Неразлучные

Предстоящий загородный прием мало вдохновлял его организатора. Конечно, Рихтер осознавал всю важность этого традиционного мероприятия, но про себя твердил, насколько же это не вовремя. Элиас постоянно пытался остаться с ним наедине и начать разговор, сообщая об этом прямым текстом. Но Олаф предпочел провести ночь до отъезда в отеле, лишь бы не видеть сына и не отвечать на уже почти известные ему вопросы, которых он ждал и боялся уже восьмой год. Он делал вид, что у него полно работы, что ему некогда бывать дома, но с каждым днем его охватывала все большая паника. Первый раз в жизни разрешив мальчишке взять на празднество лучшего друга, Марко, Олаф по дороге то и дело посматривал на заднее сидение, наблюдая за ними. Плюс Марко состоял в том, что он закрывал рот только в исключительных случаях, и сейчас, стоило ему замолчать, Элиас отворачивался, глядя на отца в зеркало заднего вида, отчего Рихтер предпочитал сразу отвести взгляд. Марко раздражал Олафа всем: начиная с того, что его семья по меркам Рихтера не представляла из себя ровным счетом ничего, и заканчивая его собственными полнотой и неуклюжестью. Но сейчас мальчишка оказался необходим, чтобы Элиас не начал такой нежеланный для него разговор. - Ого! Элиас, это и есть ваш хваленый дом?! – воскликнул Марко, когда машина притормозила у высоких ворот, - да это же целый дворец! Круто вы живете, господин Рихтер! Олаф попытался изобразить в ответ так нелюбимому им Марко подобие улыбки. «И почему из всего класса и своих знакомых он выбрал именно этого хамливого жирдяя?!» - со злостью подумал он, первым выходя из машины и слушая позади себя совершенно неуместные, по его мнению, восклицания Марко. - Можете посмотреть дом, участок, а еще лучше сходите погуляйте, здесь очень красивые места, - обернувшись к сыну и его другу, сообщил он, - скоро приедут гости, важные гости, - Рихтер задержал взгляд на Марко, - я надеюсь, этот вечер пройдет как положено. - Не сомневайтесь, господин Рихтер, мы все поняли, - с ответственным видом кивнул в ответ мальчик, и, как только Олаф отошел на несколько шагов, открывая ворота, услышал последовавший за этим комментарий, адресованный явно не ему, - ну и зануда же твой отец! Или ты и ему рассказал про день рождения?! - Ты думаешь, если бы я рассказал, он разрешил бы тебе поехать сюда? Ладно, пойдем, погуляем, – улыбнулся в ответ Элиас. - Как скажешь, хотя шаркать ногами меня не тянет, я предпочел бы держаться поближе к праздничному столу, но хозяин у нас ты… - без особого энтузиазма отозвался Марко, и друзья направились на изучение здешних мест. Яркое летнее солнце, чириканье птиц и запах природы, какого не бывает в большом суматошном городе действовали умиротворяющее и напоминали о том, что сейчас все-таки лето. Элиас на пару секунд остановился у большого розового куста, приподняв ветку и думая, взять ли себе «небольшой трофей». - Эй, ты чего? Идем! Слушай, у тебя нет хотя бы жвачки? – прервал его размышления Марко. Элиас оставил мысли об обдирании куста и начал рыться в карманах в поисках «хотя бы жвачки». - На этого борова тебе всего праздничного стола не хватит, Рихтер, - раздался у него за спиной насмешливый, хорошо знакомый голос, и, обернувшись, он столкнулся взглядом с высоким смуглым парнем, одетым даже загородом как с обложки дорогого журнала, передвигающегося исключительно в компании своего мрачного приятеля и какой-нибудь очередной девицы. Сын главного компаньона Олафа, Винсент. Они по-прежнему учились в одном классе и нередко встречались в подобной обстановке. Их отцы всякий раз выражали желание, чтобы мальчики стали хорошими друзьями, а в дальнейшем и деловыми партнерами. Но если Винс с детства мыслил, как его отец, видя в окружающих только «нужных» или «бесполезных» людей, то Элиас от выбора друзей по подобному принципу оставался далек, и этот парень неизменно раздражал его. - Ты кого назвал «боровом», урод?! – возмущенно воскликнул Марко, приняв на себя самый угрожающий вид и подойдя ближе к Винсенту. - Что перед собой вижу, то и говорю. Слушай, Рихтер, ты бы его хоть на поводке держал, а то, смотрю, на нормальных людей уже бросается. - Чего тебе надо, Винс? Оставь его в покое и иди куда шел. И да, я тоже «очень рад» тебя здесь видеть, - преградив путь Марко рукой, отозвался Элиас. - Да… все меняется... Элиас Рихтер нет. По-прежнему общаешься исключительно со всякими отбросами, - усмехнулся Винсент, скрестив руки на груди. - Слушай ты, придурок размалеванный, или ты сейчас уберешься с нашей дороги, или я тебе…! – еще более угрожающе произнес Марко, делая вид, что для него «набить морды обидчикам» самое обычное дело, но у Винсента и его приятеля эта угроза вызвала совершенно обратный эффект, ведь в школе им нередко доставляло удовольствие злить этого полного неуклюжего мальчишку. - Я бы посоветовал тебе, Рихтер, разборчивее выбирать друзей, а то, общаясь со всякими убогими, самому недолго оказаться в их числе. - У меня тоже есть для тебя один совет, Винс. Точнее для вас обоих, - Элиас почувствовал, как резко накатила сильная непривычная злость. Это была не обида или раздражение, которые эти двое вызывали у него обычно, а желание разбить Винсенту все лицо в кровь и оставить валяться на обочине, но он лишь пристально смотрел на них, не двигаясь с места, - закройте свои рты и убирайтесь отсюда. И настоятельно вам советую, не попадаться мне больше на глаза, иначе вам же будет хуже. Марко уже собирался вмешаться и поддержать друга, чтобы те не успели ничего сказать, но к его удивлению и, видимо, удивлению самих Винсента и его приятеля, они молча, практически одновременно развернулись и пошли прочь. - Ого… это как ты их так?! – воскликнул Марко, недоуменно взглянув на Элиаса, но он все так же, чуть прищурившись, смотрел им вслед, стоя совершенно неподвижно, - Эй! Ты меня слышишь?! Мальчик вздрогнул, смутно услышав слова друга, и резко обернулся на него. - Что?.. Я… задумался как-то, - отозвался он, ощущая сильное головокружение. - У тебя кровь идет… - растерянно сказал Марко, внимательно глядя на него. Поднеся руку к лицу, Элиас стер тонкую струйку крови из носа, и прислонился к забору, на несколько мгновений закрыв глаза. - А куда эти двое недоумков делись? - Они же ушли, как ты и сказал… странный ты какой-то сегодня, Рихтер… идем лучше в дом, не хотелось бы отчитываться перед твоим папашей, если с тобой что-то случится… Элиас, чувствуя себя довольно странно, кивнул в ответ, заверяя Марко, что все нормально, и друзья направились обратно, обходя стороной разодетую толпу прибывших гостей, которые постепенно заполняли собой весь сад. Оглядевшись в поисках отца, который по-прежнему избегал его общества, Элиас пропустил друга в просторную, но пустую прихожую. Изнутри дом выглядел мрачновато и холодно, как следует обустроить его к приезду гостей так и не успели, но на Марко все увиденное в ходе небольшой экскурсии производило сильное впечатление. - Повезло же твоей мачехе, можно ничего не делать, жить в свое удовольствие… и за это только мило улыбаться в компании мужа на подобных празднествах, - усмехнулся Марко, взяв в руки вставленную в рамку фотографию Николь, когда они вошли в одну из спален, - не понимаю только, зачем это нужно твоему отцу… - Ну, ты не один такой, не понимаешь великого господина Рихтера. Я, честно говоря, вообще не знаю, зачем ему нужна семья. Хотя… для видимости, для приличий, своеобразного престижа. Красивая жена, пожилая мать и сын в пафосном колледже… образ солидного и успешного человека его возраста и круга. А по сути… вряд ли мы все ему нужны, - невесело отозвался Элиас, обращаясь сейчас скорее к самому себе, чем к другу. - Да ладно тебе! Ну да, папаша не подарок, у меня от его взгляда даже аппетит пропадает, но это же твой отец, не может же ему быть на тебя совсем наплевать! Хотя мне иногда тоже кажется, что моим было бы лучше без меня. - Это когда они отказались подарить тебе мотоцикл в четырнадцать лет? – хмыкнул Элиас, помня, какое представление устроил из-за этого Марко, и взглянул в пыльное зеркало, которое стояло прямо напротив него. Собственное отражение выглядело бледным и тусклым, растрепанные волосы до плеч, синяки под глазами, несколько болезненная худоба и темная старая одежда… «Странно… как у меня отрасли волосы... - подумал он и протянул руку к плечу, - стоп! Я ведь не…» Резко переведя взгляд на свои светлые брюки и аккуратный свитер, мальчик испуганно дернулся и снова взглянул в зеркало, увидев в нем теперь собственное привычное отражение. - Эй, Элиас, что с тобой? Ты чего туда уставился? – встав из-за столика Николь, за которым рассматривал множество ее безделушек и фотографий, окликнул его Марко. - Что? Нет… все в порядке… просто голова закружилась… немного… пойдем отсюда? – помедлив, отозвался мальчик и, больше не глядя в зеркало, поспешно поднялся с постели, - может, там уже стол накрыли? Ты же вроде голоден… Солнце светило довольно ярко, день выдался на редкость удачным для подобных загородных мероприятий, и Олаф, приняв на себя вид радушного хозяина, приветствовал прибывающих гостей. Просторный сад постепенно заполнялся людьми, нанятый специально для сегодняшнего банкета обслуживающий персонал накрывал три больших стола, торопясь сделать это до приезда всех приглашенных. - Вы, как и всегда, прекрасный организатор, Олаф. Мы с женой очень рады, что вы пригласили нас на открытие сезона, здесь очень красиво, - Рихтер вежливо пожал руку одного из партнеров, явившегося вместе со своей семьей. - Рад слышать, Герберт, надеюсь, наша программа не разочарует вас и дальше, - широко улыбнулся он в ответ, и краем глаза отметил, что Элиас и Марко вышли из дома, остановившись чуть поодаль и наблюдая за происходящим. Они переговаривались, иногда смеясь, то и дело глядя в его сторону. Задержав взгляд на сыне, он отметил, что что-то в нем не так. Мальчик выглядел очень бледным, взгляд рассеянно блуждал по окружающим. «Не хватало еще, чтобы он грохнулся в обморок при всех! Что за ерунда?!» - раздраженно подумал Олаф, направляясь в сторону сына. - Что-то случилось? – окинув Элиаса внимательным взглядом, спросил он. - Нет, все в порядке, правда… - сын смотрел на него недоверчиво, как-то особо неприязненно, и Рихтер сразу захотел оказаться подальше от него. - Я надеюсь. Сейчас подадут самое интересное, вы же не хотите все пропустить? И, Элиас, поприветствуй тех, с кем еще не здоровался, - игнорируя явно не совсем здоровый вид мальчика, словно поверив его словам, сказал он и направился к жене, которая мило болтала с двумя солидного вида мужчинами. Николь, как и всегда, была верна себе и откровенно неверна мужу, и, если его это совершенно не волновало в обычные дни, то сейчас, раздраженный сыном и его другом, он готовился сорвать злость на ней. Однако, осуществить задуманное ему не удалось. За спиной раздался негромкий вскрик и, резко обернувшись под растерянные возгласы гостей, он увидел, как Элиас без сознания упал на траву. «Тебе все-таки удалось сорвать банкет. Какого черта?!» - Значит, последствия, говорите? И что же, это может повториться? Насколько это опасно? – Олаф довольно нервно вертел в пальцах ручку, слушая врача, только что вышедшего из палаты Элиаса, который все еще находился без сознания. - Честно говоря, нужны еще обследования. Сейчас мы лишь предполагаем, с чем это связано, как я уже и сказал. Не буду мучить вас медицинскими подробностями, но проблема есть, и, скорее всего, мы не можем вылечить вашего сына полностью. - То есть, вы хотите сказать, что нормальным человеком он не станет? - Ну почему же так категорично? Он вполне нормален для… более слабого из близнецов. Но ему нужно постоянное наблюдение врача, могут возникнуть непредвиденные проблемы, а вы упустите время. Кстати, меня очень удивила его медицинская карта. Немногие обычные дети могут «похвастаться» тем, что лишь один раз посещали стоматолога и проходили проверку зрения и слуха. Неужели за все восемь лет он ни разу не болел? - Нет, только простуда, небольшое переутомление в школе, ничего особенного, - поспешно заверил врача Олаф, но тот смотрел на Рихтера не особо доверчиво. - Мальчик растет без матери, я верно понимаю? Господин Рихтер, вам следовало бы уделять сыну больше внимания. Мы нашли у него целый ряд отклонений от нормы, а вы говорите легкая простуда… - Ну что вы, я стараюсь дать ему все самое необходимое. Но я же человек занятой, а Элиас не любит рассказывать о своих проблемах. Да и правда, особых случаев не наблюдалось… зачем лишний раз мучить ребенка лекарствами и неприятными процедурами? – натянуто улыбнулся Олаф, проклиная всю эту больницу и чувствуя себя двоечником, которого отчитывал учитель. - Знаете, порой безответственность родителей может стоить их детям здоровья, а подчас и жизни. Но если он будет под наблюдением специалиста, мы, я надеюсь, сможем держать его состояние под контролем, в противном случае… я вам ничего не гарантирую. Такие перспективы, господин Рихтер. Вы можете пройти к нему… Меньше всего Олафу хотелось сейчас видеть сына, но, не желая выглядеть совершенно безразличным родителем в глазах врача, он все же прошел в темную палату, надеясь, что Элиас еще не пришел в себя. Однако, мальчик, немного приподнявшись на подушках, смотрел прямо на него, плотно укутавшись в больничное одеяло. Рихтер на пару секунд остановился на пороге, чувствуя себя довольно неловко, но захлопнувшаяся позади него дверь заставила его прийти в себя и подойти к сыну. - Ты уже пришел в себя. Это хорошо. Как ты себя чувствуешь? Элиас молчал, глядя на него снизу вверх, очень внимательно, словно изучающее, а затем немного резко сел на постели. -Что случилось с Лукасом? – не отвечая на дежурные вопросы Олафа и не сводя с него глаз, наконец произнес он. - Твой брат умер, Элиас. Ты же знаешь, - Рихтер вздрогнул от его слов, надеясь, что это скрылось от взгляда мальчика, и напряженно ответил на вопрос. - Что случилось с ним на самом деле? Все ведь не так просто, как вы это говорите, - настойчиво повторил Элиас, явно заметив, как занервничал Олаф. - Он умер восемь лет назад после операции по вашему разделению! И здесь нет ничего другого. Почему ты задаешь мне этот вопрос? Еще и таким тоном, будто я в чем-то виноват?! - А кто знает! Ведь именно вы сообщили мне, что Лукас умер! Не врач, а вы! Значит, вы должны знать подробности, не так ли? - Откуда мне их знать? Насколько мне известно, вашей общей печени не хватило на двоих. Тебе повезло больше. Что ты еще хочешь от меня услышать? - Хочу услышать, почему мне на день рождения пришел подарок от его имени? Олаф замер, недоуменно глядя на сына сверху вниз. Ощущение было таким, словно земля уходит у него из-под ног. - Какой еще… подарок? – осторожно переспросил он. - В смятой коробке, с подписью. Я знаю, что это от него. И это не могло быть отправлено раньше. Что с Лукасом? Мне кажется, я имею право знать правду. - Нет никакой правды! Всю правду ты знаешь! Лукас умер. Восемь лет назад. Отпусти его, наконец! А идиотские происки кого бы то ни было… с так называемым подарком… ты же знаешь, у нашей семьи, точнее, у меня, есть недоброжелатели… и они вполне могли попытаться таким образом навредить… - Бред! Что-то вы не договариваете. И мне очень хотелось бы знать, что именно… - Не забивай себе голову всякой ерундой, Элиас. Тебе это сейчас, да и вообще, абсолютно ни к чему. Тебе нужно поправляться и думать о своем образовании. Это первое, что должно тебя волновать. Ты меня понял? Окинув отца совершенно недоверчивым и явно неприязненным взглядом, мальчик демонстративно промолчал, повернувшись на другой бок, к стенке лицом. Олаф не стал задерживаться в палате сына, и меньше, чем через минуту, Элиас услышал, как захлопнулась дверь. «Это был единственный день рождения, когда ты находился не дома…» - проскользнула в голове мальчика смутная мысль, и он довольно резко сел на постели, пытаясь уловить ее, но в тот же момент, ощутив резкое головокружение, упал обратно на подушки, зажмурившись от боли в груди. В лицо дул холодный ветер с мелкими каплями дождя, идти вперед было тяжело, но Элиас не мог замедлить шаг, нужно определенно успеть туда, вперед. - Эй, мы еще не закончили! Стой, а то пожалеешь! – раздался позади него окрик знакомого, имени которого мальчик упорно не мог вспомнить, - ты что глухой?! У меня к тебе дело, урод! Элиас почувствовал, словно виски сдавило, он резко остановился и со злостью обернулся на говорившего, его ровесника, высокого, нескладного, одетого в какое-то грязное тряпье. - Ну, что молчишь? Ты ничего не помнишь? Так что, может, напомнить тебе, что мы кое-что о тебе знаем? И за молчание тебе придется заплатить. Мальчик не мог сказать ни слова, чувствуя только злость, настолько сильную, что сам до боли сжал кулаки. Хотелось как следует ударить этого оборванца, и не один раз, а со всей силы, до крови. Перед глазами на какое-то мгновение потемнело, а в следующий момент он увидел, как его преследователь корчится на земле, как от сильных ударов со всех сторон. - Что ты делаешь со мной?! Прекрати это! Помогите! Кто-нибудь, остановите его! Элиас, не отводя глаз, смотрел на эту картину, видя, как на лице парня появились кровавые ссадины, из носа и с губ пошла кровь. Он не делал ничего, но в то же время ощущал, будто сам бьет его, сильно резко, без остановки. Ему стало интересно, сколько еще тот продержится и как будет орать от все новых и новых ударов. - Вставай, ублюдок, и проваливай отсюда. Чтобы я больше тебя не видел здесь, - наконец сказал он, и тот с трудом, дрожа всем телом от боли и страха, поднялся на ноги, нетвердым шагом двинувшись на него, но проходя мимо, не останавливаясь, даже не вытирая кровь с лица. Элиас повернулся в сторону дороги, ведущей вперед, но перед глазами сверкнула вспышка и он резко сел на больничной койке, проснувшись, чувствуя, что его трясет, словно от сильного холода. Олаф быстро, как только мог, организовал отъезд сына в престижный колледж, о котором сам мальчик не знал ничего, кроме того, что заведение находилось в другом городе. Разумеется, никакого энтузиазма по поводу своего отъезда он не испытывал. К тому же стойкое ощущение, что отец просто хочет отослать его куда подальше во избежание неприятных разговоров или чего-то еще, не давало ему покоя. Ведь до последнего времени Рихтер ни разу не заговаривал о том, чтобы отправить Элиаса учиться куда-либо до окончания школы. Разговоры с ним оказывались бесполезными, и от этого мальчик еще больше убеждался в том, что Олаф что-то скрывает. Он постоянно отсутствовал или просто избегал его, отговариваясь общими фразами. Буквально через два дня после выписки из больницы, Элиас должен был уезжать из дома, и это время, вместо того, чтобы быть спокойным и неторопливым, как советовали врачи, стало напряженным и суматошным. Николь, как и всегда, отправилась с лучшей подругой на сезонную распродажу, Олаф проводил совещание, и контроль за сборами внука был возложен на плечи Розы. Но пожилая женщина пребывала в тот день в крайне задумчивом и отсутствующем настроении, и лишь изредка заглядывала в его комнату с единственным вопросом, нужна ли ему какая-нибудь помощь. - Нет, ничего не нужно, не волнуйтесь, - в очередной раз отозвался Элиас. - Вот и славно. Ты справишься сам, если я ненадолго схожу поболтаю с госпожой Майер? - Да, конечно, я вполне в состоянии собрать свои вещи сам, - улыбнулся мальчик, оценивая участие бабушки во всем сегодняшнем процессе. Роза накинула на плечи белую тонкую шаль и, напоследок дав внуку ценные указания, отправилась к одной из своих подруг, живущих неподалеку. Небрежно откинув в сторону стопку дорогих рубашек, которые нужно было обязательно взять с собой в колледж, мальчик встал с дивана, выглянув в коридор. Мысли его находились далеко от сборов и самого отъезда. - Что же мне делать, - пробормотал он, прислонившись к стене, а затем, резко осознав, что находится один в квартире, поспешно вышел в коридор, направляясь к кабинету отца и предусмотрительно закрывая дверь изнутри. Старомодный кабинет Олафа находился в идеальном порядке, ни одной лишней бумажки, все без единой пылинки. Рихтер явно следил за тем, чтобы все оставалось на своих местах, не попадаясь на глаза никому постороннему. Обведя помещение внимательным взглядом, Элиас решил начать поиски со стола. На нем Олаф, конечно же, не оставлял ничего интересного – деловые газеты за последние дни, пара счетов, ручки и футляр с очками. Мальчик не стал задерживать на этом свое внимание и сел на пол рядом с ящиками, по очереди открывая их, изучая содержимое. Что он хотел там найти, Элиас еще не знал, но, тем не менее, продолжал перебирать аккуратные стопки бумаг, записки, папки и книжки. Ничего такого, что могло бы броситься в глаза, во всех четырех ящиках. - Черт… - устало пробормотал он, складывая содержимое последнего ящика на место и прислонившись лбом к краю стола. Уже собираясь подняться и осмотреть шкафы, он краем глаза заметил блеснувшую под столом, на его боковой стороне, где располагались ящики, небольшую замочную скважину. - А это уже интересно, - усмехнулся он и, на пару секунд подняв голову, осмотрелся и прислушался, чтобы удостовериться, что в квартире по-прежнему никого нет. Ручки у этого потайного ящика не было, да и где находится ключ, Элиас так же не имел понятия. Он поднялся с пола, задумчиво пройдясь по кабинету отца, то и дело заглядывая в ящики и на полки. Ни одного ключа не нашлось, но оставлять это просто так он не собирался, а потому, выйдя в коридор, быстро собрал из небольшого шкафчика все ключи, которые могли бы подойти, и вернулся к столу. Однако, ни одна из многих попыток не удалась, и мальчик со злостью откинул последний не подошедший ключ. - Что-то он там явно прячет! – уже со злостью произнес он и снова поднял голову, заглядывая теперь уже на стол. На глаза попались небольшие тонкие ножницы, и Элиас, не долго думая, взял их, осторожно пихая в замок и поворачивая. После нескольких попыток раздался едва слышный треск, и замок повернулся, открываясь. «Отлично! Я уже вскрываю замки в собственном доме,» - с легкой усмешкой подумал мальчик и, все теми же ножницами подцепив ящик, выдвинул его. Оттуда пахнуло старыми газетами и бумагами, и Элиас несколько растерянно уставился на этот, как показалось на первый взгляд, хлам. - Вырезки из газет?! – взяв одну из них в руки, недоуменно воскликнул он. «Закрытие «Необычного театра» стало для всех полной неожиданностью. Сообщается лишь, что это связано с внезапной смертью его хозяина и любимца публики, карлика Альфреда Флойха…» - Элиас повертел старый обрывок в руках, отметив, что статья написана в семьдесят втором году восемнадцатого века, и взялся за следующий. «Местные жители напуганы рождением странного ребенка. Мальчика уже прозвали «безликим младенцем», старики говорят, что его появление на свет – недобрый знак…» - взглянув на еще более раннюю дату, Элиас немного медленнее отложил вырезку к предыдущей. «Трехногая девочка, Лаура Флойх, о которой мы писали пару месяцев назад, скончалась во время операции. Врачи сказали, что причина ее смерти – множественные пороки внутренних органов…» - гласила статья начала двадцатого века. «Во вторник в родильное отделение поступила женщина, наотрез отказавшаяся назвать свое имя. Ее сочли не вполне вменяемой. Она утверждала, что носит под сердцем монстра и просила избавить ее от ребенка. Роды прошли преждевременно и, к удивлению врачей, младенец и правда родился со страшным уродством – руки и ноги девочки оказались словно вывернуты внутрь. Мать отказалась от дочери и в ту же ночь покончила с собой…» - Элиас резко отложил вырезку, датированную пятидесятым годом. - Что за бред?! – воскликнул он, растерянно сидя среди разбросанных по полу бумаг, - мой отец – извращенец, собирающий статьи про всякие уродства?! Но зачем это так прятать? – он снова заглянул в ящик, перебирая вырезки, содержимое которых, как он мельком увидел, было примерно таким же. Однако в самом конце ящика он увидел относительно новую открытку с нарисованной золотистой краской цифрой десять, и медленно, с осторожностью вынул ее, открывая. «Наконец-то я могу тебя поздравить! Хотя не знаю, можешь ли ты это прочитать. Я очень по тебе скучаю. Жалко, что ты не со мной. Л.» - Элиас, замер, держа открытку в руках и неотрывно глядя на строчки, написанные до боли знакомым почерком. - Лукас… ты писал мне все это время?! Но… как?.. почему я ничего об этом не знаю?! – воскликнул он и принялся быстро рыться в ящике, в поиске еще каких-либо подтверждений, что его брат действительно жив. Перерыв почти весь ящик, заполненный, большей частью, вырезками, Элиас снова взял единственную найденную открытку, собираясь перечитать ее, но его взгляд зацепился за аккуратно вложенный в прозрачную папку лист бумаги. - Семейное дерево… - мальчик медленно взял его в руки, разворачивая. Неизвестные ему имена, даты рождения и смерти и множество настолько сильно зачеркнутых имен, что прочесть их было невозможно. Медленно просмотрев лист сверху вниз, Элиас увидел свое имя в самом низу, среди трех зачеркнутых. - Странно… почему они все зачеркнуты? Они умерли или… - он прищурился, видя, что от имен его отца и матери вниз идут две стрелки, но одна из них перечеркнута, - Лукас?.. а эти двое… у него есть еще дети?! Или были… Мальчик хотел снова потянуться за открыткой, но когда оторвался от листа бумаги, увидел прямо перед собой начищенные ботинки отца, а, подняв голову, и его самого, выглядящего крайне недовольным. - Что, позволь узнать, здесь происходит?! – медленно, но очень отчетливо спросил Олаф. - Ты все знал! Ты знаешь, что Лукас не умер при операции! Где мой брат? И где моя мать?! Что ты с ними сделал?! – ощутив неожиданно резкий прилив злости после того, что он сейчас узнал, воскликнул мальчик, поднимаясь на ноги. - Он умер, Элиас, умер! А твоя мать отказалась от тебя! - Ты врешь! Ты нагло врешь мне, как врал все эти восемь лет! Я хочу знать, что ты с ними сделал?! Почему я не получал от Лукаса ни одной открытки и ни одного письма, хотя они были, и ты знал об этом?! Не мог не знать, не ври! Олаф почувствовал, что его руки предательски дрожат, и невольно отступил на шаг назад, к столу, от разозленного сына, от которого подобного тона еще не слышал. - Иди собирай вещи! Ты уезжаешь завтра утром. Хватит глупых вопросов! – не особо уверенно, понимая, что его слова звучат сейчас глупо, воскликнул Рихтер. - А если нет, то что, отец? Наорешь на меня как всегда? Или ударишь, как в детстве? Только мне теперь не страшно. А страшно тебе, я вижу это по твоим глазам, - буквально зажав Олафа между собой и столом, говорил мальчик, голосом, который мужчина слышал, словно из своих кошмаров. Ему действительно стало страшно, захотелось оттолкнуть сына и убежать, но вместо этого он стоял неподвижно, расширенными глазами глядя на него. - Они же там? Все в том же городе, не так ли? Молчишь… ты мне ничего не скажешь? А так? Олаф почувствовал, как его пальцы, не слушаясь его самого, взяли со стола нож для бумаги. Он не мог дернуться, не мог пошевелиться, никак не мог управлять своим телом… накатила волна паники, но виделось это лишь по глазам. Он поднес нож к своей шее, плотно прижав, хоть и не до крови. - Ну и? Я не слышу ответа, папочка, - особенно выделив последнее слово, произнес мальчишка. - Да… - с трудом выдохнул Олаф, надеясь, что сейчас он позволит опустить нож, но вместо того, его собственная рука вжала острие еще сильнее, так, что пошла кровь. Однако, мужчина не мог даже вскрикнуть. - Да, подлый мешок с дерьмом! Прирезать бы тебя на твоем собственном вылизанном столе! И никто ничего не докажет! Ты же сам перережешь себе глотку… возможно, сочтут, что это муки совести… если так, твою тушу похоронят с почестями. Здорово, не так ли? Жаль, орудие самоубийства не соответствует трагичности момента, но выбирать не приходится, - на лице Элиаса появилась кривая усмешка, какой Олаф не видел никогда прежде. Если бы он мог закричать или пошевелиться, то нашел бы способ справиться с мальчишкой, но сейчас он чувствовал себя совершенно беспомощным, и от этого все его сознание заполнял дикий страх. Он упустил нить событий, забыл, как мальчик вышел из кабинета, как он смог опустить руку. Он пришел в себя лишь на полу, среди разбросанных бумаг, чувствуя себя совершенно обессиленным с острой болью в шее. Входная дверь в квартиру громко захлопнулась.