Муджаддид

Когда вспоминаю то лето, я с трудом могу восстановить последовательность происходящих событий. Если говорить о времени после того дня (вскоре я прозвал его «день в траве»), то тут все смешалось в единую кашу. Вязкую, липкую. Дни не шли и даже не ползли — казалось, что они не двигались вовсе. Две недели (или около того) слились в один котел и варились, варились, варились. Вот и сам я был таким. Вареным. Родители постоянно советовали перестать сидеть дома, постоянно искали во мне какую-то тайную болезнь. «У тебя нездоровый вид, сынок. Тебе следует оторваться от книг и выйти погулять. Мы с твоим отцом на днях видели Таню, она спрашивала о тебе. Помнишь Таню? Дочь тети Люды. Помнишь?» «Плевать на Таню». Так мне хотелось ответить. «Конечно помню». Так я отвечал. О, а ведь я действительно помнил все… Волосы, глаза, округлые плечи и острые скулы. Свободную рубашку с подвернутыми рукавами, заправленную в шорты. Мои любимые шорты. Эти славные стоптанные эспадрильи. Да… чертовы эспадрильи! Я постоянно смотрел на свои, проходя мимо входной двери, где стояла наша обувь, и мое сердце замирало. Все эти мысли окончательно измотали меня. Я подставил сам себя, неустанно вызывая его образ в своей голове. «Тоже мне, нашел забаву». Злился. Злился оттого, что позволил чувствовать себя уязвимым, раздетым. А еще из-за того, что внезапно для самого себя перешел с Джамалом на «ты» тем днем в траве. Дурак. Этим я не оставил себе шанса забыть его. Я постоянно думал о том, как мне больно, тем самым причиняя себе еще большую боль. Загнать себя в угол — вот в чем я был ас. Но если верить классику — «кто злится на свою боль — тот непременно ее победит». Так я и жил — одними надеждами. К примеру, я надеялся, что праздничное светлое небо исцелит меня. Весь мой день заключался в чтении книг и поклонении солнцу, будто я был язычником. Я выжигал из себя холодную сырость, сидя на горячих ступенях своего дома и наблюдая за тем, в какие тона солнце раскрашивает наш фасад. Я любил свой дом. Его персиковые стены, темную шиферную крышу с причудливой водосточной трубой. Я любил эти темно-зеленые, почти черные рамы окон, выходящих на ворота, которые я тоже любил, но, к слову, далеко не всегда. Один их скрип, один только вид запузырившейся от жары краски раньше приводил меня в бешенство. До одного дня. Это случилось в конце июня, если быть точнее — двадцать пятого числа в обед — примерно в два часа. В это время я обычно бездельничал на веранде и наблюдал за тем, как мама развешивает во дворе постельное белье: наволочки, пододеяльники, простыни. Боже, знала бы она, о ком я мечтаю, лежа на этих простынях. Знала бы она, что я испытываю, когда мои дрожащие пальцы цепляются за край тонкого одеяла. Я надеялся, что она никогда об этом не узнает. Никогда не поймет, что смятые простыни хранят мой запах. Тот день выдался особенно жарким. Настолько, что посмотрев вдаль, можно было увидеть озерный мираж над дорогой. Я снял обувь, снял футболку, моя воля — снял бы с себя еще и кожу. Приходилось по нескольку раз на день ходить в душ, потому что жару я на дух не переносил. И вот — после купания я захватил со стола яблоко, нож и вышел во двор, где принялся чистить свой фрукт. — Богдан! — Вот черт! — нож вдруг соскочил и ударил по пальцу. Я вздрогнул из-за неожиданного оклика отца, и вряд ли он мог подумать, что его голос так напугает меня. Когда я увидел красную полоску на своем пальце, то принялся зачем-то на нее давить. Кровь пошла сильнее, и тогда я слизал ее. — Там кто-то пришел. Откроешь? А то нам сейчас ворота сломают, если будут так долбить… боже мой, а с пальцем-то что? Порезался? Ладно уж, сиди, калека. — Да все нормально, я открою. Отдыхай. Я передал яблоко с ножом отцу и побежал к воротам. С той стороны действительно стучали, но когда я услышал шум заведенной машины, то сбавил шаг. Почему-то я сразу догадался, кто может стоять за воротами, и эта мысль была такой же внезапной, как брошенная любимым человеком резкая фраза в лицо. Он подвозил меня домой, и он знает, где я живу… Я сразу же представил расстегнутый ворот его рубашки, его эспадрильи и солнцезащитные очки. Казалось, я мог даже почувствовать его аромат. Я видел его руку, которую он раз за разом заносит, чтобы ударить по двери. Слишком явственно, слишком реально. Это взволновало меня, ведь я должен был отрепетировать свою речь, то, как буду держать себя с ним. Открыть дверь я так и не решался, пока перед глазами не возникло его лицо. До этого я лишь представлял его образ, но увидев, как он хмурит брови оттого, что ему не открывают, я поспешил исправить положение. Глубокий вдох, щелчок и… Джамал. — Привет. Вот так легко. «Привет» без сведенных бровей, без руки на поясе. Он выглядел снова прекрасно, но в этот раз как-то до странного просто. Я впервые почувствовал в нем что-то близкое. В ответ лишь короткий кивок — изобразить нечто другое, более тактичное у меня элементарно не получилось. Джамал на это, словно понимающе, улыбнулся и вернул мне мой жест. Мне тут же захотелось прижаться к его губам в надежде, что и поцелуй он вернет обратно. Все та же рубашка, похожая одна на другую (разница была лишь в цвете) — интересно, хотя бы на одной из них когда-нибудь застегивались верхние пуговицы? Его вечное цунами в волосах, смеющийся взгляд. Все было мне уже знакомо, а потому я не мог понять, что же изменилось. — Готов поспорить, ты не ожидал меня увидеть. — Да, я… я как-то не ждал тебя. Снова возвращаться к пресловутому «Вы» не было смысла, ведь я уже пересек ту черту, что существует в отношениях между людьми. Пусть все идет своим чередом. К слову, я был горд собой и своим ответом, хоть он и оказался бесцеремонной ложью, пустым враньем. Я ждал тебя, Джамал. Тысячу раз ждал. — Значит, ты ждал кого-то другого? — Да… скоро должен придти мой друг. Мы должны будем пойти с ним в магазин. Вернее, в книжный магазин. А потом… — Ты сможешь с ним как-то связаться? — Что? — Я спросил, есть ли у тебя возможность связаться с другом, чтобы отменить вашу встречу, — терпением Джамал не отличался, но следом, будто вдогонку он добавил, — если, конечно, она не так важна, и у тебя есть желание. Я не мог поверить — Джамал… тушуется! И перед кем? Перед мальчишкой, который никогда не умел держать чужой молчаливый взгляд дольше пяти секунд. И тут я покраснел от мысли, что могу нравиться ему. А еще из-за того, что Джамал разглядывал меня. — А ты что-то хотел? — Хочу съездить в одно место и взять тебя с собой. — Куда? — Пойди оденься и возвращайся, тогда узнаешь. Буду ждать тебя в машине. Я поймал озорной взгляд, брошенный Джамалом, и без вопросов отправился одеваться. Дешевая уловка, но я купился на нее, да и пускай, ведь заряд бодрости или даже праздное ликование уже вовсю заполоняло мою грудь. Подумать только, душевный подъем, который я не испытывал целыми неделями, теперь родился из спонтанной фразы «Я буду ждать тебя». Оснований не доверять мне у моей матери не было, ведь я прибегал ко лжи в исключительных случаях. Но в этот раз я заметил в ее взгляде нечто схожее с сомнением. Вполне возможно, что я сам хотел думать, будто весь мир подозревает меня в чем-то. — Я иду гулять. — С кем? — С другом, — я пожал плечами и скрылся в комнате. Льняные светлые брюки, под которые я всегда носил розовую рубашку в узкую белую полоску, висели в шкафу. Неужели их время пришло? Одевшись наспех, я подошел к зеркалу, пригладил волосы. «Удивительно, до чего могут довести человека любовные муки». Синева под глазами, обтянутые кожей скулы — я стал непохож сам на себя, я стал собственной тенью. Но удивляло не это. Я нарек свое состояние любовными муками, дал ему разрушительное имя, и именно в этот момент я потерял свою обособленность. Однако эта данность не смущала меня, ведь, если можно было так сказать, я осознал свою сущность — стоило лишь посмотреть в зеркало. Что я видел в нем? Девятнадцатилетнего юношу, чью жизнь теперь можно было сложить из шести букв. Джамал… Я видел человека, еще способного улыбнуться июньскому ветру. Я видел молодость, а Джамал способствовал этому. Рядом с ним я ощущал себя мальчишкой, заглядывающим в рот, когда ему рассказывают о далеких странах, поэтах или, как это было в машине — о религии. — … уверен, именно это ждет нас после смерти. — Ты не прав. Будет то же, что и до нашего рождения. Ничего. — Ничего? Такого просто быть не может. — С чего ты взял? — С чего ты взял… Мир настолько сложно устроен, что он просто не вписывается в рамки эволюции. Есть над всем этим покровитель. Мудрый. Гораздо мудрее всех нас. — Но не мудрее меня. Джамал оторвался от дороги и посмотрел на мое лицо. Тогда, не удержавшись, я прыснул, и мы оба расхохотались. Все напряжение, скопившееся в нас буквально за пятнадцать минут езды, ушло. Сквозь смех я спросил: — Значит, ты верующий? Джамал прокашлялся. Я услышал, как у него отошла мокрота. — Я мусульманин. — Да иди ты? — Но неправильный. — Как это? — Я не живу так, как следовало бы жить мусульманину. Чего уж там — даже неверующий человек признал бы мою жизнь… нехорошей. Но я еще отвечу за это, а пока мне остается успокаивать себя тем, что я открыт для этого мира. Тогда я не понял его посыл. Да и уточнить не было храбрости, но интуитивно я почувствовал многогранность сказанного. Джамал был не тем человеком, кто может говорить иначе, без таинственных знаков. Я также не понял, что сам он желал, чтобы я эти знаки отыскал. Жаль. Мне бы не пришлось терзать свое сердце, не пришлось бы изображать удивление, когда Джамал вновь привез меня на то самое место, где росла ива. — Зачем мы здесь? — Вылезай. В прошлый раз я не показал тебе что-то. — Что? — Ну, так идем же, сам все увидишь. Все, что я видел — это его лицо. Я волновался. Волнение стягивало мои внутренности еще в машине, когда я догадался, куда Джамал меня везет. Теперь же оно только усилилось, и мне хотелось прекратить нашу прогулку. Представив же, что она все-таки подойдет к концу, я разволновался окончательно, и мое лицо исказилось словно из-за спазма. — Тебе не хочется? — Нет, все в порядке. — Просто у тебя такой вид… ладно, не важно. Идем. Джамал постоянно поторапливал меня, но я заметил, что сам он не спешил. Его шаг был ровным, мягким, а сам Джамал смотрел по сторонам, и мне никак не удавалось понять, что именно он хотел показать мне. Я подумал, что и мне не следует спешить. «Возможно, этим вечером Джамал отвезет меня домой, как после того дня в траве, и мы увидимся через недели. Или же такое не повторится совсем… Лови момент, Богдан». Чтобы хоть как-то унять свою агонию, я хотел посчитать шаги от машины до того места, где мы остановимся. Десять, двенадцать, одиннадцать. Боже… Мы подошли к дереву и остановились. Я сел в траву буквально в шаге от Джамала. — Это мое дерево. Я обнаружил его случайно, когда перебрался с Кавказа. Пятнадцать лет прошло, ты только подумай… пятнадцать лет. Тебе сейчас… девятнадцать, верно? Я был польщен. Он запомнил мой возраст, и это ласкало мое эго. — Верно. — Тебе было всего четыре, а я уже сочинял стихи под этими ветвями. — Ты писал стихи? — Да… так, рифмовал. Попросить прочитать его я не мог. Это было бы слишком заносчиво. Я надеялся, что Джамал догадается сам. — В твоем взгляде застыла немая просьба, парень. Я понимаю, хорошо… кхм. «Умой дождем с листвы кровь с рук моих, смахни ветвями слезы с темных глаз. Как мать рукой — укрой в своей тени, пока во сне мне видится Кавказ». Я сочинил это в тринадцать лет. — В тринадцать лет? В тринадцать лет ты умывал кровь с рук? О чем ты? — Ни о чем, — голос Джамала прозвучал резче, чем он сам желал, — я и не помню даже, что было в моей голове, когда я писал это. Юношеская манера все преувеличивать, мечты о погонях и сражениях. Кровавые схватки… не бери в голову. Вот. Смотри. Я не мог сосредоточиться на чем-то другом после таких стихов, Джамал провел рукой по сухому стволу ивы, словно привлекая этим мое внимание. — Что тут? — Видишь? Здесь высечено мое имя. Джамал, что значит «красивый». Мама назвала меня так в надежде родить прекрасного сына. Думаю, я стал ее первым серьезным разочарованием, — Джамал засмеялся. Я подвергся его чарам и тоже улыбнулся. Я ловил каждое его слово. — Но также это имя имеет другое значение. Раб Аллаха. Подходит больше, не находишь? А здесь — имя моего старого друга. Он улетел жить в другую страну. — Спа… — Спартак. Да, имя почти стерлось. Мы давно не общались с ним. — Это грустно. Думаю, тебе стоит с ним связаться… А здесь? — Имя брата. Асан. Тоже «красивый». Мама, должно быть, ценила красоту во всем. Это дерево имеет много имен, как видишь. Я хочу, чтобы сегодня оно обрело еще одно. Его признание разрушило все мои попытки держать себя в руках. Я моментально обмяк и снова напрягся всем телом. Мышцы спины сковала необъяснимая паника, и я не заметил, как вцепился пальцами в траву. Мне полагалось взвесить его заявление, но вместо этого я выпалил: — Я не могу. — Нет! Оставь это для кого-то еще, но не для меня. Мне казалось, ты честный парень. Я не понимал, к чему он клонит. — Я… — Ты лукавишь, таишь. Мне это не нужно. Я хочу видеть твое имя, возвращаясь сюда. Или ты безымянный мальчик? Он насмехался надо мной. — Что ж… — Вот, — Джамал достал из кармана небольшую отвертку. Он готовился к этому. Он знал с самого начала, что все будет именно так. Он сам все решил. Это сводило с ума. Я вел отверткой по дереву, и буквы у меня получались большими и неровными. Б О Г. Рука устала, кора не поддавалась. д а н. Последние буквы вышли особо корявыми и куда меньше на фоне первых трех. Джамал внимательно следил за этим издевательством, я чувствовал его тяжелое дыхание за своей спиной, и когда я закончил и обернулся, то увидел, что его лицо было столь строгим, будто за невинную погрешность он собирался дать мне подзатыльник. Я снова перечитал выцарапанные буквы одну за другой, проверил на наличие ошибок и вернул отвертку. Наши пальцы коснулись всего на секунду. Наверно, в голове Джамала тогда пронеслась мысль, что терять нечего, иначе он бы не накрыл мои ладони своими. Джамал положил отвертку в траву, свободной рукой он держал две мои. Я оказался в подвешенном состоянии. Сейчас понимаю, что руки занимали особое место в наших отношениях. Так же, как и эспадрильи, солнцезащитные очки, его парфюм, свободные рубашки и шорты. Затем он заключил мои руки в объятия своих рук. Руки, руки, руки, всюду руки. Их было так много, намного больше четырех. Чтобы смягчить остроту момента, Джамал принялся их легонько трясти, как при рукопожатии. «Спасибо, Богдан». Спасибо. Так мы просидели до первых звезд на небе. В основном молчали. Лишь изредка перекидывались скупыми фразочками и полувздохами. Когда же день почти полностью догорел, я признался, что никакой встречи с другом у меня не намечалось. «Я знаю», — ответил Джамал, посмотрел на меня и улыбнулся.