Редкий Вид

       Следующие дни протекали крайне… Паршиво. Дерьмовая еда, чернота пещер, тошнотворный запах тел, вяло шевелящихся в клетках, вой ветра и холод. Последнее было самым ужасным, правда, я понял это лишь после того момента, когда дорога через гору сменилась слепящей зимой вне каменных сводов пещер, укрывающих от снега и сквозного ветра.        Караван мертвых, именно так я обозвал вереницу определенно давно не живых, замёрзших тел, заставших в разложении, несущих десяток клеток куда-то вдаль. В этом празднике жизни были и другие… Разумные. У каждой клетки с рабами, а мы теперь, военные, маги, студенты и преподаватели, которым не повезло выжить, были именно что рабами, стояла охрана из двух темных. Они все были тепло одеты и поверх облачены в броню, состоящую из шкур пушистых белых тварей и странного металла, молчаливы и вооружены мечами, изогнутыми ножами, один вообще щеголял с огромным топором. Эти сопровождающие ехали на ящероподобных лошадях, с натуральными мордами динозавров, толстыми ногами, кривым изгибом спины и окрасом «зебра». Кажется, я знал, как они называются, но вспомнить так и не смог. Все эти милые твари были загружены припасами, и, вечерами, один из надзирателей, ловко повязав свою «лошадку», обязательно обходил всех заключённых, чтобы выкинуть умерших. Но от тел не избавлялись. И даже не оставляли валяться на дороге. Самой последней ехала телега, и я видел, как постепенно голых заледеневших тел в ней становилось все больше и больше. Видимо, их сделают такими же, как те, что несли клетки с нами.        Магии не было… Ошейники блокировали любую связь с силой, да и резерв не пополнялся, так как тело находилось в критическом состоянии. Постоянно хотелось спать, но часть меня боялась не проснуться. Хотя, с каждым днём, страх притуплялся все сильнее, переходя в апатию. Я почти принял столь глупую судьбу умереть следом за Лёшей. Часть меня решила, что это даже правильно.        Иногда мы проезжали деревни. Темные дети в шубках или тонких полушубках, перетянутых ремнями и красными веревками, высыпали на улицу, их лица украшали яркие зарубки, которые у взрослых перерастала в имена. Они смотрели на нас, как на причудливых зверей, едва ли не сували пальцы в клетки, пока кто-нибудь из старших не окрикивал ушастых детенышей и они не убегали с громкими криками, оглашая округу заливистым смехом. Иногда, в таких деревнях, из самого большого дома выходил какой-нибудь сильный мужчина с шакальной улыбкой и вытаскивал из клетки понравившегося мага. Бросал деньги одному из стражников и уносил несчастного на своих же плечах, будто мешок с картошкой. Или несчастную. Или несчастных. Бывало по-разному.        И я даже не знал, были ли эти эльфы, гномы и орки счастливчиками. Или они тоже проиграли в лотерее, в которой любой расклад ужасен. Однажды хотели забрать и меня, но, встретившись со мной глазами, поспешно схватили другого парня.        День икс я предугадал заранее, только увидев гору из своих ведений. На одной карте с моего последнего гадания прямо под такой было написано «погребение». Видимо, мои кости будут погребены под сводами пещер именно этой горы. Стало даже любопытно, как долго я продержусь в этом, наверняка гостеприимном месте.        За недели дороги рабы превратились в вонючих животных, с примерзшими к одежде экскрементами, тусклым взглядом и промёрзшей шкурой. Но, что любопытно, ни у кого не случилось обморожения, видимо, не обошлось без магии, которая старалась нас не убить, но и комфорта не доставлять лишний раз.        Утро финального дня под небом встретило падающим через прутья решетки хлебом. Холодные лепешки бросались, как скоту каждый день, но всего один раз, и кто успевал подсуетиться, тот ел. Договориться не выходило. Звуки не собирались в слова. Ни у кого.        Запоздало я окончательно понял, что ошейник на мне был явно не только подавляющий магию, но и меня.        Со временем человек ко всему привыкает. Мне повезло родиться человеком, возможно, по этой причине я все ещё был жив и мог соображать. Часть психики отключалась, скорее всего она отвечала за эмоции. Потому что к приезду на дно Ада, я внешне был похож на труп, но, в отличии от окружающих, в моих глазах все ещё был блеск. Непоколебимый блеск надежды.

***

       Я был накрыт тёплыми шкурами с ног до головы. Лёгкая тряска и тихие голоса, похожие на песню, убаюкивали. Но сон не шёл. По руке расползалась раздражающая мышечная боль, словно я с силой сжал что-то и не мог отпустить. Сознание путанное, будто я в бреду, воспоминания рваные, бессвязные. Хочется напрячь голову, но не выходит. В последний раз такое было, когда я заболел. Ещё и горло сжимает что-то тяжелое, невыносимо хочется пить.        Открываю глаза, неумело отодвигаю тёплые шкуры, накрывающие меня с ног до головы, высовываюсь наружу. Внутри холодеет, напряжение сковывает позвоночник и я даже ненадолго задерживаю дыхание. Поднимаю руки. Одна пульсирует у локтя, ноет, невыносимо ноет после робких движений. Смотрю на неё, неотрывно гипнотизирую. Перед глазами все мутнеет и я недоуменно моргаю, ощущая, как леденеют собственные слёзы, скатываясь по впалым щекам. Обрубок.        Вместо руки — обрубок.        Вместе с этим ужасающим пониманием приходят и другие. Вереницей, не щадя пролетая картинками и отголосками криков… Хочется кричать, вскочить и разнести все, до чего дотянусь, но я так слаб.        Мы проиграли?        Оглядываюсь, пытаясь понять, где я и почему. Шкуры, мягкая обивка компактного диванчика, окна, почти полностью зашторенные белой плотной тканью, расписанные тонкими узорами стены, чёрные ручки дверей… Карета. Я ехал в карете. Изо рта идёт пар, без тёплых шкур голова начинает быстро замерзать. «Ничего, мозги заодно проветрю» — зло думаю, отгоняя прочь вереницу нахлынувших эмоций.        Облегчение, вызванное тем, что я хотя-бы жив, чуть замедляет быстро бьющиеся в груди сердце. Я еду домой… Но домой ли?        Дергаюсь отодвинуть шторку, но рука-обрубок лишь проводит по воздуху, отдаваясь грубой болью до самого плеча. Сжимаю челюсть, дергая за холодную ткань здоровой рукой и тут-же на мгновение перестаю видеть, ослеплённый белоснежными пейзажами. За окном, на огромной твари, едет темный эльф. А за ним, вдали, проносились совсем не земли моего королевства.

***

       Эльф с растрёпанными длинными волосами, кое-как повязанными в узел, в грубой перештопанной робе в очередной раз застыл, потерявшись в своих мыслях. Сумасшествие было его подругой, любезно дающей редкие перерывы, передышки перед волной беспамятства. Он ценил эти мгновения и даже умудрялся наслаждаться ими, ощущая, как работают его огрубевшие руки, как ошейник сдавливает глотку или, как отвратительная каша сползает в пищевод. Эльф давно смирился с холодом, ограниченностью движений и, кажется, мыслей. Он забыл, почему оказался здесь, почему потерял рассудок.        Возможно, это иррациональное наслаждение ситуацией и позволило мужчине прожить так долго, когда как другие, тоже в грубой одежде и в ошейниках, усмирённые, падали, как мухи, умирая то-ли от сумасшествия, то-ли от болезней.        «Кажется, в этот раз новичкам не будут ограничивать движения, оставив лишь главные запреты» — отстранённо припомнил эльф разговор двух стражников. Они не воспринимали раба, потерявшего голову, всерьёз, поэтому открыто дискутировали. Да ещё и на своём языке, который тому был знаком лишь потому что он слишком сильно увлекался древними книгами. Эльфу повезло ненадолго вырваться в реальность именно в этот момент и после постепенно понять, что-же он услышал. Ему даже стало интересно, как поведут себя новенькие в ставшей уже родной шахте, где эльф уже довольно давно работал.        Звон заставил вздрогнуть, перед глазами поплыли чёрные тени — то-ли видения, то-ли жнецы смерти. Они уверенно вели уставшего от работы эльфа в главный зал — центральную пещеру, в которой обычно проходили все приемы пищи и привозились новички.        Поспешно взяв погнутую тарелку со скудно наваленной кашей, прохожей на сопли, эльф сел за один из столиков так, чтобы все видеть. В затылке задудели колкие мысли и навязчивые идеи, взгляд эльфа помутнел и он ненадолго упал куда-то глубоко в себя, где он был совсем юным, счастливым и глупым.        Когда морфий беспамятства спал, мужчина потёр глаза и устало осмотрел пустую тарелку. В этот раз он даже не сожалел, что пропустил процесс поедания ужина. Перевёл взгляд сначала на убогих, сходящих с ума, где-то там, в глубине своего подсознания, других, таких-же как и он, рабов. Часть уже поднималась и шла по баракам, пара зависла над тарелкой с ложкой, застывшей навесу, один упал головой в еду. Оставшиеся безвольно ели.        В этот момент эльф услышал знакомый шум. Улыбка могла бы тронуть его лицо, но он, кажется, забыл, как улыбаться. Новые рабы, новые лица, новые друзья — ему нравилось рассматривать их, словно ища что-то знакомое, забытое когда-то давным давно. Хотя эльф и сожалел, что столь многие вскоре умрут в этом далеко не счастливом месте. Но эгоистичное желание чего-то нового перевешивало жалость.        Тяжелые клетки опустились на каменный пол. Мертвые отошли, вокруг них вились чёрные тени, будто ласковые псы, тёмные эльфы отпирали двери и вытаскивали тела. Эльфы, гномы, орки… Молодые, некоторые почти дети, тощие и вялые. Мужчина в тайне даже немного удивился, осознав, что эти разумные сохранились намного лучше предыдущей «партии», из которой первую неделю работы пережила лишь треть. Те выглядели в разы хуже этих, когда вылезали из клеток.        Эльф снова почувствовал, как безумие царапает край изодранного сознания, но позволил себе проигнорировать этот страстный позыв ненадолго исчезнуть из реальности. Он хотел получить максимум удовольствия от рассматривания этих несчастных тел. И что-то внутри него болезненно зашевелилось, смешиваясь с любопытством, делая чувство тревожным. Эльф смаковал это разнообразие, впрочем, стараясь ни чем не выдать интереса.        Именно в этот момент он заметил мальчишку с чёрными волосами и длинными острыми ушами. Все в нем было незнакомым, кроме серых глаз, неотрывно смотрящих прямо на него. — Ди… Ма… — недоуменно прошептал светловолосый эльф, почти не понимая, откуда ему известно это имя, но не имея сил оторваться от маленькой бледной фигурки незнакомого ему парня. Стоило незнакомцу с этим странным именем, то-ли подаренным ему сумасшествием то-ли данным от рождения, исчезнуть за поворотом, сознание эльфа — раба без прошлого и будущего, растворилось в очередном порыве беспамятства.

***

       Мальчик неспешно проходит через библиотеку, легкомысленности забрасывая тяжелые книги в совершенно не увеличивающийся в размерах мешок. Его взгляд холоден, лицо безжизненно — мысли мальчика далеко отсюда. Он думает о грядущей войне, о демонах, о том, что, скорее всего, потерял своего ученика и что скоро может повториться то, что, в прошлый раз, почти полностью истребило его народ.        Мальчик толкает тяжелые огромные двери и входит в белоснежную комнату. Складывает книги на стол и лениво осматривает вереницу зеркал, в самых разных оправах. За ними ничего нового. Лишь в одном происходит хоть что-то, что вызывает в мальчике лёгкую улыбку. Два лекаря нашли друг-друга и сейчас, вместо того, чтобы выполнять важное задание, вовсю снош…        Отвернув от себя зеркало, чтобы лишний раз не видеть эти непотребства, мальчик двинулся к центру этой бесконечно огромной комнаты, к мертвому телу мужчины. Мальчик мягко коснулся чёрных волос застывшего в вечном покое друга, разгладил складку на траурной одежде и тихо прошептал, вкладывая в слова толику магии: — Скоро, потерпи, скоро ты снова проснёшься. И тогда мы точно сможем победить.