Драбблики

Белая комната, она должна быть светлой, но дождь за окном не пускает солнца и поэтому тут темно. Белые простыне, белые аппараты — всё белое и от этого цвета меня уже тошнит. Или меня тошнит от чувства вины, не могу я вот так сидеть и смотреть на него. Это была моя ошибка, я опять ослушалась приказа, а он дурак подставился под МОЮ пулю! Она должна была достичь цели и преподать мне урок, но этот командир захотел наказать меня лично — у него это получилось. Писк приборов эхом отдаётся в палате и больно ударяет в голову — только пусть этот писк никогда не станет монотонным, пусть всегда соблюдает свой ритм его сердце, а главное пусть никогда не остановится. — Зачем ты подставился? Зачем? Это была моя пуля! А в ответ тишина и это ещё больше нагнетает, всегда улыбчивый и разговорчивый Бизон теперь хмурый лежит и молчит. Молчит уже второй день, пожалуйста очнись и скажи какая я дура, влепи мне рапорт и наряд, сделай что угодно только живи, пожалуйста! Вторые сутки не могу сомкнуть глаза, кажется мой организм уже сам находится в состояние анабиоза, я просто сижу в одном положение, держу его руку и смотрю на его лицо. Каждую секунду я ищу в его лице хоть капельку изменения, но ничего не происходит. Двери открывались, заходили врачи, кажется ребята из группы, но всё это происходит как во сне, как-будто я смотрю на себя со стороны. И вдруг тишина и темнота — мой организм не выдержал. Ну пусть отдохнёт, а я понаблюдаю отсюда, я не могу покинуть свой пост. Я проснулась от того, что к моим волосам кто-то притронулся. Открыть глаза получилось не сразу, усталость сильно сказывалась и судя по боли в животе надо было хоть раз покушать за эти дни. — Бизончик миленький — я набросилась на него, как утопающие люди на спасательный круг. — Так, Уманова, почему не на службе? — его голос был наигранно строгий, но потом он шепотом добавил — тише ты, раздавишь меня. — Прости меня, пожалуйста, я дура… Прости, я больше так никогда не буду, честно! Из меня плохой боец, как ты и говорил в самом начале. Последний раз я плакала на похоронах родителей, с тех пор я дала себе установку — плачут только слабаки. А что бы выжить в детдомовских условия — я должна была быть сильной. Но сейчас я ничего не могла с собой поделать, это были слёзы радости, усталости и вины. А он лишь взял мой подбородок в руку и приподнял: — Идеальные солдаты нам не нужны — наше дело их воспитать. А ты, очень хороший боец, раз всё ещё работаешь у нас, а опыт придёт со временем. Чёрт! Сейчас я плакала, как маленькая девочка у него на груди. Его слова навсегда заняли своё место у меня в голове. — Я за тебя испугалась, я думала…. — Нашла о ком волноваться, мне не впервой и не из такого выкарабкивался. Ну всё хватит плакать, иди сюда — он сам обнял меня и притянул ближе. Я посмотрела в его глаза, там читалась только нежность. Он вытер мокрые дорожки с моего лица и остановился в миллиметре от моих губ — как бы спрашивая разрешения. Ну как я могу не разрешить своему спасителю, тем более я сама ждала этого уже месяца три, только боялась признаться ему и себе. Мы целовались порядка минут двадцати, лишь потом мне удалось спросить: — Давно? — С твоего прихода в группу… — А как ты держался так долго? — Лучшее средство от любви — бег в противогазе.