Звездопад.

      Хосок тянется к мотоциклетному шлему, чтобы снять его с себя, чуть встряхивает головой, якобы поправить и без того всегда ровную и гладкую прическу и привести давление в норму. Хотя было бы что там приводить: он едва ли дожимал до ста десяти, не гнал и старался быть аккуратным, но вот эта рухлядь таки заглохла. Эх. Мужчина в сердцах салютует носом ботинка по колесу старенькой Ямахи. Иногда Хосок этим занимается: пригоняет из разных уголков своему давнишнему другу механику подержанные мото, в каждое из которых Намджун буквально вдыхает новую жизнь. И это классно, думается Хосоку.       Все в жизни классно. Тянет на некий девиз. Помимо этой халтурной работенки Хосок профессионально гоняет. Дома в гараже стоят несколько своих крошек, которым Чон бы отправил сейчас сообщение в какаоток о том, что скучает и тысячу эмодзи с поцелуйчиками в придачу, если бы железные развратницы могли выдать что-то конструктивней сигнального гудка или рычащего мотора. Но даже таким ответом он будет доволен. Любовь на всю жизнь, как-никак.       Хосок быстро стягивает водительские перчатки на полпальца, небрежно запихивая их в один карман кожанки, а из другой достает пачку сигарет и приземляется прямо на травяной выступ у дороги.       И вы могли бы подумать сейчас, что мужчина, одетый во все черное и преимущественно кожаное, с такими же смольными волосами просто сгусток крутости и мужественности; что его вытянутое и острое лицо, не выражающее ничего конкретного и освещаемое одним уличным фонарем, делает загадочным; что зажатая в тонких губах сигарета добавляет мрачности, а мотоцикл и вовсе безмолвно намекает — опасный тип. Но таковым, временного водителя Ямахи, назвать вообще очень сложно, если узнать поближе. Чон Хосок в жизни ничего криминального не совершал (ну, не попадался точно), вообще он натура довольно тонкая и мягкая, хотя больше яркая и неспокойная. Он улыбчив и разговорчив с каждым незнакомцем, но при этом резок и безжалостен со своими соперниками по гонкам. Он любит читать романы, реветь над ними и не переносит ужастиков; но может и преспокойно ввязаться в драку, защищая мнимую честь какой-то девчонки, или вот взять да сорваться с места, чтобы объездить полмира. Без причины, просто потому что парень он рисковый, пусть и чувствительный. Хосок много чего повидал и шарит там-сям в каждой области. Иногда ему кажется, что он осязал весь мир и приблизился к той точке, когда смотришь глазами уже старого человека, поэтому он находится вечно на непонятной, но очень расслабленной волне, когда вот это самое «все в жизни классно». А может, тот последний косяк на границе Луизианы был слишком экспериментальным, из каких-то супер «новых» сортов, въелся под корку мозга и все никак не выветрится, даже на максимальных скоростях.       Как ни посмотри, Хосок сплошной комок противоречий и недоразумения, который и запах табака-то не переваривает, если честно. Но он слишком любит экспериментировать и быстро поддается зависимостям. Мотоциклы отличное тому подтверждение. Так что, поджигая фильтр сигареты не читаемой для него марки «Аполлон Союз», Хосок как-то измученно тянет носом и думает, что за очередную дрянь ему подсунул знакомый барахольщик. Тэхен обожает все раритетное и необычное, а барахольщик потому, что скупает и тащит приглянувшееся себе домой, надо оно или нет. Собственно, так и познакомились — на выставке ретро-мотоциклов.       Чон затягивается и вместе с первым облачком дыма вдруг думает, что было бы неплохо сгонять в Китай. Почему-то о том, что делать с выведенным из строя мотоциклом, он совсем не думает. Можно и попозже. Ведь несмотря на собственную хаотичность мыслей и гиперактивность, Хосок никуда не торопится. Он любит и ценит такие вот неожиданные передышки, эдакие стагнации в одном моменте, месте, когда рядом байк, перед глазами полупустая трасса, а над головой небо усеянное звездами; да желтый свет фонаря, что смотрит на тебя ленивыми глазами змеи, вводя ядом желание о том, чтобы парализовало навсегда. А Хосок, в принципе, и не сопротивляется, докуривает сигарету, являя из очередного кармана на свет провод от наушников и заодно маленький прозрачный пакет специально для окурков. Да, он же «плохой» парень и мусорит только в специально отведенных местах.       В общем, мужчина был решительно настроен развалиться на данном участке дороги и отдохнуть с полчаса. Потому что контраргументов не нашлось. Чон заручился музыкальной поддержкой, вставив динамики в уши, и лег на спину, устремляя взгляд на небо. Если мотоцикл он не починит самостоятельно, всегда можно будет позвонить одному типу, эвакуаторщику, чтобы забрал его. Вот и все.       Надо сказать, Хосока угораздило застрять в достаточно странном месте. Вроде город совсем рядом, а вроде уже и хребет горы проглядывает; дороги все петлистые и местность, в целом, больше походит на поселок какой, чем на оживленный Сеул. Хосоку прикольно — ни больше, ни меньше. Холодный августовский ветер со всех сторон его нисколько не беспокоит, а случайные проезжие не смущают.       В итоге Чон умудрился задремать. Понимает это, когда чувствует несильный тычок в районе правого бока. Он разлепляет глаза и видит чей-то мутный силуэт, загораживающий фонарный свет. Лица не видно, зато волосы точно светлые и эта ярко-красная худи… Режет глаза, в общем. Мужчина приподнимается, невольно уставившись в острые коленки и, как ни странно, не в свои (свои-то у него тоже такие). Затем он поднимает взгляд выше, щурится, пытается закрыть ладонью свет и рассмотреть незнакомца получше. Сей нехитрый маневр помогает и первыми мыслями, глядя на чужое лицо, в голове у Хосока проносится «я бы потискал за эти щечки» и «хочу рисовую булочку». Желудок активно соглашается, но гонщик лишь безоружно улыбается милому незнакомцу (да, находит его крайне милым) и вынимает наушники, чтобы услышать совсем противоположное первому впечатлению:       — Бля, я уже думал дохляк какой валяется, — шепеляво, ворчливо и совсем тихо. — Дай сигу, а?       Чон с интересом вытягивает подбородок, выражая всем своим видом размышление и серьезность. Переигрывает, конечно, но незнакомцу невдомек, а гонщику забавно просто, тянет поиздеваться. Не каждый же день тебя будят пинком и общаются таким тоном, будто это Хосок ему дорогу перегородил нарочно и теперь обязан платить дань сигаретой.       — А покажи паспорт?       — Че? Да я тебе в бати гожусь, хипстер ты недоделанный, — сказано это было голосом полным заверения и скрытой угрозы.       И даже фыркает он, как думается Хосоку, очаровательно, после чего гонщик за живот хватается и заливисто смеется. Потому что к дурацкому фонарному освещению как-то попривык и теперь рассмотрел ночного грубияна получше, и вид его ни капли не сочетался с быдловатой манерой общения: мягкий и уютный, в сандалях на босу ногу, будто прямиком из домашнего очага вылез, а сейчас ежился, очевидно, от холода. Грубил, может, по той же причине.       — Стырил этот «велик» у предков и сбежал, да? Студентота какая, небось, — продолжал распинаться собеседник, чем еще сильнее приводил Хосока в восторг. Болтливый и невежливый, совсем без тормозов, но не страшнее какого-нибудь хорька уж точно. — Я тебя ща еще раз пну, если не перестанешь ржать.       — Садись, — вдруг выдает Чон совершенно спокойно и услужливо похлопывает на место рядом с собой.       — Че?       — Ну, знаешь ли, моему отцу уже за полтинник. Старость — не радость, так что сядь, переведи дух, а то ворчишь почем зря на, как ты выразился, бедную студентоту.       И снова мужчина разражается смехом, когда видит перекошенное от недовольства лицо. Губы незнакомца открываются, готовясь, очевидно, выдать нечто непременно язвительное, но тут же смыкаются обратно, когда взгляд цепляется заветной пачки. Слышится эдакий обреченный вздох и «что-то» совсем не тяжелое, одетое в ярко-красную худи, опускается рядом с Чоном.       — Джей-Хоуп, — представляется мужчина своим гоночным псевдонимом, и вместо рукопожатия протягивает сигарету. Ему любопытно ужасно, что в середине ночи у дороги забыл этот ворчун.       Ворчун называет красивое имя, Мин Юнги, и открывать тайну своего ночного путешествия не собирается явно, лишь хмурится и ругается, когда из-за ветра с первого раза не получается поджечь сигарету.       Но Хосок никуда не торопит и не торопится. Он смотрит на профиль своего уже нового знакомого и улыбается котом, являя желтому свету ямочки над верхними уголками губ, уверенный в том, что надолго молчание не затянется. Ведь Чон, если захочет, разговорит даже камень, так что, приземлившись рядом, Мин Юнги уже сделал себе приговор. Надо было бежать сразу…       Юнги о своем безысходном положении даже не догадывался, а смотрел безучастно куда-то вдаль, периодически отравляя легкие, и думал, какого лешего здесь забыл. Он же ни за что не признается, что собирался посмотреть на звезды из дома, а пока настраивал телескоп, обратил внимание на одинокий мотоцикл. Из-за высокой травы он не смог разглядеть, что именно случилось с водителем, и ленивый Юнги спорил сам с собой о том, надо ли ему геройствовать, минут сорок, пока средство передвижения все стояло на месте и никого вокруг не было. В итоге, непонятное беспокойство и ебучее, как выражался про себя мужчина, чувство долга все-таки вытолкнуло его из дома прямиком в домашней одежде. Весь путь Мин бубнил себе под нос проклятья, потому что, думалось ему, болтовня способна хоть чуточку согреть.       Наткнувшись у дороги на лежащего человека, Юнги невольно задержал дыхание, будто действительно побоялся, что пнул уже кого-то неживого. Впрочем, как только Джей-Хоуп зашевелился и вытянул ладонь перед собой, мужчина почувствовал себя не уязвимо, но полным лохом. Зачем вообще вылез из дома? Только зубы стучат, а в ушах чужой смех. Но Юнги, как человек упертый и гордый, не собирался демонстрировать растерянность от всей ситуации. Если он сюда притащился, значит, будет сидеть до победного, пока не удовлетворит свое любопытство и не получит хоть какой-то выгоды. Выгоду получил худо-бедно в качестве сигареты, а любопытно было следующее: нахрена разваливаться в таком непригодном для валяния месте, ведь трава влажная от росы, и задница Юнги отчетливо ощущала все прелести рельефа сырой земли, а еще фонарь, словно слепящее солнце, — даже на небо нормально не посмотришь, мешает. Парень идиот какой-то, не иначе.       — Мотик сломался, да? — Мин задает единственно логичный вопрос, на что получает добрый смешок, который заставляет повернуть голову в сторону собеседника.       — Вроде того, — отзывается Хосок и неопределенно махает рукой, — я не проверял еще. Просто этой старушке нужен отдых, раз на раз не приходится, то заглохнет, то перегреется. Я пару раз уже застревал в дороге, решил, чтобы не копаться посреди ночи, что мне отдых тоже не помешает.       — Ясно.       Юнги не находит ответа лучше, зависая взглядом на красивом профиле. Его мозг обрабатывает некстати странные мысли о жутко милом и вздернутом кончике носа и о том, что от человека рядом веет теплом и светом, да так, что тянет подсесть поближе погреться.       Мин даже не мог предположить, сколько точно лет Хоупу, ведь тот выглядел одновременно и как подросток-бунтарь, нацепивший на себя шмотки родителей, вдохновленный романтикой уличной жизни и с заговорщическим взглядом, но и как умудренный жизнью бандюган, в любой момент готовый двинуть тебе по лицу в случае разногласий, хлесткий и дерзкий. Все это мешалось в голове и не вязалось с громким почти заразительным раздражающим смехом, проглядывающими ямочками и даже нежностью.       Еще ни разу Мин так долго не залипал на кого-либо. Неловко. Он мотает головой, лишь бы прогнать наваждение, и бубнит:       — Тебе по кайфу тут лежать? В смысле, заболеть же можно.       Пристальный взгляд смущает, словно его застали врасплох, в два счета поймали на некой слабости, и Юнги чуть ли не давится от осознания, что сказанное походит на, о господи, заботу. Мужчина отворачивается обратно, тушит сигарету. Тогда как Хосок вежливо пропускает мимо чужое смятение, даже не выказывает ничего по поводу того, что новый знакомый мусорит в неположенных местах. Мужчине слишком нравится наблюдать за такой гаммой эмоций. В нем растекается какое-то хищное любопытство и чувство, что они с Юнги похожи в своей противоречивости.       — Да, где только не приходилось валяться. Это еще ничего, мне даже нравится. К тому же, если бы совсем замерз, то просто погуглил бы ближайший отель или кафе или, на худой конец, автосервис, — гонщик отвечает тоном, какой обычно бывает у инструкторов йоги или психологов, отчего Мину становится спокойнее, он даже выдыхает, благодарный, что тот над ним не издевается и не отвечает такими же колкостями, хотя, пожалуй, мог бы. Но длится это недолго, ровно до следующей фразы с насмешливым оттенком: — А ты чего тут бродишь, лунатик?       — А ты че такой невежливый со старшими? — возмущается Юнги. Он до сих пор не придумал, что отвечать на неудобный для него вопрос.       — Разве со старшими? Мне двадцать четыре, к сведению.       Юнги который раз поворачивается, смотрит прямо в глаза и многозначительно хмыкает, выгибая брови, и его реакция говорит сама за себя. Лицо Хосока вытягивается от удивления. Разве можно? Такое милое растрепанное существо и старше? Да у него язык не повернется сказать «сонбэ» или «хен».       — Шутишь?       — Не-а, — просто отвечает Мин и слишком резко поднимается с травы, чем, кажется, совсем меняет русло их знакомства. — Пойдем, я замерз.       — Э? Куда?       — Паспорт покажу. Ну, или поздним ужином угощу.       — К себе зовешь? — Видно, что Хосок в легком замешательстве. Предложение ему, конечно, импонировало, просто… Так странно и неожиданно. Обычно самому приходится набиваться в гости или на ночлег, но сейчас его настолько непринужденно пригласили, пусть и с сарказмом, но это… приятно?       — Ну, не совсем. Не парься, короче, пошли.       Старший и сам до конца не понимал, как это у него сорвалось с губ. Не сказать, что Мин Юнги такой уж добряк и зовет к себе каждого встречного-поперечного, наоборот, его часто обвиняли в черствости и безразличии. Но вот… Даже с другом порой не чувствуешь себя так до странного уютно, а тут Джей-Хоуп, с которым словно вечность знакомы.       Ночь началась слишком необычно и по-дурацки, как считал Юнги, поэтому сегодня он дает зеленый свет любым своим спонтанным решениям. Хуже не станет, однозначно. А еще казалось, Хосок только делал вид, что весь мир его дом, но вот в глазах мелькала тщательно скрываемая потерянность. Подобное мужчина замечал и у себя во взгляде.       — Так что? Идешь? Или боишься, что кто-то твою развалюху угонит? — интересуется Юнги, сощурившись и всматриваясь в мотоцикл, будто ищет там какие-то ответы. Не находит. Лишь расплывается в довольной улыбке, когда слышит позади себя возню и уверенное «нет, не боюсь».