Мы делаем то, что нам выгодно

Драко метался между тьмой и светом. Мрак сгущался, поглощал его, затягивая в зыбкие объятия пустоты. Невидимые тени словно шептали сладким, тягучим, точно мёд, голосом: «Будь с нами, оставайся. Здесь нет ни печали, ни тревог, только спокойствие и умиротворение. Оставайся…» Это было дьявольски прекрасно. И поддавшийся гипнозу Драко устало опускался в их мягкие бесплотные руки, что тянулись отовсюду и нежными лепестками касались его лица, плеч, гладили отливающие серебром волосы, и безграничная безмятежность обволакивала душу мерцающим призрачным коконом. Не было больше боли и страха, гнева и волнения, страсти и азарта — лишь безмолвный покой. Тени танцевали с ним: неспешно приближались и удалялись, а затем кружили так, что ноги становились ватными, а взгляд застилало призрачной дымкой. Однако тьма вдруг рассеялась, и вдалеке вспыхнул золотистый свет. Драко рефлекторно зажмурился, закрыл ладонью глаза, но спустя секунду заинтересованно двинулся навстречу сиянию. И чем ближе он оказывался к сполохам, тем тяжелее и увереннее становилась поступь, тем громче и душераздирающе вопили тени: «Остановись! Стой! Там тебя ждёт только смерть!» Он замер в растерянности. Стоит ли обменивать безмятежность и лёгкость на тревогу и бренную суету подлунного мира? Но внезапная вспышка не оставила шансов и времени на раздумья, и властный глубокий голос разрушил тишину в сознании: — Мистер Малфой, очнитесь. В ушах застыл гул, будто от приближающегося поезда, и Драко почувствовал, как его тело из вертикального положения стремительно принимает горизонтальное. Это ощущение было сродни падению во сне — от неожиданности он распахнул глаза, резко приподнимаясь на локтях. Сначала он не поверил увиденному, поэтому мотнул головой, пытаясь отогнать навязчивое, назойливое видение, однако ничего не изменилось. — Что ты здесь делаешь? — с изумлением спросил Драко, на всякий случай зажмурившись, а затем снова уставившись на неожиданного гостя. — А ты не рад мне? — бархатисто прозвучал голос, который он узнал бы из тысячи, из миллиона. — Я не понимаю, какого чёрта происходит. — Хочешь, объясню? Матрас рядом слабо прогнулся под чужим весом. Драко был неподвижен, не отрывал взгляда от неё. — Грейнджер, какого чёрта? — уже возмущённо повторил он, когда она наклонилась к его лицу, томно прикрыв глаза, будто собиралась поцеловать. Он потянулся навстречу, но вдруг изумлённо замер. — Очевидно, у него галлюцинации, — заключила Грейнджер голосом Снейпа. — Мистер Малфой, вы меня слышите? Он ощутил нечто холодное на лбу, испуганно метнулся в сторону и опять открыл глаза. Больничное крыло. Хмурый Снейп возвышался над кроватью, а рядом стояла взволнованная медсестра. — Судя по повышенной потливости, галлюцинациям и дезориентации, я могу исключить ряд заболеваний и несколько эффектов от заклинаний, но вариантов ещё много. — Как вы себя чувствуете? — обеспокоенно спросила мадам Помфри. — Хреново, — с трудом произнёс Драко и ужаснулся тем, как хрипло и жалко звучит его голос. Что-то явно было не так: разум не омрачён событиями последних дней, словно кто-то хорошенько поработал над памятью и аккуратно удалил лишние фрагменты. Драко попытался привстать, но теперь это было не так просто: едва оторвавшись от подушки, он в бессилии рухнул обратно. И лёгкий удар о мягкую поверхность показался неожиданно болезненным, точно он упал на каменную поверхность с высоты нескольких метров. Это заставило мучительно поморщиться. Голова буквально раскалывалась, словно виски сжали в тисках; силы покидали его, а сознание было мутным. Галлюцинации? О чём они вообще? Здесь только что — какого дьявола? — находилась Грейнджер. И она была совсем не похожа на себя — чересчур ласковая, приветливая и готовая его поцеловать. Нет, невозможно. Верно, то было видением, маревом и… его несбывшейся и неосуществимой мечтой. О чём он только думал, поверив, что она настоящая? Не может же ему достаться святая — он фыркнул — Грейнджер с вороньим гнездом на голове, миловидным личиком, острым умом, отважным духом… Для него существовали подстилки вроде Пэнси. Однако вопрос, что Малфой делает в больничном крыле, оставался открытым. Более того, его волновал лишь тот факт, почему реальность кажется такой… нереальной. Что вообще происходит? Они говорят, что он болен, но Драко то знал, что больны они. Все вокруг больны, а он очутился в этом замкнутом круге, мажущем по лицу острой горечью и безвыходностью. Мир вдруг приобрёл множество новых контрастов, цветов, имеющих по несколько подтонов, стал аляповатым и отвратительно-ярким, слепящим своей насыщенностью. Драко показалось, будто много лет он был безнадёжно слеп и теперь наконец-то прозрел. — Мистер Малфой, давно ли вы чувствуете слабость? — мадам Помфри заботливо укрыла его одеялом, которое он, вероятно, скинул на пол, находясь в бреду. Она коснулась бледного лба Драко, и зрачки женщины расширились от удивления. — Мерлин милостивый, да вы горите не хуже огня! Сейчас подыщу, чем можно быстро снять жар. Она поспешно удалилась. Драко непонимающе сощурился, затем не без усилий поднял руку и положил на лоб. Странно. Прохладный. — Драко, — профессор Снейп подошёл ближе, — что произошло до того, как вы пришли ко мне? — Пришёл к вам? Ничего такого я не помню, — Драко взглянул на зельевара с колким недоверием, сомнением в его адекватности. — Я просто лёг спать вчера. От взгляда не укрылась мелькнувшая в глазах Снейпа растерянность, но через мгновение нотка замешательства растворилась в привычном спокойствии профессора. Мадам Помфри дала ему несколько кошмарно-цветных пилюль, и Драко был вынужден послушно проглотить их, потому что Снейп пристально наблюдал за ним. Раздираемый подозрениями Малфой забылся беспокойным сном. Пробуждение вышло резким: сквозь сон Драко ощутил, как чей-то взгляд заскользил по его спине, и не смог справиться с едким напряжением. Он подскочил как ошпаренный и обнаружил, что… совсем один. Никого больше не оказалось в больничном крыле. Только трещина на стене напротив странно изгибалась, будто змея. Вокруг было тихо.

***

Гермиона была как на ножах на протяжении всего дня. Она хотела помириться с Роном, но тот проигнорировал все её попытки поговорить — лишь сверлил обиженным, злобным взглядом и тут же уходил. Что уж там, он даже пренебрёг завтраком и обедом, только бы не видеть её. Позже, когда она попросила Гарри помочь, выяснилось, что с ним Рон тоже не желает общаться. Такое поведение настораживало. Гермиона ощущала себя покинутой, брошенной всеми. Рон словно ненавидел её, прожигал искрящимися от гнева голубыми глазами и всячески избегал. Гарри же старался уделять как можно больше внимания Джинни: бедняжка никак не могла смириться со смертью Фреда. Несомненно, все скорбели о весёлом и жизнерадостном юноше, но Джинни убивалась так же сильно, как Джордж. Порой Гермионе становилось стыдно от того, что у неё не получалось оказывать должной поддержки и помощи подруге, но она успокаивала себя мыслью о том, что у Гарри это получится лучше. Тот, кто знавал потерю не единожды, уж точно найдёт нужные слова. Она сидела в самом дальнем углу библиотеки, закрывшись от других горой книг и пергаментов, усиленно делая вид, что пишет длиннейшее эссе, заданное МакГонагалл на следующую неделю. По правде говоря, оно уже давно было написано и перепроверено несколько раз, но об этом ведь никто — кроме неё самой, конечно, — не знает. Неизвестно почему она чувствовала себя чертовски виноватой перед Роном, вот только обиделся он, а извиняться должна она. Взятые с потолка обиды всегда до невозможности глупые, бестолковые и раздражающие — только если они не твои собственные. Тогда, конечно, всё обстоит иначе: весь мир против тебя, все провинились, а ты один-одинёшенек, бедный и несчастный, никто не понимает и не хочет понимать. Но поскольку в таких ситуациях тот, кто действительно прав, редко станет извиняться, «уязвлённой душонке» приходится уступать и глотать свою великую обиду. Гермиона решила подождать, пока Рон успокоится и всё пойдёт естественным путём. Какой смысл бегать за ним, раз он не хочет разговаривать? Никакого. Но вина, которую Рональд внушил ей своим поведением, всё равно раздирала душу. Ей определённо стоило развеяться, отдохнуть: проблемы, внезапно наваливавшиеся на её хрупкие плечи, не давали спокойно вздохнуть. Казалось, что за все годы учёбы в Хогвартсе она ни разу не уставала так сильно. Даже ежегодная борьба со злом так не утомляла. Чёртов Рональд со своими идиотскими обидами, чёртов Малфой, лишивший её палочки, покоя и безмятежности. Чёртова Паркинсон с нездоровой, извращённой фантазией. И снова чёртов Малфой, который, несмотря на все свои недостатки, коих было немерено, всё равно разжигал некий интерес у гриффиндорки, хотя признавать это хотелось меньше всего. Но в конце-то концов они больше не дети, война закончилась вместе с глупой межфакультетской враждой (по крайней мере, так должно было быть, ведь они взрослые), поэтому искать причины для ненависти бессмысленно и неразумно. Она устало потёрла виски холодными пальцами, возводя взгляд к потолку. Теперь уже библиотека не выручает, не избавляет от всех тягот жизни — по всем правилам, бросает в пучину раздумий, но размышления чаще заходят не в то русло. Раньше аромат старых фолиантов, звук перелистывающихся страниц и умиротворяющая тишина помогали расслабиться и убежать от гнетущей реальности. Раньше, спрятавшись в библиотеке, можно было спастись от любых трудностей и разобраться во всём… Гермиона тяжело выдохнула и принялась собирать книги. Расставив всё по местам, она аккуратно, почти любовно, подхватила шелестящие пергаментные свитки и направилась в гостиную. Возле портрета Полной Дамы она столкнулась с Роном и от неожиданности выронила все свои записи. — Смотри куда идёшь! — грубо рявкнул её парень. Гермиона опешила. Она несколько секунд поражённо глядела на него, растерянно хлопая ресницами, а затем нахмурилась. — То же самое могу сказать и тебе, — холодно проговорила она, опускаясь, чтобы собрать свитки. Вместо ответа он пнул один из бумажных свёртков, и тот шумно отлетел в противоположную сторону. — Рон! — возмущённо воскликнула Гермиона, подскакивая. Она почувствовала, как кровь жарко прилила к лицу, то ли от гнева, то ли от досады. От былой бесстрастности не осталось ни следа. — Ты что творишь? Я не понимаю, почему ты… — Уйди с дороги, — процедил он сквозь сжатые от ярости зубы. Лицо Рона побагровело, а глаза… Его прекрасные голубые глаза, в нежности которых Гермиона некогда с радостью утопала, потемнели под сурово сдвинутыми бровями. Он никогда не был так чудовищно зол. — Рон… — Щемящий ужас охватил её. Что если… что если он вздумает ударить её? Или проклясть? У неё ведь нет с собой ни своей, ни даже малфоевской палочки. Когда Рональд злился, он часто терял самообладание и не отвечал за свои действия, так что ожидать можно чего угодно. — Уйди с дороги, — угрожающе повторил Рон и жёстко, с едкой, как кислота, ненавистью, бешенством, от которого задрожал голос, выплюнул: — Шлюха! Поднятые рукописи снова оказались на каменном полу. Пошатнувшись словно от удара в лицо, Гермиона отступила, ошарашенно глядя на Рона немигающим взглядом. Мучительные слёзы навернулись на глаза, невидимые руки с жестокими пальцами сдавили горло. Её будто ледяной водой окатили. — Ч-что? — Я видел, как вы с Поттером ворковали сегодня ночью, — ядовито сообщил он. — Молодец, девчонка: закадрила героя! А со мной из жалости крутила, да? Не ожидал от тебя такого, Гермиона. Она отрицательно закачала головой, смотря на Рона умоляюще. Разочарование в его голосе разбивало её сердце на крошечные осколки, которые нещадно впивались в душу. Захотелось закричать, завыть раненым зверем от бессилия. Как он мог такое подумать? — Что здесь происходит? — раздался удивлённый голос за спиной Рональда. — Гарри! — Гермиона отчаянно бросилась к нему, чуть не рухнув на пол от беспомощности и изнурения. — Скажи ты ему, что мы с тобой просто друзья! Он думает, что мы… — она издала нервный смешок, дрожащей рукой вытирая ручьём льющиеся слёзы. — Что мы вместе! Но это ведь ложь, выдумка, скажи же… — Не трудитесь, друзья. Не хочу тратить время на ваш идеально спланированный и наверняка не раз отрепетированный спектакль, — Рон развернулся в противоположную сторону и тяжёлой поступью зашагал прочь. Гермиона закрыла лицо руками, опускаясь на колени, рвано дыша — беззвучный плач душил горло. Она была разбита вдребезги, рассыпалась ничтожными обломками, словно старая ваза.

***

Драко спал плохо: то и дело ворочался на жёсткой больничной койке, постоянно просыпался от громких булькающих звуков, источник которых так и не был найден; его бросало то в жар, то в холод, и крупинки пота выступали на лбу. Тело болело так, будто его избивали ногами на протяжении нескольких часов. По неизвестным причинам Драко был уверен, что это из-за таблеток, которые дала медсестра. Он потерял счёт времени, то засыпая, то пробуждаясь. Было настолько тихо, что биение сердца оглушающим канканом разносилось по всему помещению. А ещё было одиноко. Драко ощущал себя потерянным, брошенным всеми в одночасье. Может, так было и раньше?.. Друзей у него, как выяснилось, нет. Родители в последнее время перестали интересоваться его жизнью: отец вертелся как мог, потому что доказать непричастность их семьи к делам Тёмного Лорда оказалось непросто; мать тяжело болела и писала раз в месяц, в основном осведомляясь об успеваемости и отношениях с Пэнси. И Драко отчаянно нуждался во внимании, которое, впрочем, он получил через несколько часов, пусть и ненадолго. Мадам Помфри принесла стакан, наполненный до краёв густым бурым варевом. От одного лишь вида этой сомнительный жидкости становилось плохо, а уж если представить, какова она на вкус… — Вам нужно выпить это, — женщина поставила стакан на прикроватную тумбу и, заметив немой вопрос в глазах Драко, пояснила: — Зелье чистого разума. Пейте маленькими глотками. Несмотря на отвратительный внешний вид, отвар оказался чуть сладковатым. Мадам Помфри проследила, чтобы Драко выпил всё, и забрала стакан. Его сморил сон. Однако тревога не покидала. Отовсюду доносились странные звуки: какое-то шуршание, шипение и даже неразборчивый, щекочущий шёпот прямо над ухом. Он вновь ощущал чьё-то присутствие, и липкий, скользящий змеёй страх сковывал тело, не позволяя пошевелиться. В помещении повисла изнуряющая, знойная духота, словно здесь не проветривали несколько лет. На коже выступил пот. Находясь в зыбкой полудрёме, Драко был не в состоянии определить время суток, поэтому, когда послышались шаги и шорох одежды, он вздрогнул и беспокойно дёрнулся. Тихо зазвучали голоса: — … не волнуйтесь, профессор. Если это делирий, то он лечится меньше, чем за две недели. Совсем скоро Драко встанет на ноги и сможет вернуться к занятиям. Этот небольшой перерыв никак не отразится на его успеваемости, уверяю вас. — Меня куда больше интересует причина появления болезни, Поппи. Насколько мне известно, это первый случай в стенах Хогвартса, поэтому нам следует досконально всё изучить. Необходимо узнать всё о передвижениях мистера Малфоя за последний месяц. — Ох, Северус, не советую я вам вмешиваться в чужую жизнь… Дальше Драко слушать не стал. Он понял одно: мания преследования появилась неспроста. Снейп вынюхивает информацию о нём, и он явно задумал что-то недоброе.

***

Если бы Гермиону Грейнджер попросили составить список самых худших дней в своей жизни, то этот день, несомненно, вошёл бы в пятёрку лидеров. Сказать, что ей было больно и обидно, — ничего не сказать. Нестерпимо. Она беспрестанно задавалась вопросом: как он мог? Как Рон мог подумать, что между ней и Гарри что-то есть, когда тот встречается с его сестрой и говорит, что любит её? Как Рон мог обозвать её столь мерзким и унизительным словом, которым не разбрасываются в приличном обществе? Можно было не мелочиться и грязнокровкой наречь, что уж там. Малфою, например, ничто не мешает так выражаться. Хотя его, как правило, вообще ничего не смущает. Как Рон, продружив с ней долгих семь лет и пройдя через многое, мог не поверить её словам? Немыслимо. С напускным безразличием она сказала Гарри, будто ей плевать на слова Рона, но оба прекрасно понимали, что это ложь. Гарри помог донести кипу пергаментов в комнату девочек, стараясь не затрагивать произошедшее. Наоборот, пытался подбодрить, отшучиваясь и рассказывая о том, как плотоядный цветок Невилла чуть не откусил Симусу палец. К счастью, Гарри не был дураком и понимал, что вопросы сейчас не к чему и лишний раз напоминать Гермионе о случившемся не стоит. Она сдержанно поблагодарила друга и сказала, что устала и хочет побыть одна, пока есть такая возможность и соседок нет в комнате. Гарри понимающе кивнул, и Гермиона, оставшись наедине со своей печалью, уткнулась лицом в подушку и проплакала навзрыд около часа. Воспоминания накатывали безудержной волной, в памяти всплывали картины моментов, когда они с Роном были счастливы. Слёзы душили, сжимали горло всё сильнее, и Грейнджер понятия не имела, как остановиться, как взять себя в руки. Её будто кружило в водовороте невыносимой, мучительной боли, колко отдающейся в сердце. И это могло продолжаться невозможно долго. Но затем пришло искреннее безразличие. Совершенное равнодушие. Гермиона поглядела на заплаканное лицо в мутном отражении маленького зеркальца и отложила безделицу в сторону. Взгляд скользнул по пустующим кроватям соседок и остановился на окне — шёл дождь, гулко стуча по подоконнику и звонко дребезжа в ушах. Какая ирония. Позже она обнаружила себя у перил лестницы, ведущей к гостиной Гриффиндора. Как она оказалась там, Гермиона не знала, не помнила или же не хотела того. Некоторые моменты исчезли из памяти, оставив после себя лишь чисто-белое полотно холодного спокойствия, вводящего в полуобморочное состояние. Все мысли и желания испарились точно по щелчку пальцев. Гермиона вяло наблюдала за движением лестниц и снующими туда-сюда студентами. Улыбающиеся, смеющиеся, они казались вполне счастливыми и беспечными, будто за спиной имели крылья. А вот её крылья оказались обрезаны, нет, вырваны грубой, безжалостной силой, оставившей после себя шрамы, уродливые рубцы, что саднили, будто свежие ожоги. Так нельзя. Гермиона сделала шаг к ступеням, ведущим вниз.