Солнце

Любовь отдает свинцом и от нее всегда кто-то будет страдать. Будь то партнер, ребенок или другие люди, которые оказались одни из-за этого чувства, возникшего у двух людей. Отрезав блинчик, он смотрит на маму, ругающую папу за то, что тот снова затопил из ванную комнату, словно не душ принимал, а в бассейне там купался. Она, в конце концов, громко смеется, пару раз кидает в него полотенце, которое они перекидывают, будто играя. Возможно, из-за их счастья некоторое время Карма был несчастен, когда они уезжали только вдвоем, а он оставался один. Мама встает на носочки, укутывая мокрые волосы отца в полотенце, закрывая ему глаза, а тот лишь слепо машет руками, будто и правда не знает где она. Парень немного отвык от этого, привык жить сам, но обижается ли он на них? Да нет, Карма не может обижаться от них, ведь он тоже является причиной, по которой у их любви к нему есть вкус слез и пустоты. В детстве Акабанэ был таким маленьким противным идиотом, позволяющим себе выливать тонны дерьма на них. Это было так неправильно, мама так пыталась сдерживать слезы, а отец всегда пытался держать улыбку только для него. Они, наверное, действительно много пережили, но даже немного не говорят ему об этом, как и не говорили никогда. Карма никогда не мог подумать, что его отец не просто шумный придурок, а действительно мужчина, готовый не просто умереть, а убить за свою семью. А еще он не мог даже представить, что мама может быть настолько смелой в ситуациях, где, возможно, даже сам Акабанэ-младший растерялся бы. Ему казалось, они постоянно сбегают проблем, но оказалось, что они наоборот справлялись с ними настолько хорошо, что сын даже не подозревал о наличии проблем вообще. В детстве Карма очень хотел брата или сестру, чтобы, если не оставить этим родителей подольше дома, то хотя бы иметь рядом кого-то, кто будет с ним постоянно. Никто не рассказывал ему о том, как тяжело мама рожала его, как постоянно обнимала живот в даже наименее небезопасной ситуации, предпочитая умереть самой, но спасти его, как пыталась сохранить молоко после родов. Ей было тяжело забеременеть, тяжело выносить ребенка, тяжело сохранить его в себе, родить и восстановиться после родов. Они не злились на него, когда Акабанэ-младший учился жить, а он злился на то, что они не умеют делать все идеально. Карма был долгожданным и искренне любимым ребенком, забравшим у матери много здоровья, но никто не винил его в этом. Грубо говоря, после него мама никак уже не могла забеременеть еще раз, ведь ее тело просто не вынесло бы такого стресса еще раз, в результате чего умер бы либо плод, либо, что более вероятно, она сама. *** Почему у его одноклассников есть младшие братья или сестры, а у него такого нет? Он же лучше их, родители всегда говорили, что он лучше всех. Так почему им тогда так трудно подарить ему не новую машинку, а брата? На улице тепло, он пинает подаренную машинку прямо перед ними, улетая туда. Правильно, пусть им будет стыдно, пусть увидят как он обижен. Хорошо им, наверное, отдыхать на островах, когда Карма здесь сам, да? — Карма, ну что случилось? — мама не оставляет его, пытаясь догнать. Мама плохо бегает. Из-за нее Карма и проиграл забег на день матери, ведь она никак не могла угнаться за мамами других одноклассников. Она так выбирала спортивный костюм, будто вообще умеет по-настоящему заниматься спортом, а не крутиться и потягиваться утрами. Карма хмурит брови, капризно отталкивая ее от себя, но мама просто приседает немного дальше. Она смотрит на него, как на маленького и глупого. И что, что он едва отошел от рубежа семи лет? Ты глупая и папа глупый, вы оба глупые. — Я сказал, что хочу брата или сестру, как у моих одноклассников. Мне не нужны ваши игрушки, я уже взрослый, — Акабанэ почти плачет, а женщина, видя это, только аккуратно поднимает руки, желая утешить сына. Он уже в какой раз отталкивает ее руки, пиная землю ногой. — Ты так часто красишься, как клоун, но все равно недостаточно красивая, чтобы родить мне брата! Карме хочется, чтобы она послушалась его и родила ему братика, как родили родители его одноклассников. Он уже столько раз просит, а вы просто отнекиваетесь, но Карма же не шутит! Разве он не ваш любимый ребенок, как вы говорите? Так почему ты не слушаешься его? Он хочет брата, так что сделайте ему брата! — Я пока что не могу подарить тебе братика, милый. Мы с папой думаем об этом, я тебе клянусь, но пока что мы не можем этого сделать, — она протягивает ему подаренную небольшую машинку, которые мальчик коллекционирует. Карма сопит носом, а слезы выходят на глаза. Он топает ногой, требуя своего, пусть и берет машинку. Ты противная, противная, противная! Ты лгунья, мама! Ты плохая мама! — Ты гадкая, — Карма размахивается и бросается в нее машинкой, попадая в лицо. — Я тебя ненавижу, ты самая некрасивая и лживая мама из всех! Я тебя ненавижу! Он бьет ногой землю, ждет реакции, но реакции нет. Машинка оставляет на лице Момо небольшой красноватый след, который она трогает кончиками пальцев. — Ты хуже всех мам в мире! Ты что, не можешь просто нормально родить мне младшего брата? — Карма кричит на нее, но когда его глаза наконец-то замирают на ней, то мальчик испуганно затихает. Момо чувствует, будто внутри у нее трескается стекло, разбиваясь под ударами слов своего сына. Момо, наверное, правда, очень некрасивая, если он так говорит. Момо, наверное, такая уродливая. Она все время худела, но в каждом зеркале видела себя все шире. Ее бедра слишком большие, ее щеки ужасны, у нее просто ужасное лицо. У нее отвратительный живот, нормально не проходящий после родов, она бы изрезала его себе так, чтобы никогда больше не видеть, но обещала всем и завязала с этим еще до твоего рождения, дабы ты видел только улыбчивую маму. Былые эмоции пульсируют внутри, болит не отпечаток машинки, а что-то, что болело, когда она не понимала почему других любят, а ее нет. Она такая уродина, такая дрянь, да? Прости, прости, прости, Момо так пыталась подарить тебе все счастье, на которое была способна. — Мне… жаль? — Момо чувствует, что капли из глаз падают все больше. Ей правда жаль, Карма. Она такая плохая мама, да? Прости, она так старалась, но не вышло, да? Она не может забеременеть еще раз, пусть и проходила обследование, но она так старалась быть хорошей мамой. Прости, Момо такая глупая. Мальчик испуганно смотрит на то, как мама плачет. Раньше мама никогда не плакала и всегда говорила, что ей не больно. Говорила, она сильнее всего, но сейчас ее лицо бледнеет, пухлые глубы невольно выгибаются вниз, а из черных глаза падают крупные капли, как дождь, стекающий по стеклу, на который Карма всегда любил смотреть, когда засыпает. Руки мамы дрожат, когда она пытается быстро вытереть это все, но лишь трет лицо до покраснения. Кожа на месте удара краснеет сильнее. Его мама оказалась вовсе не глупая и самовлюбленная, а просто очень хрупкая и маленькая. Его мама плачет, ведь Карма сделал ей очень-очень больно. *** Он прочитал о всем в медкарте мамы еще в десять или одиннадцать, когда увидел ее на экране ноутбука, а родители, наверное, все еще не знают об этом. Ему было интересно как она родила его, но вместо ясного ответа Акабанэ-младший нашел полную историю жизни не только Акабанэ Момо, но и Ясукине Момо. Теряясь между странными диагнозами, начинающимися еще с подростковых лет мамы, проходя неясные слова вроде «несуицидальное самоповреждение», «расстройство пищевого поведения» с подчеркнутым словосочетанием «нервная булимия» и «подозрение на анорексию», Карма переводил их в интернете на ясный для себя язык, чувствуя холодный пот на коже. А потом, когда он дошел и до «подозрение на женское бесплодие непонятной природы», после которого были десятки записей о лечении и различных анализах, мальчик впервые в жизни осознал, что, если бы не их любовь со вкусом свинца, он бы никогда не существовал. Если бы они не боролись за его жизнь, Карма бы никогда не попробовал бы мамины блинчики, не выиграл бы с папой свою детскую любимую игрушку в автомате на каком-то сомнительном фестивале, не катался бы на его шее и не обнимал бы мамины ноги, показывая язык прохожим, зная, что никто не навредит ему. Карма никогда не расскажет им, что он о всем знает, дабы не возвращать их в то время. Он знает почему родители мамы все еще холодны по отношению к ним троим, почему он никогда не слышал о настоящих родителях папы и почему гитара, сопровождающая его на фотографиях из юности, лежит в пыли где-то в подвале. Карма был и будет их единственным ребенком, о чем они, наверное, знали еще когда его зачали. Их единственным желанием было только то, чтобы она все же сумела выносить его, судя по количеству вызовов скорой и походов в поликлиники Токио. Мама и папа не имели хороших родителей, но старались для того, чтобы Карма прожил детство, в котором нет на что жаловаться. У папы были амбиции, он хотел жить другой жизнью, но в конце концов никто, включая Карму, не знал о его голосе и умении играть. Карма не знает сумел ли бы он поступить так же, отказавшись от мечты лишь ради шанса быть рядом с девушкой, которую любишь, всю жизнь терпя упреки от ее родителей. И, наверное, это действительно любовь — когда даже раненным заботишься о человеке, которого любишь. Карма все-таки доедает блинчик, хмыкает. Быть родителями сложно, но они любили и любят его, пусть и не всегда получается сделать все идеально. Он усмехается, откидывается на спинку стула и водит кусочком блинчика по клубничному джему. В Японии не принято во взрослом возрасте называть родителей «папа» и «мама», предпочитая сухие и уважительные «мать» и «отец», но это не для него. Его родители не идеальные, но они тоже впервые живут эту жизнь, как и он. — Ох ты Боже мой, еще усни, как в детстве, — Акабанэ-старший проходит мимо, не снимая полотенце с головы, хлопая сына по голове. — Момо, можно я приготовлю себе что-то сам? — Нет, — отвечает вместо своей матери Карма, пока та не слышит, за что в секунду получает мокрое полотенце, сброшенное прямо на лицо, даже не успевая увильнуть. — Оригинально. Я глубоко восхищен, папа. — Боже, из вас всех мою еду любит только Ши, — с насмешкой закатывает глаза Нао, но все же падает на стул во главе стола. — Она не любит твои извращения, ей просто не хочется тебя обижать, — в ответ Карма закатывает глаза точно так, как это делает его отец, отчего мужчина не сдерживает смех. Парень только выдыхает. Какой же ты странный, папа. Насколько же сильно ты их любишь, что из жесткого главнокомандующего превращаешься в школьника, стоит тебе только начать говорить с ним или мамой? — Да ладно тебе, ты просто завидуешь, что меня Ши любит больше, чем тебя, — насмешливо хмыкает Нао, ловко подтягивая к себе тарелку Кармы и его же вилкой поглощая завтрак сына. Парень хмурится, тянется за своей тарелкой, но получает щелбан в нос, морща нос и цокая языком. — Ну что? — Что? — Акабанэ-младший трет нос, недовольно смотря на отца, чье лицо, в отличии от его собственного лица, искренне довольно. Нао улыбается, лукаво выгибая глаза. — Это я тебя спрашиваю, — мужчина приглаживает волосы, неудобно спадающие на глаза и пускающие редкие капли на его лицо. — О чем ты так усердно думаешь, что мучаешь эти бедные блинчики уже почти час? — Как ты понял, что любишь маму? — Нао на секунду замирает после этого вопроса, но только понимающе усмехается. А, вот как. Получается, ты действительно серьезен по отношению к ней? — Я увидел ее. Я до этого таких еще не видел, а мне было с чем сравнивать. Твоя мама была не такой, как все другие. Было в ней что-то такое особенное. Она была прекраснее любого сна, я просто обязан был жениться на ней. Я должен был хоть в лепешку расшибиться, а таки завоевать ее. Ты знаешь, она такой милой была. Она тогда еще всегда носила два хвостика по сторонам, — Нао разводит руками, показывая пышность прически своей жены, когда та еще была школьницей. — Одного взгляда на нее мне было достаточно для того, чтобы я понял, что хочу видеть эту девушку своей женой. Я буквально знал, что добьюсь ее любыми способами. — Сладко звучит, — в целом, парень не услышал ничего нового. Но разве это не слишком сказочно? Когда Акабанэ-младший встретил Гакуши впервые, то он не почувствовал внутри ничего, кроме пренебрежения девушкой и желания насмехаться над ней. Не то, чтобы Асано сделала ему что-то, но ее фамилия уже выдавала внутренний мир, как ему тогда казалось. После пренебрежение сменилось раздражением, а после и гневом. Нет, Гакуши не казалась ему невероятной — в глазах Кармы эта девушка была всего лишь чем-то настолько ничтожным, мешающим, откровенно неправильным. Она казалась трусливой и ненадежной даже больше, чем кто-либо другой. Это не было сказкой. — А я так не думала, — Момо выныривает из дверного приема, опираясь на спинку стула мужа, смотря на Карму. — Так что сладко не было. Если бы я не знала Гакухо, как неплохого парня, то никогда бы не согласилась на повторную встречу с твоим отцом. — Нет, признайся, ты смутилась, — Нао закатывает глаза, мол, это не так и важно, ведь мы теперь все равно женаты. Момо выдыхает. Ну кто еще бы сделал так, как ты? Ты просто был сумасшедшим. Ты всегда был сумасшедшим, ты и сейчас такой же. Нет, ты, наверное, единственный во всем мире, кто действительно познал любовь с первого взгляда. — Я к тому, что такое бывает редко. То, что при первой встрече сердце не упало вниз и не взлетело в небеса, к сожалению или к счастью, не значит, что перед тобой человек, который не есть твоей судьбой, ровно как и наоборот. Люди разные, так что и любовь они познавать одинаково не могут, — выдыхает женщина, ставя свою голову на голову Нао и обнимая его. — И любовь у всех разная. Иногда люди не могут быть вместе даже любя друг друга. — Гакухо очень любил Юко, — кивает отец, все же соглашаясь. Тебе же интересно, да, Карма? Ты же не спрашиваешь это просто так. Ты серьезен по отношению к Гакуши. Гакухо может сколько угодно нарекать на тебя, но именно Нао твой папа, хоть и не является лучшим педагогом страны. Ты серьезен по отношению к дочери Асано. — Это мама двойняшек. Но ни она, ни он не влюбились с первого взгляда. — Она была довольно красивой, судя по фото. Если она была еще и успешной, то зачем ей нужен был председатель? Как билет на тонущий корабль, — Карма выгибает брови и слегка кривит губы. Он не рассказывал родителям обо всем, что узнал от Гакуши, но понимает, что это самая малейшая часть. Гакухо втаптывал Гакуши в землю каждый раз, пользуясь тем, что она не такая жесткая как Гакушу, что она человечнее и пытается простить все. Ему не интересна ни судьба председателя, ни еще что, ведь их связывает только Гакуши, а к Гакуши ее отец постоянно относился отвратительно. Он не заслуживает никакой любви. — Гакухо не тонущий корабль, — ревностно бросается защищать его Нао, но, прокашливаясь, говорит несколько спокойнее. — И никогда таким не был. Ты просто знаешь его только в качестве председателя, а я знаю его своим лучшим другом. — Который в конце концов обвинил и облил вас дерьмом за то, что пропала Асэми, после чего забыл о вас на долгие пятнадцать лет, — Карма заканчивает предложение за отца. Он понимает, что Асэми для всех была важной, но такое отношение Асано-старшего ко всем просто не понять. У него все вокруг плохие, все виноваты, все недостаточно хороши, а вот сам Гакухо всегда прав, всегда идеален — лучше не бывает. — Это дела минувших дней. Мы тоже забыли о нем на пятнадцать лет. Мы даже не пришли, когда Юко умерла, — а вот этого Нао явно не может себе простить. Так не должно было быть. — Вот что творить гордость, Карма. Может, мы с Гакухо и поссорились, но он никогда не бросал твою мать в беде, когда меня не было рядом. Если бы меня вдруг не стало, поверь мне, единственным, кто бы правда позаботился о вас был бы именно Гакухо. Когда меня поймали, именно он приехал и решал эту проблему, если ты не забыл. Жизнь не черно-белая, ты сам это знаешь. Иногда такое случается, но нельзя видеть лишь плохое. Это и есть любовь. Карма отмахивается. Да, тяжело ответить что-то про это, но Гакухо будто тот человек, которому нравится, когда все его вроде как близкие люди живут хорошо подальше от него, при этом не чувствуя к нему ничего хорошего. Он будто специально отделяет от себя других, выстраивая стену. — Да, Юко тоже любила его, — но Момо не уверена в том, правда ли она любила его здоровой любовью. Точнее, не любила ли она лишь его одного во всем этом мире. — Очень, я бы сказала. Момо никому не рассказывает о своих мыслях. Она знает достаточно, но поднимать эту тему сейчас не нужно. Они все были поверхностными по отношению к любви Юко, но Момо все видела. Иногда, когда люди любят слишком сильно, случаются большие беды, как и в случае семьи Асано. Юко не была такой, какой казалась обществу вокруг. Она была не просто приятной образованной красавицей с теплой улыбкой, но и активисткой, которая всегда занята чем-то. Юко хваталась буквально за что угодно, в ней тонули парни и девушки, а Момо никогда не могла понять откуда у нее столько сил на это все. Нет, конечно, Нао и Гакухо тоже активные, но даже они не могли так, ведь если распыляться на все и всех, то в конце концов ты будешь уже не в ресурсе делать хоть что-либо. Вскоре Момо также узнала, что такая идеальная Юко часто меняла любовников, которыми были не только парни, но и девушки. При этом стабильных отношений Юко особо и не имела. Почему так? Как так? Не то, чтобы ее прошлое слишком волновало Момо, но почему-то какие-то мелочи, вроде этих, выбивались из общего образа этой девушки. Момо видела в Юко то неуловимое, что не замечали или все еще не сумели заметить другие. Она видела те пустые взгляды, которые иногда мелькали у Юко, замечала откровенное равнодушие в рассказах. Юко рассказывала о своих связях и прошлых отношениях так, будто говорит о чем-то до ужаса обыденном и неважном, будто и не воспринимала тех ребят за живых людей. Не было любви в рассказах о животных, о хобби, даже о родителях. Юко было плевать на цветы, на погоду, на одежду. Она пыталась вызывать у себя реакцию, чтобы жизнь не была серой, пыталась быть лучшей из лучших, надеясь, что, доведя свое умение до идеала, почувствует что-то. Какое-то время Момо не понимала то, как Юко могла так активно хвататься за любое новое дело или человека, высасывая оттуда максимум, а потом даже не вспоминать. У нее словно была маникальная потребность выжать все, но после Ямада даже не вспоминала о своем, так сказать, хобби. Осознание пришло к Момо резко. Правда была в том, что Юко не чувствовала истинной любви к чему-то. Родители позволяли ей многое, зная, что дочь может прожить не так уж много из-за слабого сердца. Это была гиперопека, которую еще стоит поискать, ведь Юко была слабым поздним ребенком, выглядящим, словно ангел, сошедший с небес. Ямада действительно имела внешность ангела, но люди забывают, что канонические ангелы чувствуют лишь ответственность, а на любовь никак уж не способны. Это высшие существа, не знающие земных чувств. Что бы Юко ни захотела, ей приносили это. Если все проблемы со здоровьем Момо нажила себе сама, то Юко уже родилась такой. И все же, все знали, что Юко хотела быть балериной. Она хотела быть примой, она обожала балет, но знала, что никогда не сможет крутить пируэты на сцене, даже имея идеальное тело и внешность для того, чтобы блистать. Девушка меняла пассий и хобби из-за того, что, в конце концов, получая от них все, понимала, что это не дает ей эмоций. Гакухо стал для нее тем, кто в прямом смысле сумел дать ей эмоции, а значит, он стал новой мечтой и целью жизни. Гакухо был ее балетом, оказавшись настолько же опасным для сердца Юко. Если не было бы Гакухо, не стало бы и Юко, ведь для нее жизнь без него действительно была такой же смертью. Из-за этого Ямада и вцепилась в него, ведь Гакухо был даже лучше балета. Может, из-за этого тетушка Асэми сначала и относилась к ней не так хорошо, как к Момо. Нет, она вообще не хотела принимать Юко, только увидев ее. Это было не похоже на тетушку Асэми. Солнце не светило Ямаде так ярко, а ветер не был таким приятным, если рядом не было Гакухо. Тетушка Асэми была очень понимающей. Конечно, она могла выписать выговор сыновьям за их поведение, но это был просто ответственный подход к воспитательному процессу. Когда Гакухо встречался с Кимико, ее все устраивало. Она вообще не из тех, кто бы так врывался в жизнь своих детей, но тут каждый раз волновалась о выборе Гакухо настолько, что Момо и Нао уже действительно сидели по две стороны и переубеждали ее, когда Асано-младший доказывал невероятность своей невесты. Получается, тетушка Асэми тоже все понимала, но они все по глупости убедили ее, что все будет хорошо. — Сначала ее раздражало то, насколько же идеальным был Гакухо. Знаешь, они были скорее соперниками, чем друзьями. У Гакухо был чисто спортивный интерес, а вот уже после этого они сумели полюбить друг друга, — Нао продолжает рассказывать об этом, не замечая медлительности жены. — Он украл ее у родителей. У близнецов нет бабушки и, как сам понимаешь, деда со стороны Гакухо, но родители Юко, насколько я подозреваю, живы-здоровы. Просто им искренне плевать на близнецов, ведь им нужна была их удобная дочь, а не они. — Кимико говорила, их тоже не было на похоронах, — Момо кивает ему, а Карма уже в какой раз осознает, что ему повезло с родителями. И все же, Кимико довольно странный источник информации. Столько лет она ни разу не упоминала ни о том, что у Гакухо есть дочь, ни о том, что Юко умерла, ведь считала, что Момо это попросту неинтересно. Но как же сильно Асано пресекал любые слухи о своей семье, что ни разу Момо не слышала этого при том, что, в отличии от Нао, Гакухо очень даже публичный человек? Конечно, они не читают новости, но, получается, Юко для всех была настолько незначительной, что ее смерть, в отличии от разорвавшего прессу убийства Сатори, не заинтересовала даже ужасных сплетников. Верно. Ведь всю свою супружескую жизнь Юко сидела дома, как этого и желал Гакухо. — Просто знай, что когда ты предпочтешь человека своим принципам или мечтам, ты уже будешь по голову в этих сетях. И, поверь мне, этого человека ты не забудешь уже никогда и не сможешь никем заменить, — в этот раз папа говорит полностью серьезно, улыбаясь уголком губ. Карма идет вперед, не отвлекаясь. Он заходит в комнату, садясь в кресло и выдыхая. Парень невольно прижимает руку к сердцу, раздумывая. Мозг сам раздумывает об этом всем, пока глаза ползают по комнате, но, честно говоря, похоже, здесь нет о чем думать. Здесь правда нет о чем думать. Ему тянет в душе, думая о Гакуши. Гакуши — девушка с аметистовыми глазами — она будто всегда рядом, будто никогда уже не будет Кармы без нее. Она дала ему ту постоянность, которой он хотел. Акабанэ уже нарушил свои принципы ради нее, уже вместо беспрекословного главенства выбрал партнерство. Он уже отпустил ее из своих цепей, уже воспринимает за равную себе, за близкую, за часть своей жизни. Он не стремится залезть ей в душу, чтобы достать оттуда что-то, что можно будет использовать против нее. Карма не ищет в ней выгоды, он просто живет, то ли дело сталкиваясь с Асано во всем. Карма хочет ее защищать, Карма готов пойти на жертвы ради нее. Карма готов убить за нее, готов закрыть ее в комнате под замок, чтобы защитить. Он готов сделать так, чтобы она его возненавидела, если это означает ее жизнь. Карма готов лишится всей выгоды, готов лишится этой надежности, если так будет лучше. Карма всю жизнь был эгоистом, но сколько можно врать себе? Сколько можно искать оправдание? Сколько можно не принимать этого? Карме не ясно это чувство, но, скорее всего, это вовсе не дружба. Если бы нужно было лишится ее, он был бы несчастлив, будто от него оторвали что-то. Он не может отдать ее кому-то. Он воспринимает ее за должное, но она не должное. Инцидент с Богом Смерти показал Карме то, что он чувствует. Он не знает любовь ли это, но с ней парень чувствует себя спокойно. Карма просто доверяет ей полностью — вот в чем суть. Он не знает какая бывает любовь у других, но всегда думал, что его любовь состоит в желании приковать человека к себе цепями, заполнить собой разум и подчинить себе. Но Карма никогда не прикует Гакуши, как бы ни хотелось, ведь нет ничего ужаснее, чем видеть ее отстраненной и сухой. Возможно, это не любовь, но если доверять, так только Гакуши. Если делать что-то просто и безвозмездно, то только ей. Ей не нужно его менять, но она это делает и без умысла. Она не играет им, но он сделает для нее многое. И это не то, что ему сейчас нужно, но Карма абсолютно точно имеет к ней чувства. И Карма готов разбить себя на куски, если сделает ей больно. Он сам посадил себя на цепь, которая сейчас в руках у Асано, но та и не думает дергать эту цепь. Ей попросту не нужна эта цепь, она ненавидит цепи. И все это время Акабанэ всерьез думал, будто он полностью свободен. Даже если вдруг решится, то все равно не сможет сковать ее, ведь Гакуши просто отличный шпион. Настолько хороший, что Карма даже не заметил того, как полюбил чувствовать ее тело. Нет, дело вовсе не в теле, а в тепле. Гакуши у него особенная. Он посмеивается, закрывая лицо рукой. Это какой-то сюр. Он и Асано? Это просто смешно. Но, представив ее с Сакакибарой, Карма хочет снова разбить ему нос, как в детстве, а лучше сразу переломать все кости в теле, растягивая это, чтобы тот понял какого оставлять Карму без того, что ему нужно. Это определено точно ненормально. Это не то, о чем бы он думал, если бы на месте Асано была Рио или Окуда, да хоть кто-угодно из других знакомых. Рен ему не соперник, он никогда не был готов соперничать с Кармой, но постоянное упоминание его имени устами Гакуши злит Акабанэ. И, чего скрывать, Асано Гакуши действительно невероятна и особенна. И Карма никогда не имел предпочтений, но она разрывает все каноны. Ее не нужно использовать, чтобы быть просто счастливым, чтобы быть спокойным и чувствовать себя в безопасности. Карма знает, что красивее глаз он уже действительно не увидит. Акабанэ так не нравится это неконтролируемое чувство, явно обострившееся после ситуации с Богом Смерти, но ему стоит признать, что вряд ли он когда-то забудет Гакуши, ведь его любовь — это сама Гакуши. Вся полностью, все в ней и есть любовью, не имея в себе ни намека на вкус свинца. *** Как же паршиво чувствовать себя дерьмом, но Гакухо не собирается жалеть себя. Это не самый плохой вариант, пусть и не то, на что он рассчитывал. Он думал, ненависть и обида сделают его детей самыми сильными, ломал их до этого состояния несколько лет, но Гакуши оказалась попросту не способной на такие тяжелые чувства. Гакуши оказалась настолько свободолюбивой, что, сломавшись, потеряла обиду, так и не обретя ненависть к своему отцу. Ей не захотелось исправить его, не захотелось подчинить себе, это не стало стимулом ее роста, в отличии от Гакушу. Гакухо просчитался, очень сильно просчитался. Это оказалось намного больнее, чем можно было себе представить. Его лицо не выражает никаких эмоций, но мужчина ломает ручку, даже не услышав хруст, осознавая это только тогда, когда чувствует выпирающие части корпуса. Отъехав на кресле, Асано выбрасывает сломанную ручку, выдыхая и оставляя в покое документы на подпись. Гакухо больше не имеет власти над Гакуши — это прискорбный, но точный факт. Его дочь больше не дрожит перед ним, не замирает, ведь ей просто все равно. Гакухо даже не умер в ее глазах, а просто растворился в воздухе. Он закрывает глаза рукой, обдумывая это. Она всегда была более эмпатичной, нежной и наивной, чем Гакушу. Гакушу все время пытается что-то доказать отцу, показать его неправоту, переиграть. Гакушу не все равно: он злится, бушует, ненавидит, хочет стереть в порошок, но никак не равнодушен. Как так получилось, что Гакуши стало все равно? Как ребенок, чье сердце и душа дрожат от всего, даже не жалеет себя? Осознание того, что твой ребенок, которого ты ночами носил на руках, катал на плечах, которому читал сказки, равнодушен к тебе на удивление больно бьет по сердцу. Как прижать ее сильнее, чтобы было не все равно? Планы Гакухо идут наперекосяк, будто у него в руках разваливается все, что он делал годами. Или оставить все так, как есть? Нужно продумать все варианты до единого, но, если его девочка способна отпускать каждого, кто сделал больно, то разве она не является идеальным кандидатом в лидеры? Ведь ей не сделают больно, ей не будет страшно, она не будет жертвой собственной мести. Гакуши не хватается за прошлое, даже за семью. Гакуши не привязана ни к отцу, ни к Шу. Гакуши… Гакуши выросла? Выросла быстрее, чем Гакушу и раньше, чем предполагал ее отец. И даже не важно выберет ли она себе Акабанэ, Сакакибару или кого-то другого, ведь выберет она, а не ее. Даже если Гакуши себе гарем создаст, все будет зависеть только от ее желаний. И теперь вообще все выбирает она. Гакухо разблокировал телефон, чтобы зайти в галерею. У него не так и много фото, большинство из которых связаны с работой. Какие-то бумаги и скриншоты документов, сайтов, еще чего. Это не то, что ему сейчас нужно. Он менял телефоны уже много раз, но каждый раз скачивал обратно фото своих детей. Этих фото тоже не слишком много, но Асано не решается их удалить, да и, честно говоря, не хочет. Он не остался хорошим отцом, но останется хорошим учителем для них. Его взгляд устремлен в экран, задумчиво рассматривая фотографии. Гакушу на фото улыбается, держа сестру за руку. Это их первый звонок в младшей школе. Асано хорошо помнит этот день. Гакушу всегда очень красиво улыбался. Гакухо никогда не видел ребенка, который улыбался бы настолько же красиво, словно это было его талантом с рождения. И все же, Гакушу даже тогда не так уж часто улыбался, зато очень любил негодовать по любому поводу. Это тоже, наверное, было талантом с рождения. Еще в детстве Гакушу мог негодовать настолько, что, ударив ложкой по каше, мог забрызгать всего Гакухо, зато после этого его радости и аппетиту не было предела. Что же, он определенно еще с детства был маленьким гаденышем. Его сын всегда был бойким и активным. Его активность легко было грамотно перенаправить в желание задушить своего отца своим успехом, выйдя из тени Гакухо и вогнав его самого в эту тень. Чего ему не хватает, так это жизненного опыта, дабы быть мудрее. Правда в том, что Гакушу не был талантлив во всем, если сравнивать его с Акабанэ-младшим, но достиг всего за счет тысячи часов работы, даже в самых трудных ситуациях продолжая работать. В этом он не похож на Гакухо, которому просто с рождения все давалось легче, чем другим, но именно это и делает Шу сильнее. Люди любят Гакушу, это не странно, ведь тот становится новым идолом. Его маленький цепной щенок так упорно грызет цепь, дабы порвать хозяину горло, что даже не замечает того, насколько хорошо точатся его зубы. Взгляд скользит на Гакуши, прилипшую к руке Гакушу. А вот Гакуши всегда была всего лишь маленькой плаксой, пусть и очень прелестной. Она плачет красивее за других, красивее за всех, кого Гакухо только видел, ее слезы травмируют душу. Невозможно не чувствовать к ней жалости и любви, когда она плачет. Ши была хорошим ребенком, даже слишком хорошим, как для этого мира — это и пугало Гакухо все время. Гакуши в детстве жалела всех животных, собирала везде «одинокие» камушки, чтобы вместе им было веселее, и могла броситься под ноги Асано-старшему, лишь бы тот случайно не задавил бабочку. Серьезные новости пугали ее, а кадры плохой жизни других людей вызывали на глазах пелену слез. Ши была милой, но абсолютно не выносящей вечную конкуренцию девочкой, а жизнь, как известно, бывает хуже любой войны. Такого человека легко было бы задавить и использовать, а потом просто выбросить. Розовые очки абсолютно всегда разбиваются стеклом внутрь. Больше всего Гакухо боялся, что если все так и будет продолжаться, то когда-то он не успеет, как было с Икедой. Положение девушек в Японии все еще не такое, каким оно есть в США, а это не то, чего Гакухо бы хотел для своей дочери. Нет, его дочь должна быть самой желанной — той, ради которой сворачивают горы, чьи туфли вылизывают с грязи, чья боль равнозначна огромной проблеме. Ее должны уважать как человека, а не просто видеть возможность подлезть поближе к Асано, ведь предмет никогда не будут ценить как человека. И Гакуши, похоже, в конце концов, таки сумела стать такой, как Гакухо хотел. Он знал, что такие люди не держат внутри гниль, он хотел, чтобы так и было, но Асано-старшего выбросили из сердца его дочери слишком неожиданно и рано. Гакухо был молодым и глупым, из-за этого сейчас его детям и больно. Смотрите, у папы есть престижная работа, папа обеспечивает вас всем, что вы захотите. Папа может купить вам что угодно, папа даст вам знания и возможности. Как же Асано гордился собой, смотря на возможность выстроить огромный дом для них, отправить на отдых, купить желанные вещи. Гакухо уже тогда мог позволить себе много что, задействовав капитал матери и накопленные деньги, но никак не понимал главного. Такой самоуверенный папа дал вам только ложные убеждения, созависимость и вечные иллюзии. Если бы он с самого начала вел себя правильно, учил бы их правильным вещам, то не пришлось бы и ломать своих детей. Если бы он был правильным с самого начала, если бы не глупил, если бы и правда был идеальным, то Гакуши бы не оказалась в руках у тех, к кому все эти года ему было невозможно подступиться даже через политиков. Асано достиг общего расклада, которого и хотел: Гакуши не хватается за людей, они с Гакушу не созависимы и не испытывают слабостей даже перед друг другом, а сам Гакушу полностью вобрал в себя его философию. Пусть они и нуждаются в минимальной корректировке, но Гакухо почти что у финиша. Даже сквозь паршивое чувство мужчина испытывает какое-то извращенное чувство удовлетворения своей философией и наукой. Значит, он учит стольких детей правильным вещам. Значит, он действительно нужный человек в этом мире, а его ученики действительно будут без проблем жить. Никто никогда больше не повторит историю бедного мальчика Икеды, который оказался слишком правильным для социума. — Ты сегодня больно напряженный, — Асано отрывается, смотря на Нао, сидящего на диване и сортирующего только что напечатанные бумаги для того, чтобы отдать их нужным людям. Мужчина откидывает голову, смотря на начальника. — Эта ручка была дешевкой, так что сломалась бы и от дуновения ветра. К слову, это твоя вина, что ты купил такие, так что в этом месяце тоже останешься без премии, — не меняя выражение лица, Гакухо равнодушно осматривает друга, снова возвращаясь к телефону. Не то, чтобы Нао нуждался в деньгах — приятно, конечно, что неплохая зарплата идет на счет, да и стаж работы в таком месте тоже дело славное для пенсии, но не в этом суть. Нао настоящий авантюрист, так что лишение премии всего лишь за ручки, которые он просто сгреб в ближайшем магазине, лишь бы Асано мозги не клевал, равно для него проигрышу в увлекательнейшей игре. Гакухо каждый раз штрафует его буквально за любую мелочь. — Ты буквально невыносимый человек, — Акабанэ кривит губы и закатывает глаза. Это уже какой месяц наперед без премии? Десятый? Гакухо просто пытается выжить его отсюда, но забывает, что больше всего в этом мире Нао любит свою семью, частью которой Гакухо и является. А ради семьи можно и потерпеть все капризы, даже если капризом Нао называет объем работы на неделю, который и за месяц тяжело выполнить. И все же, он все равно привык иметь дело с капризами: что Момо, что Карма, что Гакухо очень даже капризны. Гакухо, кстати, больше всех. Когда он вроде бы равнодушно и спокойно сетует на капризность своего сына, Акабанэ расползается в ухмылке, явно зная в кого тот пошел свои характером. — У нас, кстати, Ши ночевала недавно. В ночь с позавчера на вчера, получается. — Ты пытаешься спровоцировать меня? — Гакухо выключает и оставляет телефон. Нет, этот избранник буквально самый отвратительный из всех возможных. Он говорит максимально сухо, но цепкий взгляд будто пытается задушить Нао. — Во-первых, у тебя не выйдет. Во-вторых, за своего сына будешь отвечать головой, так что рекомендую не поощрять что-то, что может травмировать Асано-чан. Гакухо даже нравился этот проблемный Акабанэ-младший, даже когда его пришлось отправить в «Е» класс, ведь тот напал на учителя, а на это уже нельзя было закрыть глаза. Знал бы Гакухо какой ошибкой был Оно, то еще бы повысил Карму назад в «А» класс. Что скрывать, ему импонировал этот ребенок. Он был похож на своих родителей, но еще Карма был похож на Гакухо, ведь, в отличии от Гакушу, уже был рожден лидером. Он был везучим, талантливым к большинству вещей, а еще ужасно самоуверенным — прямо как Гакухо когда-то. Это не могло не подкупать. За годы боль и уверенность в предательстве друзей поутихли, но и без этого он бы не мог быть равнодушным к их первенцу. Карма просто ужасно похож что на мать, что на отца. Он был достойным конкурентом для Гакушу, да и просто сильным учеником, из которого можно было бы вылепить очень достойного руководителя. Гакухо планировал вернуть его в главный корпус после двух экзаменов, но тот, как на зло, с грохотом провалил вторые. Да, это плохо, это буквально ужасно, но чем раньше ты поймешь, что талант решает далеко не все, тем лучше будет тебе в будущем. Это можно спихнуть на проблемы юности. Судя по следующим результатам, он все осознал. Да, Карма был и все еще опасен, но Гакухо было плевать на это, пока под прицелом не оказалась его Гакуши. Какая ирония, что Карме из всех девушек захотелось возыметь именно дочь Гакухо. Да, его девочка взрослая и умная, но от одной мысли о наглости этого маленького Акабанэ Асано-старший хочет задушить Нао за то, какой у него сын. А подумав о том, что Карма похож и на самого Гакухо, председатель и вовсе хочет растянуть галстук, настолько ему дурно, вспоминая свою молодость до Юко. — Не ходит он к ней ночью. Да и зачем им ночь? Тебе она никогда не требовалась, сам знаешь, — Нао снова закатывает глаза. В каком-то смысле мужчина понимает друга, но тот будто держит палец на спусковом крючке, целясь буквально во всех вокруг своей дочери, даже независимо от пола, не понимая, что как раз-таки он сам стал для своей дочери самой большой травмой. Может, Карма и понравился Гакуши от того, что есть в нем что-то от ее отца. Гакухо замирает на секунду, поджав губы и испепеляя взглядом секретаря. Нао выгибает бровь, а после расплывается в ухмылке, сдерживая смех. Желтые глаза лукаво выгибаются в насмешке. — Стой, неужели ты боишься кармы? Акабанэ смеется от своего каламбура, еще больше заливаясь от вида занудного Гакухо, явно полностью понявшего суть его слов. Мужчина оставляет документы на диванчике, сгибаясь пополам, держась за живот. Его смех громкий и заливистый. Нао просто ужасно любит Гакухо. Да, любовь у всех разная. Нао, например, любит выражать свою любовь к близким в стебе, без какого-либо стыда всегда выбрасывая из себя даже самые глупые шутки. Он смахивает слезу с глаз, едва успокоившись, но, видя каменное лицо Гакухо, снова почти задыхается в веселье. Это выглядит убийственно смешно, ведь Гакухо и правда есть чего бояться. Карма идет по пятам, как говорят. В отличии от Нао, у которого в жизни было четыре половых партнера, последняя из которых стала его женой, послужной список Гакухо был намного больше. Ему нигде ничего не крутило, в отличии от брата, если они говорят не о кулаках, которые чесались ударить кого-то. Свою будущую жену Нао нашел очень рано, не собираясь идти к другим, даже когда та жестоко и уверенно отвергала его. В постели он больно диким быть не мог, ведь его Момо была совсем уж слабой и требующей бережного отношения во все моменты, так что грани всегда расставляла именно его жена. Гакухо, конечно, тоже был бережен со своей женой, но как насчет тех, кто был до нее? Та же Кимико. Ведь Асано всегда так любил доминировать, что доминировал над каждой девушкой в своей постели. Ему нравилось шлепать и кусать, нравилось держать ладонь на шее партнерши, пусть и не сжимая, нравилось быть сзади, тянуть за волосы, быть жестким. Конечно, это все было по полному согласию и в рамках адекватности, никаких лживых обещаний о свадьбе тоже не было, а после секса Гакухо вновь превращался в самого приятного парня в этом мире, заботясь о партнерше, но таких парней дочерей у всех любящих отцов принято называть мудаками. Нао выдыхает, все еще держась за живот. В этом смысле, Гакухо, похоже, был самым настоящим любящим отцом. И Гакухо клянется, что всей душой ненавидит возможность того, что его девочка найдет себе кого-то, похожего на него хоть чем-то. Гакухо был отвратительным пубертатом, а после стал мужем, не сумевшим спасти женщину, которую считал своим благословением. Конечно, он не был фанатом насилия, да и счет там вовсе не на сотни, а всего лишь едва больше десятка за все эти года до отношений с Юко — ничего больно уж страшного, даже нечто обычное для нынешнего времени, но в этом и проблема. Ведь если Гакуши даже случайно или по глупости сделают больно, потом ей легче уже не станет, даже если она выкинет того человека из своей жизни. Гакухо просто не одобряет подростковые отношения. Это несерьезно, особенно если дети дикие и глупые. Или, возможно, он действительно боится кармы, особенно от Кармы. Гакуши должна быть принцессой в жизни парня, с которым имеет дело. От мысли, что он просто был не против поддержать желание девушек, а существует множество парней похуже него в сотни раз, Асано хочется действительно в шею гнать от Ши всех этих щенков, возомнивших себя самцами. Основываясь на его опыте, нельзя верить даже этим сверкающим улыбкам отличников, ведь сам Гакухо и был таким приличным президентом студенческого совета. — Нравится она ему, — уже спокойно говорит Нао, упав назад на спинку дивана и теперь даже не дернувшись, говоря это, то ли успокаивая, то ли подстрекая. Гакухо внимательно и серьезно смотрит на Акабанэ. Нао понял бы его, только если бы сам имел дочь. И все же, мужчина говорит Асано правду, которую сам видел, что показывает его взгляд. — Не так, как ты думаешь. В конце концов, им только пятнадцать будет через несколько месяцев. Если бы ты позволил мне оценить уровень пошлости их отношений, то я бы сказал, что сейчас он не дотягивает даже до нуля. Я не видел даже поцелуя в щеку ни от нее, ни от него. Конечно, Нао не стал рассказывать за презервативы. Не такой уж он и жестокий, чтобы терзать Гакухо. Гакухо и так горе-отец, куда уж хуже ситуацию делать? Это просто то, что Акабанэ должен был сделать, как отец парня, входящего в возраст, когда такие вещи становятся нужными. Лучше пусть они будут маячить перед глазами просто так, на будущее, чем в самый ответственный момент о них забудут, а дети наделают себе детей. Похоже, утверждения Нао и напоминание, что Карма такой же ребенок, как и Гакуши, кое-как успокаивают Гакухо, судя по тому, что больше нет ауры, от которой задушился бы любой живой организм. Нао хмыкает, смотря на друга. Твоя любовь стала извращенней, чем когда-либо до этого. Твоя любовь, Гакухо, неправильная, но Нао хочет, чтобы ты любил его хоть так. Это лучше, чем почти двадцатилетнее молчание. Сколько вы упустили за эти года? Правда, сколько? Сколько можно было бы исправить, сколько можно было бы сделать, если бы кто-то из вас раньше сделал бы первый шаг? Почти шестнадцать лет пронеслись так быстро, столько изменилось, но шрам на ладони, рассекающий каждую из основных линий судьбы, остался, ведь клятва на крови навсегда связывает людей. — Вы узнавали из-за чего у нее синяки и ссадины по всему телу? — Гакухо суживает глаза, встав и подойдя к другу. Нависнув над ним черной тенью, Асано ожидает, что, если сам он уже не имеет влияния на Гакуши, то в случае чего пойдет обходным путем через Нао и Момо. — У Кармы тоже. Пол часа им их обрабатывали, — Акабанэ хмыкает. Нао знает, что Гакухо может запросто прикрыть эту лавочку, узнав об инциденте, но Нао так все равно на это. — Насколько я понял, Карасума немного не проконтролировал энтузиастов, которые готовы взяться на убийство Коро. И им пришлось сразиться с этим энтузиастом. — Они победили? — Асано не спрашивает больше, смотря вниз на мужчину, прикрывшего глаза. Нао открывает глаза, когда, спустя несколько секунд, не слышит больше ничего. — Это все, что тебя интересует? — зарываясь рукой в темные волосы, секретарь приподнимается, отодвигаясь, чтобы посмотреть на Гакухо. — Я хочу знать какую сумму компенсацию запрашивать у правительства для школы. Как мой секретарь, ты должен понимать и финансовые аспекты этого дела, раз ты все же решил быть посвященным в этом, — председатель отстраненный, отходит к окну. Как хорошо, что эти дети такие непослушные. Благодаря им Асано скоро наберет в карманы столько денег, что сможет открыть еще большую школу, но уже не в Осаке, а в Токио. — Они победили, — отвечает Нао, встав и подойдя ближе, потянувшись. Гакухо не может не почувствовать гордости за то, что его дочь победила и здесь. Как бы ни было больно видеть Ши в синяках, но и сам Асано-старший когда-то ходил в синяках, когда учился боевым искусствам. Это нормально, ведь, что не убивает, то делает сильнее. Акабанэ не косит на него глаза, а смотрит в упор, будто наводя дуло на спину. Стреляй, Нао, вряд ли он даст пулям войти в себя. — Давно ты начал продавать даже своих детей за пару монет? Какой контраст. Гакухо и правда полон контрастов. Нет, даже не так. Гакухо совсем как обычный родитель, вот только мыслительный процесс его воистину сумасшедший. Пока он контролирует ситуацию, ему не страшно за своих детей, но как только речь заходит за хотя бы в теории неконтролируемую ситуацию, как Асано сразу пытается уничтожить угрозы для двойняшек. Ему не жаль друзей двойняшек, ему вообще ничего для них не жаль, как и подобает идеальному отцу. Загвоздка лишь в том, что даже Нао видит то, насколько это неадекватно. — Деньги, способные спасти тысячи других детей, запаха не имеют, Акабанэ, — конечно, Асано не продает своих детей. Просто Нао слишком приземленный, глупый и трусливый для понимания того, что уже понял Гакухо. У Нао всего один ребенок, у Гакухо их тысячи, ведь за каждого поистине своего ученика Асано несет ответственность, как настоящий учитель. Нао никогда не понять насколько больно быть тем, кто убил своего ребенка. И, конечно, Гакухо желает, чтобы Нао никогда этого не узнал, до самой смерти так и не сумев понять Асано. Любовь Нао легкая. Он любит тех, с кем прошел через многое. Она примитивная, но верная, заставляющая его двигаться по закону бумеранга, возвращаясь назад. Любовь Гакухо — это ответственность. Когда ты берешь за кого-то оветственность, ты не можешь быть легкомысленным. Ты должен думать наперед, должен просчитать все наперед, должен быть сильным всегда. Твои собственные желания это всего лишь желания, ведь на первом месте всегда должны быть обязанности. Когда в твоих руках жизнь, ты должен беречь ее, а не просто любить. Именно из-за этого его собственные дети выигрывают даже в ситуациях, в которых, казалось бы, нет выхода. Они не были рождены победителями, но он сделал их такими. Икеду погубила доброта и любовь ко всему живому, доброты и любви в его детях почти не осталось. Нао назовет это созданием тряпичных кукол, а Гакухо — горькой и отвратной победой. Его лучший друг изменился, но у Нао нет и не было никого ближе названного брата. Когда-то не было никого, кто смотрел бы на него, как на равного, но ты всегда был таким. У Нао много родственников по крови, но настоящим был только ты. Гакухо не всегда понимал, а еще часть нудил или капризничал, не был таким же тактильным, как Акабанэ, но не было ни единого друга, который смог бы заменить его. Нао однолюб, у него друг, как и женщина, бывает только один на всю жизнь. — В этой ситуации имеют, просто ты слишком заигрался, — Акабанэ честен. Засовывает руки в карманы. — Давай поиграем в бильярд? Там, где всегда играли. — Твой рабочий день уже закончился. Если выполнил всю работу, то возвращайся домой к семье, — Асано отвечает спустя несколько секунд тишины. Любовь Гакухо в ответственности. Гакухо не хочет, чтобы проблем было больше, чем сейчас. — Я буду ждать, — Нао выдыхает, слегка толкает его в плечо и берет в руки папку. Акабанэ не может затащить его насильно. Гакухо, ты так нуждаешься в терапии. Гакухо, ты никогда не был отвратительным, даже сейчас ты лучший брат в мире, но Нао страшно за твоих детей. — Правда, Асано, буду. *** Самое отвратительное это то, что Нао знает, что Гакухо не приедет, но будет ждать до последнего. В конце концов, он был рожден всего лишь дворовой псиной. Эти костюмы-пиджаки ни к чему, это не его, это никогда не принадлежало ему, но если это цена счастья Момо и Гакухо, то он и не против. Нао любил гитару, умел красиво петь, но, выбрав мир искусства, он бы тогда потерял двух самых важных людей в его жизни. Ничего страшного, гитара пусть стоит на чердаке или подвале, напоминая о былой возможности другой жизни, ведь вместо нее Нао получил такого прекрасного сына и возможность быть ближе к детям Гакухо. Он бы назвал их племянниками, но как-то больно странно одновременно совмещать в Гакуши статус племянницы и невестки. Играть самому скучно, глаза немного жжет приглушенный свет вокруг стола, ведь, наверное, он все же переработал. Ничего, Нао не впервые так много работать. Опять же, если это сделает их всех счастливыми, то Акабанэ готов забыть о принципах и правилах. Выйдя, чтобы заказать еще воды, он чувствует себя таким старым. Ну правда, кто, к черту, пьет воду, играя в бильярд? Те, кто за рулем и кому завтра на работу, как он, и школьники. Как Гакушу. Гакушу, чью спину он сейчас видит в общем игровом зале, натирающим кий мелом. — Не ожидал увидеть здесь Асано-куна, тем более без компании, — Нао ухмыляется краем губ, смотря вниз и складывая руки на груди. Гакушу всего на секунду кажется застигнутым на горячем, но быстро берет себя в руки, видя ухмылку секретаря школы отца. О, как же Акабанэ Нао этим похож на своего сына: они оба вылезают в самый неожиданный момент и ухмыляются, либо засунув руки в карманы, либо сложив их на груди. Это отвратительно, это даже чем-то похоже на их отца. Хотя, разве это странно, учитывая, что они росли вместе? Это такая ирония. — Здравствуйте, Акабанэ-сан. Решили отдохнуть? — Гакушу бы подумал, что он бы не удивился, увидев несколько эскортниц в игровой комнате Нао, сделав свое приветствие более значительным и намекающим во всех смыслах, но вряд ли он увидит их. Рен уже давно доложил ему, что в отношениях пары Акабанэ-старших этому нет места. Пусть поскорее уходит туда, куда шел. Как отвратно эти дни на душе. Почему-то взгляд Акихико будто преследует Гакушу, а он не хочет говорить об этом даже с Реном. Ему кажется, тучи сейчас темнее, чем когда-либо, но даже тут они будто обходят его, делая лишним. — Можно и так сказать, — Гакушу внешне почти копия Гакухо в молодости, но несколько более миловидный. Гены Юко определенно имеют место быть. Он смотрит на бильярдный стол парня. — Не думал, что ты играешь. В юности Гакухо и Нао любили бильярд. Это было поводом лишний раз поговорить по душам, подумать, настроить море планов, которые они так и не выполнят, сыграв несколько партий. Был приятен не столько процесс, сколько сама атмосфера, контроль над телом, когда ты играешь. Акабанэ даже установил бильярдный стол дома — в подвал, где он когда-то и стоял, но Асэми не играла в бильярд, так что забрала его еще задолго заинтересованности сыновей в нем. — Ну что вы, скорее балуюсь, — натянуто-любезно отвечает Гакушу, желая, чтобы от него поскорее отстали. Серьезно, чего ты здесь встал? Разве сотруднику Кунугигаоки может быть нечего делать? Асано слышал от учителей и работников студсовета, что новый секретарь словно настоящий Бог своей работы, мол, сколько ни скажут сделать, он сделает в кратчайшие сроки. Гакушу не нравится бильярд, но еще больше ему не нравится проигрывать, а в бильярде парень почему-то безбожно проигрывает Рену. Раз или два простительно, но Сакакибара будто был рожден для этого. Как бы Асано ни пытался понять секрет, а не может, продолжая проигрывать. Конечно, Гакушу играл всего около десяти раз, но обычно этого было достаточно, чтобы стать лучшим в какой-то игре. Нет, опять же, конечно, проблема не в его друге, проблема в самом факте проигрыша кому-то. Если уж он взялся за что-то, то должен стать достаточно сильным в этом. Разве может Гакушу чего-то не уметь? Разве он может постоянно проигрывать, как бы ни старался? — Оно и видно, никогда не видел настолько аматорских натираний кия, — Нао прямолинейный и бьет прямо по больному, заставляя Гакушу слегка сжать губы и немного покраснеть от стыда. Акабанэ есть Акабанэ, кровь явно не водица. — Думаю, вы неправы. Все профессионалы так делают, — он с легкой насмешкой и вызовом смотрит в глаза мужчине, но натыкается только на веселый взгляд, будто Нао даже не думал оскорблять его или его умения. — Тогда передай им, что они криворукие, — Акабанэ берет второй кий, одиноко стоящий в стороне, а после натирает его мелом сильнее. — Ты гладишь кий, а им нужно владеть. В твоих руках сейчас кий со средним по мягкости наконечником — это уже не то, чем пользуются профи. Смотри сюда. Он подходит к Гакушу, показывая натертый мелом наконечник взятого кия. Неужели Гакухо стал настолько плохо играть, что допустил таких явных ошибок в игре своего сына? Или этот ребенок настолько слабый, что не может этого сделать? Это даже несколько мило и забавно. — Ударь сейчас, — мужчина дает Асано в руки кий, хлопая по столу. — Почувствуй разницу. Гакушу склоняется, прицеливается и бьет белый шар, который, в конечном итоге, просто ударяется о стенку стола, разбивая два цветных шара в разные стороны. Асано кривится и продолжает пытаться, не желая отвлекаться, пока не забьет хоть что-то, уже чувствуя немой смешок Нао. В конце концов, после нескольких попыток уже красный Гакушу едва дожидается того, чтобы шары остановились, продолжая раскидывать. Нервы явно скоро сдадут, ведь до этого парень пару часов провел за этим. И нужно было, чтобы все личные комнаты были заняты? Чтобы сейчас отец Кармы смеялся над ним? Он точно такой, как и все тренеры Гакушу в спорте, жестко разбивающие его в самом начале то ли по просьбе его отца, то ли просто так, чтобы показать свой бесспорный авторитет, оставляя увечья на теле и сознании парня. Раздражает настолько, что хочется заехать кием прямо между этих золотистых глаз. — Куда ты так спешишь? Какие-то аматорские ошибки у тебя, Асано-кун. Скажи своему наставнику, что ему пора на пенсию, судя по твоим результатам, — Нао выгибает бровь, смотря на это все. Очевидно, что учить его должен был Гакухо, как Нао сам не так давно учил Карму, ведь очевидно, что любой хорошо играющий отец, видя интерес сына, захочет научить его сам. Но эта игра… Это словно пятилетний мальчик просто бьет кием по доске так, что у Акабанэ голова начинает болеть. Гакушу уже не выдерживает этого, опуская кий и выпрямляясь. Рыжая челка беспорядочно разбросана на глазах, но даже сквозь нее видно испепеляющий взгляд парня. Рука Асано побелела вокруг кия. Он что, шутит? Где вообще бывают наставники по игре в бильярд? Не в Японии точно, здесь это не слишком и популярная игра. — Я сам учился, — почти выплевывает Гакушу, все еще пытаясь скрыть свой стыд за трескающейся маской воспитанности и любезности. — И я все еще нахожусь в процессе самообучения. Приходите через месяц и я смогу вас победить. Конечно же, он не сможет, но Нао сейчас это не волнует. Мужчина опирается рукой на стол, поднимает руку и останавливает этот поток сознания Гакушу. Стой-стой, мальчик, что ты сказал? Ты сам учился? Все встает на свои места, но Акабанэ выглядит так, будто это самая неожиданная вещь, которую он слышал. Нао выгибает одну бровь, отводя руку в сторону. — Твой отец разве не учил тебя? — как может быть, что Гакухо, желающий первого места для своего сына буквально в любом занятии, да не научил его тому, что умеет настолько хорошо? Ведь Асано-старший умеет играть очень хорошо, он был очень талантлив в этом деле. Но и мальчик перед ним выглядит так, будто Нао оплевал его, явно не соврав ему. Видно, что гнев от неудач, а особенно перед тем, кого он знает и кто знает его, уже клекочет внутри. Гакушу раздраженный и нервный, но не так, как просто капризный ребенок, когда у него что-то не получается. Создается чувство, будто он лучше бы провалился под землю, чем продолжал бы заниматься этим онанизмом, который он называет игрой в бильярд. — С чего вы решили, что я и председатель проводим время настолько бесполезно? Он работает, я тоже трачу много времени на совершенствование себя в других, более важных сферах, так что у нас нет времени на какие-то бесполезные совместные игры, — Гакушу уже во всю кажется, что Нао просто издевается, смотря за его неудачами, но, похоже, это не так. Парень сжимает кий еще сильнее. О, ну посмотрите, похоже, Карме еще и с отцом повезло больше, чем Гакушу. Конечно, Нао научил своего отпрыска играть в бильярд. И, наверное, он учил как отец, а не как учитель. Какая прелесть, даже нечего сказать. Ну конечно, простите уж Гакушу, что он делает все сам, а его отец может только поломать его друзей, если парень не сумеет выиграть. Это буквально игра, к которой в Японии приходят уже тогда, когда людям просто нечего делать. В ней ни превосходство показать, ни руководить кем-то — бесполезная, одним словом. Здесь даже буквально нет что контролировать — все будет так, как карта ляжет. Да даже то, как карта ляжет можно просто просчитать по формуле, а это действительно святая случайность, а Гакушу, конечно же, проиграет в этом, похоже, любому из Акабанэ. Какой же Гакушу плохой, как и всегда. Лица меняются, слова меняются, а смысл все один. Мужчина выдыхает, массируя двумя пальцами переносицу. Да уж, Акабанэ бы язык себе стоило оторвать. Как тогда они проводят время вместе, просто как отец с сыном? Что, вообще никак? Они вообще не бывают отцом и сыном? Нет, язык себе явно нужно вырвать. Конечно, этот ребенок будет играть плохо, ведь бильярд — это игра опыта. Ты этот опыт либо добываешь сам, либо тебе его передает тот, у кого он уже имеется в достатке. Нао молча берет кий, оставленный Гакушу, натирает его и подходит ближе, ставя руку на плечо парня. — Смотри, — он склоняется, прицеливаясь. — Нужно хорошо осознавать разницу между американский полом и русским бильярдом, чтобы успешно играть. Японцы не играют в русский бильярд из-за роста и физического состояния, ведь там и кий со столом больше, и шары тяжелее, и лунки намного уже. Гакушу мрачно смотрит на него, будто не читал об этом в интернете и не слышал от Рена. Мужчина затаивает дыхание, замолкает, выдыхает и на выдохе бьет белый шар. Тот летит вперед, толкается об стенку и, толкая цветной шар, запускает целый механизм, в ходе которого, пройдя большой процесс, совершенно далекий шар залетает в лунку. — Но с твоим эмоциональным состоянием сейчас невозможно играть ни в одно, ни в другое. Бить нужно так, как и стрелять — на выдохе, а для этого дыхание должно быть ровным и спокойным. Я понимаю твое раздражение, ведь кажется, что это игра физики, расчета, тактики и разума в целом, а ты силен во всем этом, Гакушу. Тогда почему не получается, да? Потому что суть в опыте, — мужчина встает смотря на Асано. — И то, что у тебя его нет это далеко не твой грех. Это не та игра, в которую можно научиться играть так быстро. — Во-первых, вам все же стоит звать меня Асано-куном. Во-вторых, не знаю как учились вы или Карма, но в такие примитивные игры я всегда учился играть быстрее других, — Гакушу опирается на кий, ставя вторую руку себе на бедро, но следит за действиями Нао. Рука Акабанэ неожиданно мягко хлопает его по голове, заставляя парня распахнуть глаза и в непонимании отстраниться. — Нет, Асано-кун ты в школе. Асано-кун идеальный ученик и идеальный президент студенческого совета, а здесь ты Гакушу, у которого не получается, но он старается. Гакушу тоже достоин внимания и уважения, — мужчина рад первый раз поговорить с ним, ведь из-за работы они почти не сталкиваются, да и вообще младший Асано не слишком рад Нао, как бы не натягивал вежливые улыбки. Акабанэ дает мел парню, чтобы тот натер наконечник по-правильному. — Возраст еще не тот, чтобы идеально играть. Ты хорошо контролируешь тело, но тело еще не совсем то. Думаю, ростом ты пошел в отца, так что через год-два никаких проблем не будет. Гакушу молчит. Ему нечего сказать Нао. Кажется, он уже не так и зол, если вообще зол, но, кажется, ему не все равно. Но как вообще другом его отца и отцом Кармы может быть человек, которому не все равно на Гакушу? Он натирает кий и сгибается, косо смотря на Акабанэ. Мужчина слегка хлопает его по спине. Он какой-то странный, тактильный и назойливый, почему не отстает? Зачем ему учить Гакушу? — Вот здесь ты больно зажался, расслабься. Здесь нельзя ни спешить, ни действовать радикально, — Нао берет несколько шаров из лунки, ставя их в довольно легкую позицию относительно битка. — Я считаю, это не игра для соперничества. Просто распутывай этот комок мыслей спокойно, думая над последствиями твоего удара и его влиянием на другие шары. Здесь тебя не имеют права торопить. Ты толкаешь один шар, но этим можешь поменять позицию других — все как в жизни. Асано уже забыл, когда разматывал свой комок мыслей спокойно. Нужно быть первым, нужно быть лучшим, нужно уберечь всех, нужно все держать под контролем. Он должен, должен, должен. Гакушу должен действовать быстро, должен переиграть всех, но, боже, парень уже сам не знает сколько можно бежать этими лабиринтами. Хочется просто размазать своего отца по стенке, хочется, чтобы он почувствовал все то, что чувствовал Гакушу. Председатель ничего не осознает, но Гакушу так хочет увидеть в этих пренебрежительных глазах непонимание из-за падения. Хочет, чтобы ему тоже было больно и страшно. Хочет увидеть страх, вину и унижение, хочет загнать его в свою тень. Хочет, чтобы тот был один, как Гакушу, когда даже Гакуши сбежала. Он один несет за всех ответственность, но даже Кевина не сумел защитить от председателя. Гакушу было так страшно чувствовать на руках кровь друга. Кевину было так больно, Кевин не заслужил этого. Рен не заслужил постоянного промытия мозгов. Если бы Гакушу был сильнее, этого бы не было. Если бы Гакушу был сильнее, мама была бы жива, а Гакуши бы навсегда осталась самым близким человеком для него. Если бы Гакушу был сильнее, он бы защитил друзей. Если бы он был сильнее, никто бы не пострадал и ничего плохого бы не случилось. Он выдыхает, замирает, голос в голове затихает на секунду, а кий в его руках толкает биток, а тот, задевая синий шар, отталкивает его в лунку. — Молодец, — Нао склоняется, улыбаясь и потрепав его по волосам. Ты такой глупый мальчик. Ему жаль, ты не должен был расти так. Ты тоже должен знать какой должна быть семья. — Разве ты не молодец? — Перестаньте меня трогать. Тем более, это вы поставили шары в легкой позиции. Любой бы забил, — Гакушу снова отстраняется, не понимая почему Нао хвалит его и зачем вообще тратит свое время просто так. Он ищет какое-то «но», а найти все никак не может. — Но удар не рваный. Может, любой бы забил, но сейчас забил ты, так что я хвалю тебя. Для похвалы большая победа не нужна, — Гакушу не получал никакой искренней похвалы ни за какую победу, какой бы та ни была, а Нао, склонившись на стол, с неподдельным интересом следит за игрой парня. Асано отводит взгляд, подходя к другим шарам, осматривая стол. — Зачем вы тратите на меня время? — наконец-то задает интересующий вопрос парень. Смешок вырывается из мужчины. — Ибо хочу, чтобы тебе понравилось играть, а не просто выигрывать, — просто отвечает Нао, пожав плечами. — Если есть возможность научить тебя чему-то, то почему я должен пройти мимо? Он учит не так, как учил бы председатель. Зачем все эти слова говорить? Гакушу не понимает этого человека. Он может посмеяться, но говорит правду прямо, говорит что-то грубое не в качестве издевки. Он поправляет, показывает что-то новое. Это так учили чему-то Карму? Это из-за этого у него такой характер и вседозволенность. Отец Гакушу не такой. Они начинают новую партию в тишине, несколько людей галдят на фоне. Гакушу просто собирает шары в треугольник. Он смотрит на мужчину, когда тот целиться, улавливая каждое его движение, чтобы скопировать. У него даже взгляд не такой, как у председателя, когда тот смотрит на Асано-младшего. Каждый учитель что-то, да требует, но почему тогда Нао не требует? Он даже не пил, судя по принесенному графину воды, а не стакану с алкоголем, чтобы объяснить этот альтруизм. — У меня сначала ничего не получалось, хотя я был выше твоего отца тогда, а значит, мне должно было быть легче, ведь руки были длиннее. Нас учили одинаково, но здесь нужно полностью чувствовать свое тело, а не копировать кого-то, — Акабанэ замечает взгляд Гакушу. — Слышал, вы командами играли в ботаоси. Здесь тоже нужно выводить свои минусы в плюсы. Важна техника, а не удача. — И сильно вы дружите с председателем? — это так отвратительно, что близнецы зовут его председателем. — Да, а ты уже успел поискать информацию и обо мне? — не скрывает ничего Нао, лукаво смотря на парня. — Скорее, просто рассказали. Нужно знать с кем имею дело. Просто стало интересно почему он не рассказывал о вас, — а еще поудалял любое упоминание об Акабанэ из любых статей о себе, но этого Гакушу уже не говорит, предпочитая не развивать обсуждение этого вопроса от мужчины. — А почему я, да и вообще большинство думали, что у него только сын? — Нао закатывает глаза. — Просто твой отец самый большой идиот, которого я знаю. Парень даже на секунду думает, что у него слуховые галлюцинации. Чтобы сотрудник отца, да еще и такой близкий к нему, его странный старый друг, больше походящий на родственника, да так назвал его? В открытую? Это какая-то провокация? Фиолетовые глаза в непонимании и удивлении смотрят на Акабанэ, а тот, заметив это, только рассмеялся. — Да, твой отец сумасшедший идиот. Это единственное, чем я могу оправдать его действия, — смеется мужчина. — А что я должен был сказать? Будто я его понимаю. Обычно он был либо сумасшедшим, либо идиотом, а сейчас на старости лет умудрился смешать это в одно. Вот и получаем результат. Только про «старость» не рассказывай ему, а то, думаю, его заденет и он лишний раз пойдет к барберу в поисках седины. — Сомневаюсь, что он настолько заинтересован в своей внешности, — Гакушу не сдерживается и таки ухмыляется, представляя то, как его отец нервничает от седины в сорок. — Он носит только те костюмы, которые подходят ему по цветотипу, о чем ты? — конечно, Гакухо, как человек публичный и важный, должен выглядеть не просто хорошо, а очень хорошо. Они оба это понимают, но грех не посмеяться над ним, раз уж нашли друг друга в этом. Гакушу любит стебать отца, Нао любит стебать Гакухо тоже, а значит, похоже, один общий сильный интерес у них явно есть. —Им с Юко на свадьбу мы искали идеальный темно-синий костюм для него, ведь в черных ему что-то не нравилось. — Вы были на свадьбе моих родителей? — у Гакушу хорошая память, но он никак не вспомнит лица Нао на фотографиях. Акабанэ приподнимает брови, на секунду ухмылка спадает с его лица, а через секунду он и вовсе устало закатывает глаза. — Вообще-то я был шафером этого важного жениха, — он потирает переносицу двумя глазами, насмешливо улыбнувшись. — Он что, вырезал меня из всех фото? — Я думал, у них не было друзей жениха и невесты, — Гакушу выгибает бровь. Это же как человека нужно обидеть, чтобы он настолько заморочился, подчищая любые упоминания об обидчике из своей жизни? Одно дело загнуть уголок фотографии, как чудесно сделал Гакушу с их семейным фото, загнув угол с лицом отца так, чтобы линия по косой рассекала его шею, а вот это уже другое. — Он даже Момо убрал? У твоей мамы не было здесь друзей, так что с ее стороны дружкой была моя жена, — это такой бред, что даже для Гакухо слишком. — Это бы разбило ей сердце, серьезно. — Тогда почему вы работаете на него? Вы же понимаете какой он, так неужели председатель шантажирует вас? — задает резонный вопрос Гакушу. Нао хлопает его по голове, мягко улыбнувшись. — Семью не выбирают. Он у меня один остался, особенный, — складывается ощущение, будто Акабанэ единственный сохранивший рассудок в этой школе. И то, лишь из-за того, что провел там не так много времени. Похоже, они с председателем были очень близки, раз он зовет его семьей. — Разве ты бы смог когда-то полностью отказаться от Гакуши и просто забыть ее? Гакушу явно дал знать, что он ей больше не брат, что ее проблемы его не волнуют, но… Но, в конце концов, Сакакибара рассказывает о ней. Она постоянно на виду у Гакушу. Гакуши для него не умерла, просто статус ее изменился. Гакушу больше не побежит спасать ее, не уйдет ради нее в минус, но и забыть он бы о ней не смог. — Ты еще пока что не понимаешь. У меня есть жена и сын, но из семьи, в которой я вырос, у меня остался только он. Больше таких не будет, — Нао видит заминку и пожимает плечами. Увидев как Гакушу отвлекается от игры, подняв шокированное лицо на Акабанэ, тот отмахивается. — Каждый раз забываю, что вы не знаете. Меня вырастила твоя бабушка, забрав у моих родитетелей. Моя биологическая семья абсолютно отвратная. Конечно, ты не найдешь записей об этом где-то в сети, если только не начнешь поднимать какие-то архивные записи или не восстановишь удаленные. Твой отец довольно обидчивый, как ты уже понял. — Мой отец так не любил вас? На что он обиделся? — Гакушу впервые за долгое время чувствует себя не за бортом. С ним говорят честно, ему отвечают полностью, его наконец-то открыто вводят в курс дела. — Как сказать, — Нао снимает пиджак, бросая его на кресло. — Мы были почти что братьями. Даже клятву на крови давали, так что не думаю, что он никогда не любил меня. Но, когда пропала твоя бабушка, твой отец не смог простить это никому. Она оставила мне дом, в котором мы росли, но, честно, не думаю, что это основная причина, по которой он решил, будто я подбивал ее уйти куда-то. Просто в определенный момент он как с цепи сорвался, облил нас дерьмом, назвал предателями и сказал не подходить к нему больше. Звучит не так уж страшно, но это было самое страшное обвинение, которое можно было выдвинуть нам. Я имею ввиду, Асэми была для меня матерью. Она любила меня, как сына, а я любил ее. Асэми спасла меня, Асэми спасла Момо, мы тоже искали ее, мы тоже волновались, мы поддерживали его, но почему-то оказались виноватыми. Гакухо сказал много плохого, так что и желания иметь с ним дело не было. В отличии от Акихико, Нао хотелось верить. Он говорил честно, не было какой-то чрезмерной любви, все было логично и понятно. Гакушу недоверчивый, но Нао сейчас казался ему намного ближе отца. Может, из-за того, что они чем-то похожи в плане того, что оказались жертвами председателя. Может, просто эта ситуация чем-то напоминает ему обесценивание его стараний его сестрой. Может, из-за того, что наконец-то Гакушу почувствовал то, что не чувствовал уже очень давно. Эти люди воспитывались одной женщиной, так почему они стали такими разными? — Разве вы не обижены? Вас же обвинили в предательстве, хотя вы не виновны ни в чем. Это унизительно, — Гакушу бы чувствовал себя униженным. Он и чувствовал себя так, когда Гакуши начала рассказывать ему какой он плохой и как что плохо делает. — Обижался, конечно. Конечно, это унизительно. Более того, он унизил Момо. Он буквально прошелся по тем слухам, которые ходили о нас тогда. Я обижался, я почти одновременно остался один, потеряв и маму, и брата. Конечно, оставался Мацуота, но и он нянчить меня тоже не мог. Тем более, что нянчить нужно было твоего отца, ведь у меня, как минимум, была моя жена, которая бы остановила меня от чего-то плохого. А Юко не была такой, она не была такой же решительной. У твоей мамы и моей жены была разная любовь. Момо, к примеру, хотела общаться с Юко дальше, но она решила послушаться мужа, — Гакушу знает это. Мама очень любила председателя, поэтому до последнего спасала семью, в конце концов, потеряв себя. — Потом родились вы. Я уже не так злился, я был сконцентрирован на Момо и Карме, ведь ее беременность была тяжелой. Было не до того, чтобы копить в себе обиду. Они рожали в одном родильном доме, мы случайно пересеклись там с Гакухо. Я узнал, что у него родился мальчик. Не знаю почему он не говорил мне о девочке, но узнал я о Гакуши буквально недавно. Мацуота, наверное, рассказал бы мне тогда, когда сказал, что Юко родила, но я прервал его, сказав, что все знаю и мне не интересно. Не хотел ничего о нем слышать. Я не понимал почему я все еще был предателем. — Вы знали о том, что мама умерла? — задав этот вопрос, Асано по одному виду глаз Нао почти услышал как бьется внутри него стекло. — Нет, — кратко отвечает Нао, останавливая игру и упираясь руками в стол. Это ожидаемый ответ. Гакушу почему-то становится обидно за себя и за него. — Нас не было в стране тогда. Гакушу, если бы я знал, я бы плюнул на любые обиды и первым же рейсом прилетел бы сюда хоть с другого конца мира. Но ни СМИ, ни общество это не интересовало, а кого интересовал Гакухо заткнул, чтобы не было никаких слухов о Юко. Думаю, это правильно. Юко стоило отдохнуть хотя бы тогда. Гакушу молчит в этом разговоре больше, чем обычно. Гакушу помнит то, как все присутствующие на похоронах смотрели на них с Гакуши, как в театре ожидая продолжения. Они обсуждали Гакухо, обсуждали их, обсуждали то, насколько тихо жила мама. Обсуждали, что, если бы не Гакухо, никто бы и не заметил ее смерти. Они обсуждали, обсуждали, обсуждали, а Гакушу хотелось хотя бы немного тишины. — Мацуота говорит, ему Гакухо тоже запретил говорить об этом нам. Гакухо не хотел видеть нас на похоронах, да и потом тоже не хотел. Я злился, что он не рассказал, но, представив себя на его месте, тяжело сделать другой выбор. Если бы Мацуота рассказал нам, Гакухо бы все равно не принял нас, просто он закрылся бы и от него. Асэми просила приглядывать за нами, а Мацуота очень верен ей. И, получается, так он бы просто оставил вас с Ши там совсем одних. Да и, по сути, никто тогда не знал насколько плохие идеи могут придти в голову Гакухо? В конце концов, все мы волнуемся и о нем тоже, — Нао понимает, что Гакухо пережил многое. Он бы хотел вернуть время вспять, но не может. Остается только стараться, чтобы все стало лучше. Ничего, и из большего дерьма вылазил. — Он был рад, когда ты родился. — Всего лишь эндорфины от первого опыта, — хмыкает Гакушу. Нет, Нао, не рассказывайте ему о том, как его отец любил его — это шарманка Мацуоты. Гакушу чудесно знает, что председатель никогда и никого не любил, как Икеду. Председатель причинил сильную боль каждому, кто был близок к нему — это не тот человек, которого стоит хотеть видеть рядом. — О, да ладно, не будь таким мрачным. В конце концов, мы не на сектантском собрании, — Нао берет его за щеки, немного потягивая их и довольно ухмыляясь. Ничего, у Нао крепкое сердце. Он все выдержит. Всегда выдерживал. Гакушу хмурится, цепляется руками за его руки, пытается отойти, а Акабанэ смеется. — Серьезно, парень, заколи себе челку, когда играешь в бильярд, а то ослепнешь. Мужчина отпускает Гакушу, а тот ошарашено смотрит на Нао. Да он тоже сумасшедший. Верно, какой вообще человек будет так заинтересован в Гакушу без какой-либо выгоды? Он странный, тактильный, его руки теплые, глаза живые, в нем нет ни доли негатива или серьезности. Он учит Гакушу, рассказывает о прошлом, об его отце и матери, о своей жене, о бабушке — он не оставляет его за бортом. Он странный, он просто чертовски странный, но Асано все равно продолжает с ним играть, ведь ему почему-то это все нравится: и его россказни, и игра, и взгляд. Странный, просто чертовски странный. Странно говорить с кем-то, кто смотрит на тебя так, будто с рождения знает. Нет, он смотрит так, будто Гакушу и правда его ребенок. Нао буквально ведет себя так, будто Гакушу его ребенок. Это странно и неправильно, но дома ждет отец, который закрылся в кабинете, не интересуясь ничем. А Нао не такой: Нао постоянно болтает, стебется над председателем, оставляет время на что-то, помимо работы. Нао явно любит своего чертового Карму, любит жену, любит жизнь и людей вокруг. Гакушу еще такого не видел. Гакушу действительно интересно играть, он даже времени не замечает. Они не ведут счет игры, а просто разговаривают. Это не турнир, не соревнование, Нао все равно сколько забьет Гакушу. Нао играет в удовольствие, а не на счет, а Гакушу так не умеет, но Акабанэ умело заговаривает парню зубы, чтобы тот не мог считать шары. Когда мужчина смотрит на наручные часы, то присвистывает. — Я думаю, тебе пора домой, — он показывает циферблат. — Подвезти тебя? — Не стоит, за мной приедет Мацуота-сан, — хотя Гакушу бы послушал еще этих рассказов. Все истории отца больше похожи на лекции, в конце которых следует какой-то вывод на жизнь. Нао же треплет языком просто так, отвечая на интерес парня. Асано даже как-то огорчен, что времени больше не осталось. Он ставит кий, смотря на него. И все равно, в этот раз Гакушу забил больше, чем все предыдущие разы. — Ты умеешь водить? Я имею ввиду не права, а именно пробовал ли ты, — Гакушу хмыкает. Кто бы ему в его возрасте дал бы за руль сесть? Он мотает головой, разводя руками и опираясь об стол, как и Нао. Акабанэ тыкает его пальцем в лоб. — На моей машине попробуешь как-то. Не гоже в твоем возрасте руля в руках ни разу не держать. Не знаю о чем Гакухо думает, но чем раньше начнешь, тем меньше будешь потом волноваться. Нас это много раз выручало, так-то. Когда Гакушу уходит, то хочет поклониться, как обычно делают перед учителями, но Нао останавливает его, хмурясь. Вместо этого он машет рукой, а Асано как-то слишком неумело, будто впервые, делает это. Улыбка Акабанэ становится шире. Смотря на него в последний раз, Гакушу не сдерживает усмешки. Этот мужчина все же ужасно странный. Почему-то Акабанэ-сан в голове Гакушу представлял из себя Карму, но с несколько другой внешностью: нахального, грубого, невоспитанного и самоуверенного любимчика судьбы. Где-то на уровне с его собственным отцом по уровню противности. Но Акабанэ-сан не такой, как отец Гакушу. Он не холодный и не пренебрежительный, такой ужасный простофиля, над которыми и посмеяться можно. Нао почти не фильтрует юмор, открытый и сумасшедший, но по-простому. Было бы неплохо сыграть с ним еще раз. *** — Так что, Ирина и Карасума встречаются? — Дороти почти никогда не готовит. Она не умеет этого делать, так что, когда еще не было денег на кафе-рестораны, ежедневно питалась горелым. Ее Гакуши же умеет готовить. Сразу видно суровое японское воспитание. Женщина засовывает в рот кусочек запеканки, тепло смотря на Асано и заправляя ее волосы ей за ухо, чтобы не прикрывали глаза. Гакуши такая красивая девочка, Дороти любит ее глаза. Ее взгляд псиный, как говорит майор, но Фитчер все равно любит этого ребенка. Ее ребенок умер, но ты, Гакуши, все еще с ней. Ее маленькая девочка Гакуши, ты растешь. Дороти не отдаст тебя на похабные задания, ты росла для чего-то большего, и даже твой псиный взгляд не помешает этому, ведь Фитчер знает, что это проходит с возрастом. — Насколько я знаю, нет. Думаешь использовать ли это в будущем против кого-то из них? — Гакуши ластиться к руке. Дороти, она скучала. Асано так любит, когда Дороти приходит к ней, оставаясь больше, чем на час. Любит, когда они говорят не о работе, а еще любит, когда Дороти рассказывает о чем-то. Асано очень любит Дороти. — А тебе жаль Ирину, Ши? — карие глаза Фитчер весело бегают по Гакуши. О, малышка, ты такая милая, какая еще жалость? — Нет, — быстрый ответ даже несколько удивляет Дороти. Гакуши не отвлекается от еды. Нет, Ирина их не любила, так что и Гакуши ее любить не может. Она бы не желала ей смерти, но Асано помнит насколько близкой была их смерть из-за Ирины. Пугает не столько собственная смерть, сколько возможность того, что будет больно ее друзьям. Девушка бы сделала все, лишь бы им только не было больно. Ей так плохо от возможности того, что им кто-то навредит. Гакуши бы просто хотела сберечь каждого, чтобы никогда не видеть их слез, боли или горя. Гакуши знает, после того, что она сделает, пути к нормальной жизни уже не будет, но так хочется увидеть то, как они улыбаются, наладив жизнь. — Но она нравится Карасуме-сенсею. Ничего. Поплачет, а завтра возьмет замуж другую. Мужчины не умеют любить по-настоящему никого, кроме себя, — Фитчер разводит руками, пока жует еще кусочек запеканки. Гакуши неуверенно пожимает плечами, не зная как комментировать это. — О, Гакуши, с чего такая заминка? Неужели ты сомневаешься в моих словах? Дороти берет ее лицо в руки, склоняясь над столом. О, милая, милая девочка, ты же еще такая маленькая. Ты не знаешь, что любовь на самом деле никакая. Любить умеют только женщины и дети, но никак не мужчины. Они будут любить твою грудь и талию, они будут хотеть тебя, но это только до тех пор, пока им не надоест. Им не важно почему ты плачешь. Многих мужчин возбуждают слезы — они просто звери. Мужчины не любят ни жен, ни любовниц, а часто не любят даже своих родителей и детей. Просто так работает мир, Дороти не знает почему так, но надеется, что ошибается и у тебя все будет по-другому. Только вопреки надеждам Фитчер уже настолько много пережила и настолько много видела, что знает правду. — Или ты в кого-то влюблена, Ши? — Дороти склоняет голову, мягко смотря на девушку. Тот парень Карма, например. Ты ему нравишься, Гакуши, но даже это будет продолжаться только до того, пока он не вырастет полностью, перестав быть ребенком. И все же, сейчас Карма смотрит на тебя так, словно ты лучше всего, что у него было. — Нет, — Гакуши прикрывает глаза и устало мотает головой. Нет, вряд ли. Гакуши так устала, ей так хочется не слышать своих мыслей. Ей страшно, а еще она знает, что никакой человек в мире не заслуживает ее влюбленности, ведь это принесет только боль. В конце концов, Гакуши не может любить без позволения, но никогда не поведет любимого к себе в агентство. Ей всегда было так больно, что страшно снова почувствовать боль. Как бы она ни была счастлива, это когда-то закончится, как сон, и она уедет назад в штаты прожигать жизнь, пока та не оборвется. После убийства Акихико другой жизни уже не будет, а цепи станут венами, сросшись с Гакуши. И тогда Гакуши и правда будет делать все, что ей скажут. Открыв глаза, девушка все равно их не поднимает. Асано не хочет пачкать любимого грязными от крови руками. Ничего страшного, если ее обнимут такими же руками Дороти или Грип, но сама Гакуши боится оставить красный отпечаток на том, кого любит. Красный пошел бы к лицу Карме или Рио, да и остальным тоже, но Гакуши не сделает этого. — Но ведь председатель все еще не нашел себе другой жены. Гакуши смотрит прямо в душу, а Дороти отпускает ее, погладив по щеке. Ты такое счастье, Гакуши, что, возможно, твоя мама тоже была такой, но это не значит, что твой отец стал монахом. Фитчер видела твоего отца: это молодой мужчина в расцвете сил, который тоже нуждается в отдыхе. Он тоже рано или поздно, но захотел алкоголя и женской ласки. Он не живет с шесть-семь лет без секса, он тоже спит с кем-то. Он не вспоминает ту ангелоподобную Юко, о которой ты рассказывала, когда на нем скачет какая-то девушка, которую он, возможно, выбросит после этого секса. Возможно, они тоже блондинки, но ни одна из них не будет того возраста, в котором была бы сейчас твоя мама. Дороти готова поспорить, что уже будет везением, если они будут хотя бы на пятнадцать лет старше тебя. Просто из-за того, что мужчина, настолько убивший свою дочь, никогда не сможет любить кого-то искренне. Зачем ему брак с кем-то из тех девушек, если у него уже есть все для жизни? Он очень красивый, харизматичный и богатый — кто бы с ним не переспал? Это делает мысли Гакуши еще более бессмысленными. Но, конечно, Дороти не скажет тебе этого. — Может, ты и права, — врет прямо в глаза Фитчер, хорошо зная, что Гакуши далеко не права. Она гладит девушку по голове. Просто твоя любовь еще даже приблизительно не имеет в себе пошлости. Это нормально, Асано, ты очень хороший ребенок. Дороти так любит тебя. — А еще родители Кармы. Ты видела их вчера, они еще громко ругали учителей, — Гакуши продолжает наивно рассказывать что-то Фитчер, а та на секунду останавливается, а после убирает руки, положив на них голову и усмехнувшись. — Ах, так это были его родители? Вот как, тот мужчина был его отцом, — и почему в такие документы японцы не прикладывали фото? Нао выглядел чертовски горячо. Странно, что Гакуши не понравился Карма. Дороти, например, очень понравились глаза отца Кармы. Казалось, это он там главный, а не Карасума. У него красивое лицо, явно красивое тело, взгляд хищника и такая сильная мужская энергия. Это горячо. Ирина глупая, она не на тех целится, ведь Нао, в отличии от Карасумы, не похож на офисный планктон, чью душу перенесли в красивое тело. Да и на внешность явно проигрывает Нао. — Да, я писала, что он теперь работает секретарем председателя. Он очень любит Момо и Карму, — кивает Гакуши, даже не подозревая о мыслях Дороти. Фитчер усмехается, подкрашивая красные губы после еды. Интересно, Ши, очень интересно. Только вот, как она и говорила, любви не существует. *** Гакухо склоняется, вытирая золотые иероглифы на надгробном камне. Подожди немного, Юко, сейчас он доведет здесь все до идеала. Белые лилии лежат в вазочке, разносясь запахом по ветру. Ты, наверное, очень расстроена тем, что он так долго не приходил? Прости, было так много дел, что ни минуты свободной не оказалось. Ты же знаешь, ваши дети очень глупые, за ними нужно следить. Только сейчас, вечером смог заехать. Прости, правда, Гакухо обещает, что больше такого не будет. Тебе здесь одиноко без кого-то рядом, да, милая? Асано сжимает губы, приседая, чтобы почистить все до блеска, как она и любила. — Вот так, — мужчина заботливо и нежно поправляет цветы, чтобы все было красиво. Его глаза цепляются за иероглифы имени, аккуратно поглаживая их рукой. — Сейчас будет лучше, любимая. Ты знаешь, а он все еще оборачивается, когда видит блондинок с длинными волосами в белых платьях, думая, что это ты. Но ты же одна такая, особенная, да? Конечно, солнышко, ты единственная такая. Годы идут, а ему все еще странно приходить домой и видеть, что на столе не стоят цветы. Ты у него такая красивая, милая, что никогда не будет таких, как ты. Знаешь, ваша маленькая Ши похожа на тебя. У нее твоя улыбка. Гакухо видел это, когда она улыбалась сыну Нао и Момо. Гакухо она давно не улыбается. Она у вас умница, ты знаешь? Ты же видишь, наверное, да? Милая, как же он скучает. Гакухо вытирает все, натирая до блеска, не боясь замарать ни костюм, ни рубашку. Асано очень старается, чтобы они сами решали свою судьбу, чтобы у них все было лучше, чем у вас. Не волнуйся, все обязательно будет хорошо, дорогая. Он сжимает руки, приседая и выдыхая. Время идет, а легче не становится, прости. Как же хочется тебя обнять. Если бы ты только знала насколько он хочет тебя увидеть, Юко. Гакухо переслушал все записи, где ты поешь, но похожего голоса в этом мире так и не нашел. Он заслушал до дыр все записи, где даже не немного тебя слышно, и, наверное, знает на память уже все слова, каждый вздох и улыбку. Тебя рядом не хватает, кровать без тебя пустая и все еще неудобная. Правда, ты самая лучшая. Асано автоматически улавливает каждый смех из толпы, хоть немного похожий на твой, но это не твой. Мужчина все еще помнит как ты обнимала его, мурлыкая что-то несвязное на ухо, пока засыпала. Гакухо бы все отдал, чтобы утопиться в тебе, но уже не может. Любовь, как же так получилось, что ты была рядом так мало? Его самая лучшая девушка в мире навсегда осталась молодой и красивой, а Гакухо так и не сумел сделать ее самой счастливой. Гакухо поседеет, по лицу пойдут морщины, его голос станет старым, а в его снах ты будешь все той же. Ты самая желанная, самая любимая, самая нужная. Ты всегда такой была. Прости, если Гакухо не показывал этого достаточно сильно. Гакухо клянется, что узнает тебя в любом мире, какой бы ты там ни была. Он так хочет быть с тобой. Тебе одиноко тут, да, любовь? Ты же его семья, его жена. Ничего, счастье, подожди, просто дождись его. Гакухо клянется, если бы не ваши малыши, он бы сразу ушел вслед за тобой, но Асано не может их бросить. А знаешь, они уже, наверное, почти не грустили бы? Ничего, просто дождись, хорошо, солнце? Придет время и он ляжет рядом с тобой. Асано смешает свой прах с твоим и вы, в конце концов, станете единым целым. Он возьмет всю ответственность за свои клятвы, ты только дождись, родная.