Неразлучные

Смена полицейского Эриха Майера, как и обычно, шла своим чередом. За те полгода, что его перевели в этот крошечный городок, походивший на большую деревню, он успел изучить все детали мебели, стен и потолка этого старого кабинета. Лишь два раза ему пришлось выехать на вызов. Первый раз из-за разбитой местными мальчишками витрины, а второй из-за мнительности одной из пенсионерок, занимавшей свои вечера наблюдениями за окнами соседних домов. Майер, как и всегда, поставил на стол две чашки кофе, одну с тремя ложками сахара, другую сильно разбавленную сливками – для себя и своего напарника Курта. - Слушай, ты так часто выигрываешь, что мне начинает казаться, что ты жульничаешь из-за каких-то пары евро, - сказал он, сев напротив парня и сосредоточенно окинув взглядом занимавшую весь стол фигуру домино. - Просто удача, Эрих, ты же знаешь, в подобных делах я везунчик, - вальяжно развалившись в кресле, отозвался тот. - Да, но в остальных особого везения я не наблюдаю. Например, в том, что ты тоже сидишь в этой дыре и пьешь растворимый кофе. Полицейские с серьезным видом взялись за домино, между делом отвлекаясь на пока что теплый напиток. Но, как только Эрих хотел что-то возразить на очередной удачный ход напарника, на столе рядом зазвонил телефон, заставивший обоих мужчин недоуменно поднять головы. - Спорим, это опять та сумасшедшая, которой казалось, что за ней наблюдает маньяк? – усмехнулся Курт, вооружившись чашкой своего омерзительно сладкого кофе. Майер жестом попросил его замолчать и снял трубку, приняв на себя серьезный вид. - Полицейский участок. Лейтенант Майер слушает. Эрих не был настроен серьезно, ожидая и правда услышать о каком-нибудь незначительном или и вовсе надуманном нарушении, но постепенно выражение его лица становилось все более удивленным и сосредоточенным. - Да, хорошо, мы выезжаем, - наконец сказал он, положив трубку, - не поверишь, Курт! Здесь что-то происходит. Вставай, мы едем в проклятый дом. - Какой еще проклятый дом? Ты о чем? Разыгрываешь меня что ли? – недоуменно отозвался парень, лениво отставляя чашку кофе. - Как ни странно, нет. Неужели ты ничего не слышал о доме Краузе? - А что я должен был слышать? Это как-то связано с тем, что здесь недавно убили какого-то богача? - Не льсти себе. Убийством богача занимается Якобс, как и всеми хоть сколько-нибудь важными делами. А мы сейчас займемся местной байкой. Пошли, расскажу тебе все по пути, - Эрих, с деловым видом взяв пистолет, кивнул напарнику на дверь, - так значит, ты ничего не слышал о семейке Краузе? Они здесь что-то вроде местной достопримечательности. Правда, я сам никогда их не видел. Говорят, Берта Краузе после кратковременного романа с каким-то состоятельным приезжим родила сиамских близнецов. Сам понимаешь, в маленьком городе, как этот, новость стала главной темой обсуждения на долгое время вперед. Говорят, эти дети даже ходили в местную школу. Ну, ребята, конечно, подшучивали, некоторые боялись… ходят слухи, что было чего бояться. На какое-то время эти двое пропали. А потом появился только один. Бред, конечно, но горожане утверждают, что мальчишка не просто не в себе, а что он людей гипнотизировать может. Много баек, в общем. Некоторые жутковатые тоже встречаются. Вроде того, что этот Лукас Краузе зимой заставил одного из здешних парней раздеться до футболки и идти столько, пока не упадет без сил. Нашли его только через несколько дней, в соседнем городке, в ужасном состоянии. Еще говорили, что Краузе может заставить любого человека увидеть кошмары наяву. В общем, местных послушать, так прямо чертовщина какая-то, а этот больной подросток – воплощение всего зла на земле. Собственно, в дом этой семьи мы и направляемся, - закончил свой рассказ Майер, уже сидя за рулем и краем глаза наблюдая за тем, какое впечатление произвело на напарника услышанное. - Ерунда какая! Сочинительством ужастиков заняться не думал? – небрежно отмахнулся Курт, - а зачем мы, собственно, туда едем? - А это мы скоро и узнаем. Какой-то человек сообщил, что его попросили вызвать нас в дом Краузе, если тот, кто поехал туда, не перезвонит до вечера, - пожал плечами Эрих, сворачивая на узкую темную дорогу. - Что-то мне это все не нравится. Зловещие детки, вызовы непонятно от кого и куда… - Да ладно тебе. Посетишь местный «дом с привидениями», отвлечешься хоть от своего жульничества. Скоро будем на месте. - Но там впереди ведь ничего нет, - выглянув в окно, сообщил Курт, - и вообще, мы правильно едем? Здесь же совершенно глухо. - Отличное место для жутковатого дома печально известной семейки, не так ли? – усмехнулся в ответ Эрих. - Да пошел ты! Заедем еще в глушь посреди ночи и застрянем здесь! - Ага, а тут и Краузе подоспеют. А вдруг они еще и каким-нибудь жертвоприношением балуются? А вон и дом, кстати! Хорош, правда? Да, давно хотел посмотреть на это место. Точно как дом на холме из того ужастика. Курт в ответ изобразил на своем лице выражение полнейшей скуки и через минуту его напарник остановил машину у старого покосившегося забора. - Приехали, - сообщил Майер, открывая дверь. - Тебе не кажется, что здесь никого нет? Уже стемнело, а ни в одном окне нет света, - кивнув на дом, предположил Курт. - Что, тебе страшно? Идем, проверим, заодно узнаем, что представляет из себя этот «проклятый дом», - отозвался Эрих, толкнув скрипящую калитку и проходя во двор. Полицейские поднялись на порог, отметив, что входная дверь приоткрыта, и переглянулись, одновременно положив руки на свое оружие. - А ты говоришь, никого нет. Давай, идем, - открыв дверь и выставив вперед себя пистолет, сказал Майер, и оба прошли в небольшой холл, в котором царила темнота. Только из-за двери, ведущей в подвал, виднелась полоска света. Но стоило им толкнуть старую дверь, на их глазах мужчина с окровавленным лицом резко поднес нож к шее мальчика, обернувшись в сторону полицейских. Второй подросток стоял, вжавшись в стенку, нервно переведя взгляд на незваных гостей. - Отпустите мальчика! Положите нож на пол! – крикнул Майер, наставив на мужчину пистолет. Рихтер отрицательно замотал головой, сильнее нажимая острием ножа на горло Элиаса. - Не делайте глупостей! Уберите оружие! Удерживая сына еще несколько мгновений, Олаф, царапнул его по шее и оттолкнул от себя так, что мальчик, не удержав равновесие, упал на пол. Лукас же остался стоять у стены, не сводя глаз с отца, выглядя со стороны бледным и испуганным. - Это не я! Я этого не делал! То есть… я не сам! Меня заставили! – обретя контроль над собой, хрипло закричал Олаф. - Стойте на месте и не двигайтесь! Положите нож и поднимите руки вверх! – скомандовал Майер, и Рихтер рассеянно выполнил его указание. - Вы не понимаете! Этот мальчишка, - отшвырнув нож, Олаф указал на неотрывно смотрящего на него Лукаса, - он заставил меня… это все он! Ему стоит только посмотреть на вас, чтобы заставить даже… убить себя! - По-моему, он не в себе, - вполголоса сказал Курт, кивнув на Рихтера. - Вам придется проехать с нами, - жестом согласившись с коллегой, сказал Майер и, прошел по узкой лестнице в подвал, не опуская пистолет, - руки, пожалуйста. - Вы совершаете ошибку! Я бы ни за что не причинил вреда своему сыну! Я ни в чем не виноват! Это его вы должны взять под стражу! – закричал Олаф и попытался дернуться в сторону, но Эрих, схватив его за плечи, развернул лицом к стене и защелкнул наручники. - Не говорите ерунды. Запугали детей, угрожали, а теперь пытаетесь заставить нас поверить в этот бред?! - Это не бред, - негромко сказал Элиас, взглянув на брата, точно зная, что Рихтер не врет, - Лукас правда заставил его это сделать. Лукас, стоящий у стены, едва заметно усмехнулся, не поворачивая головы, словно ожидал от брата подобных слов. - Ты уверен? Он же угрожал тебе ножом… у тебя кровь идет, - растерянно спросил его Курт, подойдя к Элиасу и переводя взгляд с одного участника этой сцены на другого. - Да, я… я видел все собственными глазами, - сам не понимая, почему говорит это так уверенно, сказал Элиас. - Нам придется это проверить… и всем вам проехать в участок, - заключил Майер, и Лукас, окинув подошедшего к нему Курта внимательным взглядом, протянул ему запястья. - Как прикажете. Мой брат расскажет вам правду, - отозвался он и, не глядя в сторону Элиаса, в сопровождении полицейского, направился к дверям. Элиас чувствовал себя предателем. Сидя напротив полицейского на небольшом старом диване и наблюдая, как тот записывает показания, он до конца не верил в то, что делает. Его брат, по которому он так скучал и так хотел, чтобы он оказался жив, теперь после его же показаний может оказаться за решеткой. И отец, который всегда мог решить любую проблему… теперь его судьба так же зависела от того, что сейчас говорит Элиас. И почему он сделал именно такой «выбор», он не мог понять, хотя этот вопрос в его голове был еще довольно смутным. - Вы уверены, что все произошло именно так? – обратился к нему полицейский, закончив записывать его слова. - Да, я… уверен, - кивнул Элиас, по-прежнему глядя куда-то в пол, а не на сидящего напротив него Майера, - я устал. - Простите, что заставляю вас говорить об этом после всего произошедшего, еще и посреди ночи. Осталось совсем чуть-чуть. Подождите пару минут, я схожу за печатью и копиями, нужно это все заверить. Элиас безо всякой инициативы кивнул и, когда Майер скрылся за дверью, почувствовал, что его непреодолимо клонит в сон, несмотря на то, что он сидел в полицейском участке на скрипящем неудобном диване. Олаф Рихтер уже час пытался заснуть на жесткой койке в полицейском участке. Он чувствовал себя словно в каком-то полусне, не до конца веря, что все происходит именно с ним. Полицейские подозревают его в том, что он накинулся с ножом на собственного сына, но ведь он прекрасно знал, что не делал этого… во всяком случае не хотел этого делать. Мужчина хорошо помнил недобрый и очень пристальный взгляд Лукаса, от которого тело переставало слушаться своего хозяина. Этот взгляд виделся ему всякий раз, стоило ему закрыть глаза. Поворочавшись из стороны в сторону, он наконец-то сел, не выдержав, понимая, что так и не сможет уснуть этой ночью. Мрачные холодные стены, узкая койка со старым грязным бельем и небольшое решетчатое окно под самым потолком словно давили на него со всех сторон. Хотелось как можно скорее выйти отсюда, уехать из этого проклятого города. Хотелось, чтобы все стало как раньше. Но почему-то все шло из рук вон плохо. Прежде, стоило ему назвать свое имя и предложить определенную сумму денег, все получалось так, как ему этого хотелось. Но видимо, в глухих провинциях даже полицейские были другими. Никто не стал его даже слушать, когда он намекнул, что может хорошо заплатить, если они замнут это дело. На них не действовало ничего из того, что применял Рихтер в случаях, когда ему приходилось иметь дело с полицией. Для этих идиотов, как оказалось, раскрытое дело важнее толстого кошелька. Раздраженно откинув плед на край койки, Олаф сел, оглядываясь по сторонам. «За этим я ехал сюда? За тем, чтобы провести ночь в полицейском участке в роли обвиняемого? Черт, а я ведь сам попросил Фридриха вызвать полицию!». Он хотел уже подняться на ноги, чтобы отвлечься хотя бы хождением по помещению, но замер на месте, уставившись в угол. - Что, пришло время платить по счетам? – у стены стоял Лукас, поглядывая на блеснувшие в отсвете фонаря наручные часы. - Дверь закрыта… тебя ведь здесь нет! Что ты сделал со мной, проклятый мальчишка?! Это ведь все из-за тебя! – воскликнул Олаф, вскочив с койки. - Да ну? У тебя виноваты все, кроме тебя самого, так? – хмыкнул в ответ Лукас, подняв на него глаза. - Неправда! Ты подставил меня! Ты вынудил меня сделать то, что я сам никогда не стал бы! И теперь они считают меня сумасшедшим! - А что, разве они неправы? – изображая удивление, спросил Лукас, снова пристально глядя на отца, который нервно оглядывался по сторонам, словно надеясь найти выход из этого помещения. - Заткнись! Что тебе нужно от меня?! Иди туда, откуда пришел! - А если нет? – довольно безразлично пожал плечами мальчишка, - может, применишь второй свой любимый способ решения проблем? Денег у тебя сейчас нет… хотя лестницы тоже… Потеряв контроль над собой от слов сына, Олаф бросился на него, ударом повалив на пол и вцепившись обеими руками в горло. Сейчас им полностью овладело бешенство, хотелось просто задушить этого щенка, которого он считал главной причиной всех своих бед. Но, чем сильнее он сжимал пальцы, тем более явной становилась усмешка на лице Лукаса, вызывая у Рихтера еще большую злость. В следующий момент мужчина дернулся, почти отпустив его. Лицо мальчика на глазах вытянулось, сильно изменившись. На него смотрели растерянные, словно пустые серые глаза, черты лица стали более плавными, немного неестественными и до боли знакомыми. - Ты… нет! Тебя здесь нет! Ты умер! Ты умер больше двадцати лет назад! - Олаф! Олаф, что же ты делаешь? Отпусти брата! Ох, стоило мне уйти на пару минут, а вы уже такое устроили! – Рихтер резко обернулся, разжав руки и обнаружив, что сидит на полу большой светлой и немного старомодной детской, а перед ним стоит его мать в своем любимом белом платье. Роза улыбалась, глядя на сыновей, ее лицо выглядело красивым и ухоженным, светлые волосы аккуратными локонами спускались чуть ниже плеч, изящную шею подчеркивало дорогое ожерелье, и Олаф отметил, что, как и всегда, любуется матерью. Он мельком взглянул в зеркало, видя, что сидит на полу рядом с братом, одетый в аккуратную белую рубашку и выглаженные светлые брюки. «Что же это… мне снова двенадцать?..» - промелькнула в его голове смутная мысль, и он резко поднялся на ноги, с некоторой опаской оглянувшись на оставшегося сидеть на ковре Кристиана. Тот казался совершенно потерянным, немного напуганным и избегал смотреть на него, как делал это всякий раз. - Что вы снова не поделили? – сев на край дивана напротив детей, спросила Роза. - Он хочет убить меня, мама, - Рихтер дернулся, обернувшись на младшего брата, сказавшего эти слова. - Ну что за глупости? Олаф, зачем ты снова его пугаешь? - Я… я не пугал никого! - Мне бы хотелось тебе верить. Вы собираетесь? Мы ведь идем в театр, вы не забыли? Там будут Костнеры с Джоном и Анной, ты ведь помнишь их, Олаф? Рихтер едва заметно вздрогнул. Он хорошо помнил эту семью. Джон – мальчик, на пару лет старше его, уверенный в себе, удачливый, всегда находящийся в центре внимания. Про него уже тогда говорили, что он далеко пойдет. И в свои двенадцать Олаф очень хотел быть похожим на него. А Анна, его ровесница, стала первой любовью, ради которой он тогда был готов на все, но она, как водится, не обращала на нескладного вечно хмурого мальчишку никакого внимания. Он, как только мог, старался произвести впечатление на хорошенькую девочку, но все его попытки терпели неудачи, ведь она откровенно боялась Кристиана, а из-за него, в этом Рихтер был уверен, не хотела общаться и с Олафом. Джон же относился к обоим снисходительно, стараясь не задерживаться в их обществе, и Олаф постоянно чувствовал себя «вторым сортом», словно он сам был каким-то неполноценным. Именно в тот момент, перед очередной встречей с Костнерами, он впервые задумался о том, что всем стало бы легче, если бы его брата просто не стало. - А Кристиан тоже идет? – спросил он, небрежно кивнув в сторону мальчика. - Конечно. Он же твой брат. Давайте, собирайтесь, я жду вас через десять минут в холле, - улыбнулась Роза и, поправив легкую шаль на плечах, закрыла дверь с обратной стороны. В комнате на пару мгновений повисла тишина. Олаф медленно, словно опасаясь, обернулся на Кристиана и тут же вскрикнул, отскочив к двери. Мальчик лежал на полу в неестественной позе, его голова была в луже крови, которая растекалась вокруг все больше и больше. Эта картина уже много лет стояла перед глазами Рихтера – как он, стоя на верхней ступеньке лестницы, смотрит вниз, где уже мертвый, в крови, лежал его брат. Не желая смотреть на это снова, он бросился к двери, дергая за ручку, но та оказалась наглухо запертой. - Мама! Выпустите меня отсюда! Кто-нибудь! Позади него послышалась какая-то возня и, испуганно повернув голову, он увидел, что Кристиан поднялся на ноги, медленными движениями приближаясь к нему. Олаф еще сильнее стал трясти дверь, испытывая в тот момент настоящий ужас. - Какой же ты трус, папочка. Хочешь сбежать от того, что натворил… думаешь, все так просто? Тогда ты сильнее налегай или тебе помочь? – услышав за спиной Лукаса, Рихтер нервно поднял голову, поняв, что по-прежнему находится в камере, а кулаками бьет по глухой стене. Но, не успев ответить мальчишке, Олаф услышал скрип настоящей двери в камеру. На пороге стоял удивленный полицейский. - Что здесь происходит, господин Рихтер? Зачем вы колотили в стену? - Я не… я ничего не делал. Это все… - он оглянулся в ту сторону, где только что стоял Лукас, но в помещении находился только он и полицейский, на лице которого отражалось откровенное недоверие. - Элиас! Проснись, ну, сколько можно спать? – раздался над ухом знакомый голос, и мальчик нехотя открыл глаза, увидев над собой немного удивленное лицо брата, такого, каким он был восемь лет назад. Попробовав подняться, Элиас ощутил, что в том месте, где он привык видеть большой шрам, их по-прежнему связывает плотная кожа. - Что? Лукас… где… - Ты проспал полдня, мы никак не могли тебя растолкать! – мальчик оперся о подушку, внимательно посмотрев на него сверху вниз, а затем приложив ладонь к его лбу, - как я сразу не догадался! У тебя температура. Тебе нужно меньше переживать из-за всего этого… «Я сплю? Да, я, наверно, еще сплю…» - смутно подумал Элиас, не отводя глаз от взволнованного лица Лукаса. - Ты забавный, - улыбнулся тот, сонно потянувшись. От этого ощущения детства, их близости и того, что Лукас так искренне переживал за него, ему вовсе не хотелось просыпаться, и чувство, что все происходящее реально, стало только сильнее. - Странные вещи ты иногда говоришь, Эли. Как будто ты сам не маленький! – немного недовольно пробормотал Лукас. В детстве ему, в отличие от брата, всегда хотелось поскорее стать взрослым, и любое напоминание о том, что он всего лишь маленький мальчик, раздражало его. Элиас улыбнулся в ответ, потянув брата вверх, чтобы сесть на подушках, и поморщился от боли в руке и коленке. - Что за… - он, немного помедлив, откинул одеяло, и увидел несколько больших синяков на ногах и руках, и, уже собираясь спросить брата, откуда это взялось, увидел, как дверь в детскую открылась, и вошла взволнованная Берта. - Ну наконец-то ты проснулся. Мы уже начали волноваться. Лукас сказал, ты не спал полночи… - произнесла она, подойдя к детям и сев на край их постели. - Он плохо себя чувствует, мама. Мы ведь не пойдем туда снова, да? «Школа?» - промелькнуло в мыслях Элиаса, и он поежился, вспомнив, что там происходило. - Не пойдете, - подтвердила Берта, пытаясь улыбнуться детям, но выглядя явно расстроенной, - ни сегодня, ни завтра, ни потом. Я больше вас туда не отпущу. Будем заниматься дома. Мальчики радостно переглянулись и обняли маму, воодушевленные этой новостью. Возможности не ходить в школу, чтобы не подвергаться постоянным насмешкам и унижениями, они ждали уже давно, но Берта до последнего надеялась, что все наладится. Однако после того, как детей начали бить, и Элиас стал постоянно болеть, она решила, что образование того не стоит. - Дорогой, ты весь горячий. Снова заболел, - обняв обоих сыновей, сказала она и немного отстранилась, глядя на мальчика, - а я только вчера убрала лекарства, придется их опять доставать, - Берта поднялась с постели, окинув детей внимательным взглядом, и улыбнулась им, - и не вздумайте прятаться, как в прошлый раз. Я сейчас вернусь. Элиас нервно поежился, снова чувствуя страх перед лекарствами, и натянул на себя одеяло, стараясь стать незаметным. - Ну не бойся, это же не страшно. Кстати, у меня кое-что для тебя есть, - улыбнулся ему Лукас и, порывшись в тумбочке у своей стороны постели, достал небольшую круглую коробку с конфетами, которую мама привезла им из города около недели назад, и Элиас в тот же день расправился со своей половиной. - Но там же только твои остались, - уже мысленно открывая коробку, отозвался Элиас. - Я отдам тебе все, если ты пообещаешь не бояться лекарства, - с серьезным видом открыв перед братом коробку и демонстрируя половину разноцветных вкусно пахнущих конфет, сказал Лукас, и так же серьезно закрыл ее, ставя на свою тумбочку, - ну что, обещаешь? - Но оно мерзкое, - слыша приближающиеся шаги матери в коридоре, сказал Элиас. - Зато конфеты вкусные. Тебе нужно выпить всего одну ложку лекарства, и вся эта коробка – твоя. У тебя есть три секунды на размышление! Время пошло! Три, два… Элиас вздрогнул от раздавшегося рядом неприятного скрипа двери, и открыл глаза, понимая, что все-таки заснул в кабинете Майера, ожидая его возвращения. - Простите, что я так долго. Сейчас я вас отпущу, мне только нужна ваша подпись, - несколько виновато улыбнулся Эрих мальчику, видя, что тот заснул, даже не меняя позы. - Подпись? Что я должен подписать? – сонно спросил Элиас и взял из рук полицейского бумагу, где печатными буквами излагались его показания против брата, а внизу должна будет стоять его роспись, - мне точно надо это подписывать? – подняв глаза на Майера, спросил он. - Да, вы ведь сказали, что уверены в своих словах. Это важные и серьезные показания, и мы, посовещавшись с коллегой, пришли к выводу, что это может дать ход другим делам, которые до последнего момента остаются без единой зацепки. - И если я подпишу это, зацепки у вас появятся? То есть, обвиняемый? - Да, я не имею права разглашать сведения по делам в интересах следствия, но ваши слова о том, что Лукас Краузе на ваших глазах заставил господина Рихтера причинить вред себе и вам… этот почерк похож на обстоятельства некоторых других преступлений в этом городе. И вы очень помогли следствию, как свидетель… - Помог? Но я ведь еще ничего не подписал… вы хотите сказать, что мой брат причастен еще к чему-то? - Прямо с утра мы начнем проверять все версии… - И для этого вам нужна моя подпись здесь? - Элиас, я не понимаю вас. Вы сомневаетесь в своих показаниях? - Нет, не сомневаюсь. Я отказываюсь от них. Я соврал вам, - отложив листок в сторону, сказал мальчик. - То есть как?! Вы больше часа рассказывали мне, как все было! Вы сказали, что уверены в том, что говорите, что Краузе и правда способен на нечто подобное! И теперь, через десять минут, вы говорите, что все это придумали?! - Да. Я все это выдумал. Это все ложь. - Вы говорите так, потому что он ваш брат, я правильно понимаю? Но этого человека вы не видели восемь лет, этот человек может быть причастен к смерти других, а вы… - Я хорошо умею убеждать, лейтенант. Неужели вы и правда думаете, что какой-то подросток может заставить взрослого мужчину одним взглядом делать что-то против его воли? Это, конечно, интересно, но вы ведь должны понимать, что это невозможно. Никто не может управлять волей других взглядом или силой мысли, мне ли вам это объяснять? - Но зачем же тогда вы соврали мне? Я все меньше и меньше понимаю вас, Элиас. - Потому что я был зол на брата, и мне хотелось выгородить отца. Мне казалось, Лукас, зная, что я жив, не предпринимал никаких действий, чтобы дать мне знать о себе. Там, в подвале, это вывело меня из себя. А потом появился Рихтер. Я не знаю, что им двигало. Он хотел силой увезти меня домой, хотел и дальше продолжать игру в «идеальную семью», уладив все обещаниями и взятками. Мне стало его жаль тогда. А Лукас… честно говоря, я не думал, что вы мне поверите. Я просто хотел защитить отца. Хоть как-то… я не виню его ни в чем, если это, конечно, играет какую-то роль. Ему ведь… не грозят большие неприятности? - Ваш отец, Элиас… боюсь, ему придется провести некоторое время в психиатрической клинике. Мой коллега сказал, что он ведет себя неадекватно… - Почему? Что с ним? - Он бился о стены, крича, чтобы его выпустили, выкрикивал какие-то имена. Его еле успокоили. Мы уже вызвали сюда врачей, чтобы они занялись им. Мне очень жаль. Элиас молчал, глядя то на Майера, то куда-то в пол. Ощущение было более, чем мерзким, и он вовсе не верил в то, что поступает правильно. Но лейтенанта, похоже, убедили слова о том, что ни один человек не может с помощью взгляда лишить воли другого. «А меня можешь… видимо, с помощью одного только воспоминания…» Светало. В это летнее утро стояла более холодная погода, чем обычно. Невысокие провинциальные дома скрывал туман. В выходной день на улицах царила пустота, местные жители отсыпались в своих постелях, никуда не торопясь. Элиас вышел из здания полицейского участка, зябко кутаясь в куртку. После этой ночи он чувствовал себя полностью вымотанным, и даже не представлял сейчас, куда идти. Конечно, полицейские не отпустили его просто так, а лишь после звонка домой, бабушке и мачехе. Однако, стоило ему выйти из кабинета, Николь перезвонила, сказав, чтобы он добирался домой сам, поскольку у нее и без того много важных дел. Чувство неопределенности и растерянности усилилось, ведь до этого, никогда прежде Элиас не оставался настолько предоставлен самому себе. Закрыв дверь, ведущую на улицу, он на пару мгновений замер, видя перед собой сидящего на ступеньках брата. Не зная, что должен сказать или сделать, мальчик подошел к нему, и сев рядом, коснулся его плеча. - Привет, Эли. Я тебя жду, - едва заметно улыбнулся Лукас, подняв на него глаза. - Ждешь? Я думал… ты не особо захочешь меня видеть. - Вот еще! Я ждал тебя восемь лет не для того, чтобы снова расставаться с тобой. Рад, что и ты так же. - Лукас, а почему ты сказал тогда… что я расскажу им правду? - Потому что мне неважно, что скажет или сделает кто-то другой. Единственный человек, слова и решения которого имеют для меня сейчас значение, это ты. И мне было важно знать, как ты оценишь меня, и что ты выберешь. Правду или наше обещание быть в любой ситуации друг за друга. Ведь ты знаешь, что я сделал, и что мог бы сделать еще. Мы восемь лет не виделись и жили как в разных мирах, но я рад, что мы и сейчас важнее друг для друга, чем все остальное. - А если бы я… не соврал им? Ты ведь все равно вышел бы оттуда, да? - Я не знаю. Тогда, в доме, когда ты вступился за Рихтера… мне было все равно, что теперь будет. Ты показался мне… чужим в тот момент. Хотя, может, я неправ. Ты всегда был более справедливым, чем я. Эли, ты ведь не уйдешь сейчас? - Мы же обещали никогда не расставаться, - улыбнулся в ответ Элиас и обнял брата, по-прежнему сидя на ступеньках здания, - а еще мы должны найти хорошего врача для мамы. Когда мы сможем к ней сходить? - Сегодня. Я последний раз был у нее позавчера. А что делать с твоими… родственниками? - Мы что-нибудь придумаем. Правда я пока не знаю, что. Идем. Я не хочу здесь больше оставаться, - сказал Элиас и встал со ступенек. - Как скажешь, - поднявшись, отозвался Лукас, и они вместе направились на другую сторону улицы, надеясь поймать редкий в выходное утро автобус, который должен был подойти с минуты на минуту. Но водитель, явно не желая останавливаться лишний раз, благополучно проехал мимо, перед самым носом братьев. - Вот черт! Он в своем репертуаре! – раздраженно воскликнул Лукас и, внимательно посмотрев на автобус, в котором успел различить знакомого ему водителя, недобро усмехнулся. Транспорт в ту же минуту резко затормозил на полпути и дал обратный ход, останавливаясь прямо перед близнецами и открывая двери. - Доброе утро, Георг. Я ведь уже как-то просил тебя – будь повнимательнее, - хлопнув растерянного водителя по плечу, усмехнулся Лукас и устроился на сидение прямо у него за спиной, - включай что-нибудь повеселее, а то как-то скучно, - мальчишка кивнул на старый радиоприемник и настойчиво потянул растерявшегося от этой сцены Элиаса сесть рядом с собой. Парень, бросив взгляд на близнецов в зеркало заднего вида, без промедления нажал на газ, и автобус двинулся вперед. 08.05.2010 (19.34) Собственно, конец.