом в плане Мирона значится крыша. Подняться туда совсем просто, даже несмотря на то, что во многих многоэтажках в этом районе сидят консьержки. Мирон настойчиво отвергает лифт, поэтому все двадцать (или сколько там?..) этажей они преодолевают на своих двоих. Мирон — радостно, почти бегом, Ваня — задыхаясь и матерясь. На крыше они оказываются запыхавшиеся, но все равно довольные. Ваня видит край и думает, что за ним — ничего. Пустота. Кончики пальцев непроизвольно дергаются: надо бы держать Мирона поближе к себе. Метка тут же отзывается спазмом. Ваня думает, что пора бы заканчивать думать. По крайней мере, на сегодня. Хватит. Мирон рядом шмыгает носом и вжимается в него спиной близко-близко, когда Ваня подходит сзади. — Приедем домой и можно лекарства доставать? — Чего это? — Мирон возмущается привычно. — Заболеешь ведь, весь день полуголый скакал. — Разве что в твоих грязных фантазиях. Ваня смеется, медленно засовывая руки в передние карманы джинсов Мирона. Хрен знает, сколько они еще тут простоят, а так удобно, и руки не мерзнут почти. Мирон теплый, Ваня это даже сквозь джинсы чувствует. Он поднимает голову вслед за Мироном и смотрит на россыпь ярких сияющих точек. Небо у них все равно одно на двоих, что бы там Мирон себе ни придумывал. — Я закончил альбом, — говорит Мирон, и Ваня замирает на секунду, давая себе время на осмысление. А потом прижимает к себе Мирона еще ближе, кладя ему голову на плечо. Звезды так и не дают оторвать от себя взгляд. Ваня знает, что если Мирон много заполошно пишет, значит, что-то не так. У них никогда и не было «так». Ваня неосознанно поглаживает Мирона, так и не вынимая руки из карманов его джинсов. — Читанем? — Мирон улыбается и прячет глаза. Ваня знает, что гладит совсем рядом с меткой, чувствует, как сложно Мирону сдерживаться из-за этого, но не убирает руки. Мирон очень теплый. — Я текстов не знаю. — Знаешь. Ваня молчит пару секунд. Конечно, знает. Все знает, и даже чуть больше, чем Мирон может себе представить. Мирон все эти строчки через себя пропускал, они лились из него неконтролируемым потоком эмоций и боли, он даже во сне их бормотал, прижимаясь к Ване в ночных сумерках. Конечно, Ваня все знает. — …На небе дым, под ним бетон, Ты бы уплыл, да моветон… У Мирона голос хрипит чуть сильнее, чем обычно. И сарказма там даже больше, чем у Вани внутри и снаружи. Гулкая пустая ирония. Ваня пропускает в себя его голос, не в силах сопротивляться этому. — …Твой город — это быль и фельетон, Ты бы уплыл, но там не то… Он знает этот альбом наизусть, буквально каждое слово, каждый звук. Он знает и главную мысль, основную, мать ее, идею, то, ради чего Мирон не спал ночами и переписывал все по тысяче раз. Ване казалось, что он понимает все, чувствует это так же, как Мирон. Сейчас Ваня смотрит в пустоту перед собой и слышит совершенно другой смысл, который Мирон, кажется, впервые вкладывает в эти слова. Становится страшно и волнительно. Мороз холодными волнами пробирается под куртку. — И ты походу по полной попал, Горгород-горгород — дом, но капкан. Они не говорили об отношениях. Не обсуждали будущее и то, как они будут жить в этом будущем. Мирон не мог решиться, а Ване этот разговор был не нужен: он и так знал, что никуда больше Мирона не отпустит. А уж с остальным они вдвоем как-нибудь справятся. Сейчас Мирон ощутимо дрожал в его руках, а в голосе подозрительно сильно разливалось что-то слишком похожее на безысходность. Ваня не мог молчать. — Вань, я не знаю, что делать, — тихо говорит Мирон, опуская голову. Он выглядит так, будто признается в чем-то постыдном, грязном. — Пиздец. — Девочка? — Ваня корит себя за неуместный сарказм, но ему нужно еще хотя бы пару мгновений на то, чтобы собраться. Заставить себя снова дышать ровно, не прижимать к себе Мирона так сильно. Найти нужный ответ, правильный. Слова, которые заставят Мирона поверить ему окончательно. — Мальчик, — Мирон смеется, но это не тот смех, который Ваня любит. Этот смех больной и разбитый. Ваня вытаскивает сигареты и зажигалку из Мироновской куртки, умудряясь не прерывать их ночных объятий. — Это ж не сказка ебучая, лучше не станет, ты же понимаешь, да? — Мирон как завороженный наблюдает за движением Ваниных пальцев, пока тот прикуривает. — Когда-то все равно придется. Сейчас или потом? Знаешь, в чем разница? В том, блять, что сейчас тебе не хочется выебать меня битой. Мирон тяжело дышит и непонятно почему вообще еще не бегает по крыше туда-сюда. Обычно все их выяснения отношений проходят именно в таком режиме. Ваня прижимает его к себе так близко и сильно, что мышцы начинают дрожать от напряжения. Каждая ебаная мышца дрожит в нем так сильно, что, кажется, сейчас лопнет. Сильнее всех дрожит та, что качает кровь. Ваня больше не шутит. — Хочется, — просто говорит он, чувствуя, как замирает рядом глупый Янович. — Что? — Очень хочется тебя выебать, всегда хотелось. Лучше, конечно, мной, но иногда можно и битой для профилактики. Мирон сглатывает и замирает, Ваня буквально слышит нарастающее у него в груди сомнение, гудящее, как поднимающийся в воздух самолет. Не ослышался? Правильно понял? Это хотел сказать? Ваня чувствует, что ему почти верят, и это подталкивает говорить дальше. — Я никогда не хотел жить в сказке, Миро. С детства не люблю вранье. — Мирон вдруг быстро разворачивается и смотрит на него внимательно, так, будто от этого целый мир зависит. Будто он висит над пропастью, а Ваня сейчас решит, падать ему или нет. У него ресницы немного дрожат и кажутся от этого совсем длинными. Ваня затягивается в последний раз и выбрасывает сигарету, привычно выпуская дым из легких. — Ты, Мирон, со своими заумными выебистыми текстами главного не видишь. Похуй на все бетоны-фельетоны, когда капкан — не капкан вовсе, а самое родное. Даже если потом захлопнется и оттяпает пол ноги, оно того стоит. Мирон смотрит на него, не мигая, секунд десять, а потом медленно сглатывает. Ваня думает, что, вполне возможно, его сейчас пошлют подальше и снова закроются, как чертова устрица, но Мирон лишь опускает глаза, а потом утыкается лбом ему в ямку между ключицами. Очень удобная поза, учитывая их рост. Ваня чувствует, как губы Мирона медленно растягиваются в улыбке. И улыбка эта какая-то светлая, совсем теплая. У Вани от нее внутри вдруг распускается маленькое, но очень горячее счастье. У Мирона пожар внутри и тысячи фейерверков. Он тоже устал за день, но эпизод еще не проходит, держит, заставляет сердце биться быстрее, хотеть больше, выше, сильнее, резче. Ваня думает, что Мирон все равно должен сегодня хорошо поспать. Надо будет сделать ему расслабляющую ванну с пеной, как только они приедут домой. — Смотри, снег пошел. Мирон поднимает глаза, и Ваня отмечает, что у него горят щеки от всего сразу. Маленькие снежинки тут же начинают оседать на его длиннющих ресницах и путаться в бровях, почти сразу тая. — Ага. — Завтра надо будет позвонить Жене, сказать, что мы заболели и не приедем. — Но мы же не заболели. — Но ведь не приедем же. — Не приедем, — кивает Мирон. Ваня смотрит на него, думая, что не знает точно, каким будет завтра. Не знает, как Мирон будет себя чувствовать. Он даже не знает, как Мирон поведет себя в следующую секунду. Через несколько минут крышу покрывает тонкий слой снега. Он не скрипит под ногами и вообще не чувствуется, но создает впечатление легкого воздушного коврика. Мирон шмыгает красным носом, когда Ваня сдувает с него несколько снежинок. Две вещи Ваня знает точно. Или, по крайней мере, наверняка. Первая заключается в том, что не так уж и важно, каким будет завтра. У них есть сегодня, сейчас. Этого хватит. А вторая… Ваня улыбается и сжимает замерзшие пальцы Мирона, когда они, наконец, садятся в такси. Мирон точно будет хорошо спать этой ночью.