Муджаддид

За счастливые мгновения всегда приходится платить нескончаемыми серыми днями. Уже тогда за небольшой отрезок своей жизни я успел основательно выучить это правило. Я научился готовить себя к худшему, прикидывая в уме, сколько на сей раз мне предстоит провести без него. «Вечность? Или, быть может, на сутки больше?» Я думал так из-за того, что Джамал любил создавать эффект отсутствия после наших нечастых встреч, и, признаться, меня не особо смущала мысль о том, что теперь вся моя жизнь пройдет в постоянном ожидании. Терпение — вот одно из тех немногочисленных качеств, которыми я мог похвастать в юности. Мне лишь не хотелось ждать того, чему не суждено было случиться. Однако уже на следующий день его машина ждала меня у ворот. Почему-то я не сильно удивился. Вероятно, из-за благосклонного настроения Джамала прошлым вечером, но даже это не давало мне права полагать, будто наши прогулки станут чем-то вроде каждодневного ритуала. «Не следует привыкать к тому, что скоро закончится». К моему удивлению, наши встречи продолжались. Каждый вечер после ужина примерно в шесть часов во дворе слышался шум мотора. Ничего странного или предосудительного — просто друзья отправляются отдохнуть где-нибудь за кружкой пива или еще чего-нибудь. Но за всем этим стояло нечто иное, и Джамал, понимавший это, оставлял за собой один призрачный жест безразличия — он не стучал в дверь ворот и оставался в машине. А тем временем мы действительно прогуливались по набережной, иногда забредали куда-нибудь выпить пива, за что Джамал тут же становился объектом моих беззлобных насмешек. — Разве тебе можно пить пиво? Разве мусульманам вообще разрешено употреблять алкоголь, а? — Какой же ты совестливый. Теперь не оставишь меня в покое? Не стоило говорить тебе, что я мусульманин. — Но ведь ты не мусульманин. Ты лицемерный кавказец, Джамал, — говорил я, едва скрывая улыбку. — Какая проницательность, молодой человек… Но ты упустил маленькую деталь. — Неужели? Позволь узнать — какую? — О кавказской крови во мне говорят лишь черные волосы. — И нос… — Допивай свое пиво! И в подобном темпе проходили последующие недели лета. Медленно, но верно я узнавал о Джамале все больше, и мы, тайно очарованные друг другом, постепенно сближались. Нас объединяло нечто особенное, чему тогда я еще не успел дать названия. Я поражался его способностью говорить со мной на одном языке. Например, Джамал умел выражать свои мысли так, как это сделал бы я. Он говорил моими словами, и если бы его речь внезапно оборвалась, уверен, я смог легко его продолжить, не только не исказив смысл, но и сохранив звучание фразы. Порой мне казалось, что мы были отлиты по одному образцу, но в иной раз я считал, что мы совершенно не похожи. В такие моменты его скверное поведение могло превзойти любые ожидания. — Выглядишь уставшим, Джамал. Все хорошо? — Нормально все. — Нормально… знаешь, это не ответ. — А что тогда? — по-моему, он и правда не понимал, чего я от него добиваюсь. — Не знаю. Отговорка. — Ну, раз так, то почему бы нам не обойтись без разговоров? И тогда я замирал. Позже выяснится, что ему всегда нравилось наше совместное молчание. Его нисколько не смущала тишина, которую лично я мог бы буквально потрогать — настолько она угнетала. Я чувствовал себя уязвленным, когда Джамал в своей небрежной манере пресекал мои любые попытки начать разговор. Он считал это вполне нормальным, как шлепнуть по лапам несмышленного котенка, что дерет мебель. Я же с трудом переносил немногословность Джамала, и мне лишь оставалось исподтишка разглядывать вдохновенные черты его лица, пряча свой взгляд под темными линзами очков. Джамал делал вид, будто не замечает, как взглядом я тайно ласкаю его четко очерченную линию скулы, прохожусь по контуру губ. Мои глаза изучили все это, а губы предвкушали, когда же настанет их черед. Также мне хотелось узнать, как он выглядит по утрам. С красными следами от наволочки на щеках, с растрепанными завитками темных волос. Я почти лишился самообладания. «Неужели я рискнул подумать о…» Мы ехали по уже известному маршруту. Дорога вела туда — к траве, солнцу, к иве с моим именем на ее крепком стволе. В один момент всего этого оказалось слишком много, и досчитав до десяти, я попросил остановить машину. — Тошнит? — Просто тормозни. Шины тут же зашуршали по гравию. Мы оба выскочили на воздух. На мгновение стук в висках заглушил все звуки, я едва различал теплый запах мяты и полыни вокруг, с трудом видел узор солнечных лучей, пробивающихся сквозь крону деревьев и ложащихся на землю. Я задержал дыхание. — Богдан, тебе плохо? — в голосе отчетливо слышалось волнение, и я почувствовал, как теплые пальцы сжали мое плечо. — Мне дурно. — Это из-за меня, да? После этого вопроса мне нестерпимо захотелось признаться ему во всем. «Вот. Вот мой шанс! Удачный момент. Самое время сказать». Я развернулся к нему, и меня будто впечатало в пыльный кузов машины. Но впервые я отвечал на взгляд Джамала не смущенно, а с выстраданным вызовом, измученный отчаянными стараниями скрыть действительность. Теперь же мне не хотелось скрывать. Мне хотелось выложить на стол все свои карты, открыться ему, и тем самым переложить с себя груз ответственности. Или хотя бы его часть. Мечтая получить свое освобождение, я догадывался, что уход от ответа лишь отсрочил бы неизбежное. Молчать было нельзя. — Думаю, да. Из-за тебя. И вот я увидел, как Джамал лихорадочно пытается подобрать слова. Спустя время он признается, как сильно боялся, что ему откажет голос. Знай я это тогда, мне было бы намного проще дождаться ответа, но вместо этого я принялся покусывать внутреннюю сторону щеки и успокаивать себя тем, что я ничего не потеряю. Я либо обрету все, либо ничего. Но не потеряю. — Что я должен сделать? Провокация. — Ты и сам знаешь. Ответный удар. — Я бы не стал спрашивать у тебя… — Зачем все так усложнять? — Усложнять? Да я пытаюсь сделать все проще, насколько это возможно, Богдан! Я мог бы сделать вид, что этого разговора не было, обернуть все в шутку, поскольку нам не следует об ЭТОМ говорить. Я ведь прав? Скажи мне, я прав в своих догадках? Нет смысла прикидываться. — Прав. Ты прав, Джамал. Тысячу раз прав. — Это неправильно. Он явно смутился. И помрачнел. Не равнодушие — уже хороший признак. Мы оба понимали, что этот разговор — о нас. Мы оба знали, что с этим нужно что-то делать, ведь когда сама дорога меняет направление, приходится выруливать, иначе есть риск разбиться. Но ни он, ни я не догадывались, в какую сторону необходимо повернуть. В своих фантазиях я слишком долго оттягивал этот момент: «Сейчас не время. Завтра». Но в действительности завтра никогда не наступает. Джамал стоял слишком близко — стоило всего протянуть руку, и я смог бы ощутить тепло его кожи. Он вопрошающе смотрел на меня, я бестолково обкусывал губы. А потом случилось то, чего ожидать я никак не мог. Джамал сделал шаг так, что своей грудной клеткой я мог почувствовать, как бьется его сердце. Или мое? По сути — не важно. — Ведь это неправильно. — Но ты этого хочешь. — А ты? В ответ на вопрос его лицо выдало странную эмоцию, которую в любой другой ситуации следовало бы интерпретировать как «нет». Но вопреки всему Джамал подался вперед. Я по сей день храню в памяти наш недопоцелуй. Помню, как в нетерпении широко открылись мои глаза, как Джамал, хмурясь, прикрыл свои и передал воздух из своих легких в мои губы. Было заметно, что в душе его полнейшая сумятица, вызванная, очевидно, союзом двух чувств — желания и непринятия. Во мне же удивленный восторг победил любые другие эмоции и завладел мной целиком и полностью. У меня кружилась голова от того, что я перестал дышать, мне хотелось закричать и стать еще тише, рассмеяться и заплакать. Я не вынес этой сладкой пытки, если б Джамал не отпрянул от меня. — Надеюсь тебе стало легче. — Говоришь так, будто ты что-то сделал, чтобы мне стало легче… Не знаю, что именно в тот момент вывело меня из себя, но я помню, как сильно мне хотелось — о, боже — уколоть его. Я чувствовал, как слова ядом капали с моего языка. Впервые восхищение в моих глазах уступило место гневу. Впервые Джамал был похож на загнанного в угол зверька. «Словно агнец на заклание», — промелькнуло в моих мыслях. — Мне бы искренне этого хотелось, Богдан. Но лучшее, что я могу сделать сейчас — отвезти тебя домой. Садись в машину. Пожалуйста. Последние слова он уже шептал. Джамал действительно умолял меня, но в силу своей наивности я полагал, будто боль — моногамна. Исключительно моя спутница. Как же я мог так промахнуться? Случилось то, чего я боялся — уже по дороге домой Джамал принялся выстраивать невидимые стены, призванные оградить его от меня. Или меня от него — кто знает. Я не обнаружил в этих стенах ни дверей, ни окон — ничего, чем я мог бы воспользоваться, чтобы передать ему хоть пару слов, глядя в глаза. Джамал настойчиво прятал свой взгляд. Когда же машина остановилась у моих ворот, я наконец ощутил на себе дыхание конца. Холодное — оно лизало мочки моих ушей. Мне хотелось сделать что угодно, лишь бы наше прощание вышло максимально добрым или хотя бы приятельским. — Спасибо тебе. — За что благодарить меня, Богдан? — За твою открытость? Я и сам понимал, как абсурдно звучат мои слова по отношению к человеку, чьи глаза старательно избегают встречи с моими. Я хотел поблагодарить Джамала за поцелуй, ставший случайным откровением, но сделать это прямым текстом мне бы не позволили мои тогдашние представления о приличии. — О какой открытости речь, глупый… — Я не знаю, как правильно сказать. — Тогда и говорить ничего не стоит, иначе твой посыл будет понят неправильно. Просто ступай… ступай. И я ушел. А что, собственно, я должен был сделать? Что я МОГ сделать? Об этом я начал думать уже в своей постели. Я проектировал в уме все то, что могло бы случиться, но по каким-то причинам… увы. Например, я мог бы приготовить для него самый вкусный чай с лимоном и мятой и принести его в термосе, чтобы он согревал Джамала в холодную погоду. Я мог бы вложить в книгу, которую он сейчас читает, маленькую ромашку, чтобы та служила ему закладкой и напоминала о лете, соединившем наши души. Я мог бы гладить его волосы, пока он засыпает, а потом сторожить его сон, когда он заснет. Я жмурился в попытках представить все то, что было, и вспомнить все то, что могло произойти. Боли почти не было, и за это во многом спасибо Джамалу. Даже хлесткое «иди» он заменил снисходительным «ступай». А ведь все так и будет — я не шел за ним, а ступал всю жизнь. Мягко, как по травяному настилу, который был уложен его руками. Да, боли не было, но была пустота и толчки артерий. А еще тишина, которая плющила меня как молоток шляпку гвоздя, вгоняя вглубь чего-то беспросветного, а потому нескончаемого. Мне нужно было чем-то заполнить эту пропасть, да хотя бы своими мечтами о небольшом домике в тихой деревеньке, о собственном участке с капустой, картошкой и травами. Я посадили бы там, возможно, морковку, чтобы потом потушить все это безобразие и вынести его на передний двор, где стояло бы старенькое кресло. Оно могло быть самым недорогим, возможно, это кресло и вовсе досталось бы нам даром, и никто из нас двоих не догадывался бы, откуда оно у нас взялось. Мы бы сидели в нем по очереди, а может, и одновременно, и поедали картошку с тушеными овощами из глиняных тарелок. Но из мыслей меня выдернула мама, вошедшая в комнату. — Как ты? Я весь подобрался и на секунду подумал, что она знает о нас. Но откуда? — Нормально. — Нормально — это не ответ, милый. Глаза мои округлились. Мама всегда обладала какой-то необъяснимой проницательностью, и с ней я был вынужден тщательно подбирать слова, чтобы не проскользнуло ни одного неподходящего. Жестом я пригласил ее присесть рядом. — Я знаю, мамочка. Просто… все другие слова не подходят. «Хорошо», «отлично», «здорово» — это все не то. — И даже «сносно»? Я впервые за день рассмеялся. Пусть и грустно. — И даже «сносно». — Признак разбитого сердца, Бо. — Плохой признак. — Нет, вовсе нет. Разбитое сердце — это совсем не плохой признак, сынок. Это значит лишь одно. Что оно у тебя есть. А разбитое — заживет. Ты, конечно, и сам это знаешь. — Лучше бы мне знать другое, мама. Когда именно разбитое соберется снова. И невдомек мне было, что даже это — не главное, что мне следовало бы знать. Куда важнее было держать в уме, что на разбитом, но вновь собранном сердце останутся следы, которые на всю жизнь останутся напоминанием об ушедшей любви. Ушедшей ли? — Оно соберется, когда ты сам этого захочешь. — Едва ли я тебя понял, но все равно спасибо, — я коснулся маминой руки, — вот мне всегда было интересно, как у вас с отцом это получается. — Получается что? — Читать меня. Я просто решил полежать, а ты выдаешь мне такое. «У тебя разбито сердце». — О, малыш… мы ведь твои родители. Кому, если не нам, знать, как ты ведешь себя, когда тебе плохо. К тому же — ты не просто «решил полежать». Ты лежишь так, будто ждешь, что сейчас ветер сорвет крышу и унесет тебя отсюда. Мысленно я согласился с ней, и мы обменялись полуулыбками, как родственники у койки больного. Дурное сравнение. — Ну. А у тебя какие дела? И тогда мамино лицо сделалось совершенно нечитаемым, но никакие слова не были нужны, чтобы понять, что что-то не так. «Нужно поговорить». По одному голосу стало ясно — мама не собирается ходить кругами. Сейчас она сделает заявление, и жизнь моя пойдет зигзагом. Но я ошибся. Никаким зигзагом моя жизнь не пошла… … она рухнула, словно груда железных чашек.