Солнце

Утро встречает Гакуши теплой кроватью и мягкой подушкой. Тело немного отдает болью от перенапряжения, но Асано только больше зарывается в белье, обнимая подушку руками. С нее снят верх формы, оставлены только шорты и кофточка. На тумбочке рядом аккуратно сложены шорты, носки и футболка Момо-сан, а рядом с кроватью стоят новые домашние тапочки, на которых даже бирка едва оторвана. Гакуши немного улыбается, заметив это. Похоже, Момо-сан очень старалась переодеть ее, но сил женщины не хватало на то, чтобы вертеть почти что полностью бессознательное тело. И из-за этого, скорее всего, она положила все рядом, если ночью Асано проснется и захочет переодеться. Это так мило. Девушка зевает, встав с кровати. На столе лежит полотенце и зубная щетка. Она проводит по темному полотенцу кончиками пальцев, чувствуя, что внутри все горит. Для Гакуши так стараются. Девушка выдыхает, сжимая кулаки. *** Страшно ли начинать что-то сначала? А что, если «начало», казалось бы, уже давно уничтожили, не дав даже притронуться к нему? Гакухо и Нао шумят за окном, катаясь по траве. Кажется, пытаются отгрызть друг другу руки. Мацуота что-то кричит им с окна, вымывая посуду, а я, словно трусиха, спряталась в кабинете, делая вид, будто готовлюсь. Кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Мне нужно все-таки сделать рывок в свое «начало», но живот скручивает, а к горлу подступает тошнота. Я так это ненавижу. Они думают, что я сильная, но я всего лишь брошенная всеми женщина. Я рискую, ходя по лезвию, а падение будет стоить мне воистину всего, что осталось. Денег пока что хватает, но надолго ли? За детьми присматривает Мацуота. Он готовит отвратительно, но так старается. Гакухо и Нао едят, ведь они хорошие дети. на самом деле просто бояться, что он, как и грозил, оторвет им их уши. Не оторвет, конечно, но пытается быть таким грозным, что иногда я забываю, что у меня только двое детей, а не трое. Сакакибара Катсуро — страшный человек. Я слышала, на его руках настолько много крови, что никто ничего не может поделать. Они все грязные, но я столько времени провела среди них, что сама погрязла в грязи. Этот округ теперь полностью принадлежит Катсуро, как главе клана якудз, уничтожившего остатки чужого клана в этом месте. Говорят, Токио тоже пал. Он словно ведет войну, расширяя сферу своего влияния, не брезгуя и кровь пролить, но это единственный, кто может защитить меня и мою семью. Я пришла к нему, упав на колени. Акихико боится Катсуро до смерти — настолько, что даже слушает его слова, боясь гнева этого якудзы. Сакакибара был не рад меня видеть, но я была готова бежать за ним даже на край планеты, а не только в казино, где обычно собирались его люди. Он сидел за игровым столом, без интереса смотря на игру, а еще остановил тех, кто хотел поставить меня на колени и, скорее всего, застрелить после этого. У Катсуро карие глаза и обычного темного цвета волосы, что совсем не выглядит, как глава величайшего клана. Я чувствовала себя самым вульгарным ярким пятном. — Зачем ты пришла, Асэми? — мужчина едва поворачивается ко мне, слегка вскинув брови. Он помнил меня, а значит, помнил и то, как жалко я ползала по полу в виски, преклоняясь низшим мужчинам. Ему, кажется, всегда настолько плевать на происходящее. Я кланялась ему, как и всегда, но отчаянно искала в нем понимания и благосклонности. — Я хочу поклясться вам в верности, господин Сакакибара. Прошу, позвольте служить вам, — где-то в зале казино слышится смешок, который перерастает в всеобщий смех. Катсуро не смеется, сузив глаза. Верно, пусть в группировках иногда и бывали девушки, но старинные кланы не допускали такого. Я знала это, но и Катсуро был единственным среди имеющих силу, кто относился ко мне как к человеку, пусть мы и виделись всего лишь раз. Говорят, Сакакибара справедлив. Я перечисляла свои умения, но якудза остановил меня рукой. Его руки все в шрамах. — Иди к детям, — устав, бросил мне эти слова в лицо. Я не знаю его мыслей, но, думаю, он решил, что я сумасшедшая. — Мне в организации не нужна жена военного. У нас не детский сад. Было еще одно известное правило клана — нельзя было причинять вред женщинам и детям. Акихико был военным, но на самом деле по правилам войны жил именно Катсуро, запрещая издеваться над слабыми. Друзья Акихико всегда смеялись, мол, только время зря тратит, да и людям своим отдохнуть толком не дает. Он следил за этим очень внимательно, а если узнавал о нарушении, то наказывал жестоко, следуя правилам войны. Его люди тянули меня ко входу так яростно. — У вас же есть дети, — я знаю это. — Изаму и Акира. Акире почти столько же, сколько моим сыновьям. Изаму старший. Они хотят убрать их, чтобы у вас не было наследников. Это было единственным, чем я могла их остановить. Катсуро поднимает ладонь, вновь приказывая отпустить меня. Я знала, я слышала это от друзей Акихико. В этот раз он подошел сам. — Я слышала это. Клянусь, я могу помочь вам избавиться от этих людей. Я знаю их имена и лица, я помню их планы, — мне кажется, мой голос тогда даже не дрожал. Я старалась сохранять холодный разум. Я знала, что этим сохраню жизнь многих детей: что своих, что его, что чужих. — Возьмите меня к себе и я обещаю, что не разочарую вас. — Асэми, ты еще совсем молодая, едва порог юности перешла. Ты уверена, что ты хочешь участвовать в этом? Даже я не смогу гарантировать тебе вечную жизнь, — он давит меня взглядом, но я не убираю глаза. — Гарантируйте это моим детям, — я склонила голову в поклоне. Я готова была жизнью присягнуть на верность этому человеку. — Помогите мне, а я никогда этого не забуду Я не могу знать насколько на самом деле честен Катсуро, но я знаю, что он мой единственный шанс. Если не он, то никто не защитит меня. Катсуро молчал, а вместе с ним молчали другие. Я тоже молчала, верно склонив голову. *** Следующие страницы Гакуши читала все быстрее. Она аккуратно гладила дневник пальцами, чувствуя грязь внутри. Асано еще не прочитала все тексты, ведь ей так страшно увидеть конец. Почерк Асэми аккуратный и никак не меняется, только иногда вырываясь в истерические каракули, едва годные к чтению. Она бы так хотела услышать голос Асэми, хоть раз по-настоящему поговорить с ней, прекратив одностороннее общение с ней через старые страницы. Асэми, пожалуйста, пожалуйста, пусть твоя история будет банальнее любой сладкой сказки. Пожалуйста, Асэми, скажи, что ты все же счастлива в конце. Но реальность, в которой Асано Асэми бесследно исчезла, говорит о другом. Получается, Гакуши уже знает, что за защитой Асэми пошла к, скорее всего, деду Сакакибары — к тому самому Mr.S, который единственный имел в себе хоть что-то человеческое. Выходя из записей, он был несколько сексистом, как и большинство людей в то время, но при этом он все еще был человеком. И, возможно, Катсуро не верил в Асэми, но ему нужно было достать из нее максимум ради своих сыновей. Ему, скорее всего, нравились смелые люди, но Асэми все равно считала себя ужасной трусихой, пусть и была смелее всех в этом мире. Гакуши немного грустно от мысли о том, как Катсуро хотел защитить своих сыновей, но в итоге потерял все, кроме Акари — отца Рена. Знает ли об этом Рен? Гакуши никогда не слышала ничего о том, что он и его семья хоть как-то связаны с криминалом, но и о своей семье она сама многое не знала. Асэми тряслась каждый раз, когда все глубже закапывала себя в эти дела, но дома просто обнимала председателя и Нао, бросая тяжелый уставший взгляд на Мацуоту. Интересно, как бы отреагировал Мацуота, увидев Гакуши? Разгневался ли бы? Девушка поджимает губы, взяв одежду и все для умывания. Дом кажется ей очень знакомым, она не может отделаться от чувства, что то ли планировка здесь очень похожа на дом Асано, то ли мебель имеет нечто схожее. Здесь значительно более темное оформление, но дышать здесь легче, чем в доме Асано, пусть там все и было светлым. Эти темные тона напоминают о той изменившейся Асэми, которой ее бабушка понемногу стала в ходе рассказа дневника. Ее почерк оставался узнаваемым, но менялась многое. Девушка включает воду. В этот раз душ приносит желаемое успокоение. Гакуши знает, что Асэми занялась той ничтожной частью бизнеса, которую ей кинул Акихико, чтобы следить за ней, как за лабораторной крысой. Асэми прошла столько унижений в этом, ведь люди не хотели воспринимать ее без мужчины рядом. Период, когда Асэми только начинала свой путь, был тернист и тяжел, но она сумела. Она завоевала доверие Катсуро, получила деньги, выборола себе место под солнцем. И, хоть и плакала ночами, а публично игнорировала все слухи. Асэми была сильной, сильнее обычный людей — Асэми не была человеком, но являлась более человечной, чем кто-либо другой. Гакуши сухо смотрит на мокрый кафель. Асано подозревает, что этот дом действительно принадлежал ей, но она сумела вымыть отсюда всю свою кровь. И, если так подумать, ее любили просто за то, что она была. Гакуши тяжело воспринимать своих родителей и родителей Кармы, как обычных взрослых, ведь, читая об их жизни в качестве подростков, невольно закрывала голову руками. Акабанэ-сан многое сделал, чтобы быть с матерью Кармы. Не странно, что он кровью готов защищать свою семью и бизнес. Его прошлое навевает на Асано странное чувство пустоты от понимая того, кем бы Нао мог стать, если бы не Асэми. *** Все это время жил у меня, но все равно периодически возвращался домой. Это меня тревожило, но он говорил, что ничего страшного. Говорил, потерпит до совершеннолетия, чтобы уехать и никогда не вернуться, но я, наверное, такая дура, раз поверила в это. Наверное, я очень плохая мама. Может, он просто не воспринимает меня как маму? Может, я и вовсе не нужна ему? Ни ему, ни кому-либо еще? — Я не хочу идти домой, — Нао сидел у крыльца, смотря будто сквозь меня. Он пытается улыбнуться, но взгляд не меняется, а я все это вижу, это царапает мне душу. Я сажусь рядом, прижимая его к себе, и только после этого замечаю ссадину на его шее. Честно, в тот момент я почувствовала себя самой бесполезной женщиной этого мира. Гакухо вышел к нам, застыв в непонимании. Мои мальчики не из тех, кто будет плакать, но Нао плакал, кажется, сам того не осознавая. У Нао глаза честные — человеческие, а не животные, в отличии от Гакухо. Он должен жить как человек, а я должна сделать все, чтобы помочь ему. Мой мальчик, прости, что я такая медленная. Просто, что глупая. Я чувствую себя такой грязной, я, кажется, совсем не создана для этого мира. Но, может, я и не лучшая, а все же мать. Я должна успеть что-то сделать, чтобы им было легче. Семья Накано жила в гетто, но, кажется, была даже беднее других. Как только Нао и Гакухо легли спать, я поехала туда. Клянусь, я обещала себе этого не делать, следуя желанию Нао, но мой мальчик не должен быть истерзан шакалами. Я хочу, чтобы он взрослел в счастье, не думая о чем-то, что было за спиной. Некоторые смеются над ним. В этом Нао напоминает мне меня. Из-за его семьи над ним все еще смеются. Даже Ясукине не одобряет Нао, признавая моим наследником лишь Гакухо, но всего несколько лет назад он и меня за человека не считал. Ясукине лицемерен, ему не понять. Никому из них не понять насколько силен человек, когда поднимается из грязи. Грязь ломает. Я чувствую, грязь скоро сломает и меня. Я должна быть сильной, сильнее за всех. Я очень стараюсь. Их квартира казалось разрухой. Честно, я даже брезговала там стоять. Они ухмылялись, пили прямо со мной. А еще они продали Нао за копейки. Я купила Нао. Мне плохо от осознания того, что родители готовы продать своего ребенка, а эти продали за сущие копейки. Эта сумма перестала быть для меня ценной уже через год работы на Сакакибару. Они яростно то дописывали, то стирали нули суммы на чеке, облизывались, спорили и брызгали слюной. Нао почти не похож на маму, но и на отца не похож. Я не уверена, что это вообще его ребенок. У них такие же черные волосы, а глаза его матери такие же темные, но их лица грубы то ли от жизни, то ли от дебошей и запоев. Мне страшно думать, что я тоже могу стать такой. Я не хочу быть такой. Я не хочу, я боюсь, мне очень страшно. Они не думали, что я готова купить за Нао за нечто большее. Они не понимают, что я готова умереть за него. Я не видела других детей. Где они? Старший ребенок, похоже, спал в туалете, но он уже давно не ребенок. Он такой же грубый, как и отец Нао, а вокруг лужа жидкости. Я сжимаю сумочку. Я хочу решить это по-человечески, без судов и неловкости для Нао, но не могу воспринимать их как людей. Я купила его. Я купила своего мальчика. Я хочу возить его за границу, я хочу защищать его. Я хочу, чтобы они не мешали ему жить. Они не заявят в полицию всего за тридцать копеек. Когда я зашла домой, я долго стояла и смотрела в окно на туман по ту сторону. Это лучшее решение, но насколько же унизительно это все. Насколько же плохо они влияют на жизнь моего мальчика. Я бы убила их, но не смогу. Я ненавижу кровь. Иногда мне кажется, что стены нашего дома в крови. Думаю, я хочу изменить цвет обоев. Но когда я рассказала обо всем Нао, я не увидела удивление — я увидела восхищение. Он почти взрослый, а обнимал меня, как дитя малое. С каждым годом мне все труднее быть правильной, но я так стараюсь. Я не отдам свою душу, лишь бы смотреть на то, как они повзрослеют. Мой Нао будет счастлив, мой Нао никогда больше не получит увечий. Мой Нао ходит на боевые искусства, играет на гитаре и мечтает стать певцом. Нао рожден летать, как птица, и я заставлю всех принять его, как заставила принять себя. *** Много слов Асэми зачеркивала слишком сложно. Ее почерк аккуратный, но эти зачеркивания были не такими. Гакуши едва сумела их прочитать. Зачеркивания появились где-то на моменте, когда ее отцу и Нао было, судя по датам в углу, около десяти. И с каждым годом, с каждой записью эти зачеркивания становились все темнее и сильнее. Некоторые иероглифы не смогла прочитать даже спустя несколько дней, а другие и шанса понять не имеет, ведь на их места остались дырки. Чем дальше, там больше страниц вырвано. Асэми делала это сама, Асэми ненавидела свой дневник. И, наверное, отец Кармы правда не думал о том, чтобы снова увидеть свою биологическую семью. Насколько же сильно они любили Асэми? Насколько же сильно ее отец и отец Кармы были верны друг другу? Карма рассказывал, что причиной ссоры было исчезновение Асэми. Асэми, почему? Куда ты исчезла? Почему ты не осталась с ними? Ведь ты же их любила, ты любила каждого со всей своей душой. Интересно, старается ли Момо-сан быть на тебя похожей? Старается ли Момо-сан стать для всех такой, какой когда-то стала ты для нее? В твоих воспоминаниях она была всего лишь Момо, а не Акабанэ Момо. Момо, бедная-бедная Момо, прошедшая селфхарм и анорексию, неприятие родителями и пляшущая под дудку социума, не была похожа на Акабанэ Момо, которую знает Гакуши. И Гакуши знает, что никогда никому не расскажет, что знает это. *** Я правда не знаю о чем она думала. Когда Нао привел ее… Нет, он волок ее за собой. Когда он приволок ее за собой, я правда радовалась больше всех в этом мире. Я не радовалась так даже тогда, когда Гакухо, наконец-то остепенившись с ослеплением всех вокруг, привел ко мне на знакомство Кимико. Кимико была краткой и зажатой, как бы я ни старалась быть рядом. Казалось, она не имеет возможности быть другой. Может, в этом и ее счастье. Но Момо была такой настоящей, такой нежной и сильной. И ведь красота ее даже не во внешности. Кимико красива, все девушки по-своему красивые, но Момо выросла воистину неземной. Нет, не ангельской — просто неземной. Может, это ее особенная аура, может, еще что-то, но ее невозможно считать некрасивой и не охранять. Есть в ней что-то такое, что даже я не опишу. Это «что-то» очень аккуратное, очень теплое и родное, что-то, что напоминает о детстве и счастье. Просто она сама по себе такая, наверное. Я видела Момо еще очень давно. Она была дочерью Ясукине, очень милой капризной девочкой, которую то ли дело одергивал отец, дабы та вела себя не по возрасту. Хорошая девочка, очень хорошая и с огромным сердцем. Может, она тоже эмпат? Я не знаю, но знаю, что должна решить все в этой ситуации. Я думаю, она вырастет еще более красивой. Мне так жаль, что я не увижу это. Я увидела ее руки. Я увидела это, когда Нао выволок ее из ванны почти всю в крови. У нее перерезаны руки, но не настолько, чтобы умереть. Не так много даже шрамов, пусть кожа и тонкая — Момо бережет свой товарный вид. Ее так хотят продать подороже, что никто и не думает какого ребенку играть во взрослую женщину. Она была такой всегда. Моя девочка, моя бедная Момо, как же так? Как же так, что ты худеешь раз за разом, а после, набрав хоть два килограмма до нормального веса, закрываешься от всех, вытирая слезы? Мы говорили об этом, но, видимо, ты так и не поняла насколько ты прекрасна. Если бы у меня была дочь, я бы хотела, чтобы она была такой. Если бы она только видела себя нашими глазами, то никогда бы не сделала с собой это. Я перевязывала раны, ведь я знала как это. Нао молчал, едва дыша. Ты знал, да? Он знал, он явно знал. Он молчал, ведь она просила. И Гакухо, возможно, знал. Они такие глупые. Моя душа стремится только к тому, чтобы эти дети были счастливы. Я так стараюсь, но я тоже не знаю как правильно. Я тоже не умею всего, но я так стараюсь этого не показывать. Мне страшно, а если они узнают, что я не та? — Тетушка Асэми, вы так не вовремя, — она всегда была такой прямолинейной в своих рассуждениях, но говорила в обход. Видимо, в этот раз так и не поняла, что сказала в голос. Я знаю, я не вовремя, но я бы сердце отдала, чтобы ты поняла какого смотреть на тебя израненную. Глупая маленькая Момо. Я рассказала ей о том, насколько она красива, но она меня не поняла. Она так плакала, так прижималась ко мне в этой чертовой гостевой комнате, что я едва могла выдержать, чтобы не заплакать самой. Момо рассказала об обсуждениях, об осуждении, про отца и мать, про то, как устала и как ей больно, а я едва могла выдавить из себя нужные слова. Момо сильная, она справится, но этот брошенный ребенок вызывает у меня ужасную боль. Момо пообещала так не делать, но я боюсь, что это повторится. Гакухо молчит, отворачиваясь. Я знаю, что он пойдет курить. И Нао пойдет, и Момо. Но пусть лучше покурят и поговорят с ней хоть как-то, чем будуть мяться по углам. Это все чертовски неправильно. Нао любит ее, он любит ее больше всего в этом мире. Гакухо тоже это видит, это видят все, и, что больше всего убивает Момо, она сама. И, я думаю, она правда прекратит. Момо любят в этом доме. Даже если не не поймут в ее доме, наш дом всегда должен открыть ей дверь. И, на самом деле, я надеюсь, она познает всю любовь, которую не познала в детстве. *** Выйдя из душа, Гакуши причесывает волосы. А ведь она сама так же сидела в гостевой комнате дома семьи Акабанэ, как и Момо когда-то. В сердце тянет. Из-за двери пахнет гарью и каким-то ужасом, из-за чего Гакуши строит предположение, что сегодня готовит Акабанэ-сан. И все же, неужели он не ненавидит ее? Или это все же акция лично для нее? Он странный, он постоянно что-то отправляет ей, а Асано действительно уже боится заходить в чат с ним. И как с ним нужно общаться, чтобы это считалось правильным вариантом? Это так странно, Гакуши правда удивляется как такие люди живут вместе. Что Карма, что его родители очень разные, но так любят друг друга. Невольно мелькает мысль, что у нее не так. У нее в семье все похожи друг на друга что внешне, что внутренне, но словно войну ведут, при этом каждый занимает разную позицию. И так же мелькает мысль о том, как бы все жили, если бы Асэми осталась? Но Гакуши уже догадывается, что Асэми бы никогда не осталась с ними. Асэми пережила все: унижения и предательства, насилие и предвзятость, перестрелки и кровь на своих руках. Гакуши так много читала о ее жизни, что уже не сможет забыть этого. Бабушка видела многое, писала тоже о многом, но больше всего в ее дневнику Гакуши травмировало не это. Травмировало Гакуши то, что с каждым годом все больше проявлялась ее ненависть ко всему миру. Девочка Х, которая любила весь мир с каждым годом превращалась в миссис Асано, ненавидящую каждого в этом мире, а особенно своего ребенка. Правда в том, что Асэми ненавидела Гакухо почти так же, как и любила. Закрываясь, она писала и вырывала целые страницы, закрашивала их чернилами, комкала и уничтожала, чтобы не увидеть даже самой. Она ненавидела всех, хотела уничтожить что председателя, что Нао, что всех вокруг. Хотела сжечь всех в этом мире, хотела хоть немного заставить всех почувствовать хоть частичку ее страданий, но настоящая Асэми была не такой. Асэми не была куклой, Асэми была особенной. Все свои действия она продумывала, будто завтра ее уже не будет, она продумала все, кроме как отвязать от себя своих детей, ведь тот, кто встретит ее хоть раз в жизни, наверное, уже никогда не забудет. Бабушка прокладывала детям путь на годы вперед, стараясь поскорее это все закончить. Гакуши так горько в душе, вспоминая страницы, которые были посвящены этому чувству. Асэми все знала. Асэми знала все. Асэми знала как все будет, знала что произойдет, но божественное человеческому противоестественно. Может, это судьба, что она не смогла остаться? Может, так и должно быть? Она смотрела на Гакухо и думала о том, как приятно будет душить его, но с каждым разом все больше ужасалась своим мыслям, ведь материнская душа терзалась в битве с травмой, доставленной ей Акихико. Это словно тот инцидент, когда только родился председатель. Гакуши глотает. Да, тот, когда она уже высунула ребенка за окно, но опомнилась, увидев его открытые глаза. Будучи самой сильной, она считала себя самым низшим существом. Больше Асэми никогда не подходила к этой грани, но понимала, что рано или поздно, но все узнают. И, кажется, Гакуши понимает к чему все идет, ведь количество полностью черных страниц к концу дневника только увеличивается. И она знала, что никакие таблетки не помогут ей стать прежней. *** Я грязная, самая грязная, самая мерзкая в этом мире. Я словно кровь, словно яд, словно самое мерзкое насекомое. Я как Акихико, я зверь, зверь, зверь. Я бы так хотела стать другой, но даже сейчас чернила так неправильно плывут под слезами. Я даже текст написать не способна, не могу ничего в этом мире, ничего не хочу. Я смотрела на него и понимала, что если бы убила, то не чувствовала бы никакого сожаления — только сладкое счастье. Я ненавижу их всех в такие моменты, меня тошнит от каждого, хочу, чтобы все умерли. Это же вовсе не то, чего я хочу на самом деле. Меня тошнит от самой себя, тошнит от своих мыслей, но я не могу это контролировать. Я люблю их всех, я люблю их всей душой. Я так хочу, чтобы они были счастливы, я готова умереть для этого. Мне нужно умереть? Мне нужно бежать, бежать, бежать, чтобы не нашли. Никто не должен узнать, никто и никогда, нужно уничтожить все, что могло бы помочь найти меня. Я хочу убить себя, но я не способна на это. Я ничто. Мой Гакухо, мой маленький мальчик уже не маленький. И Нао вырос, фамилию поменял. Теперь Акабанэ, да? Акабанэ Нао — звучит лучше, чем что-либо еще. Сказал, хочет стать началом новой истории, как я. Выбирали фамилию вместе. Выбрал на «А», чтобы была как наша. Они не должны узнать, что я не такая. Я должна вытерпеть еще несколько лет. Мне так больно, так плохо. Я бы так хотела увидеть их полностью взрослыми. Хотела бы увидеть внуков, но я же не безопасна для них? Я не безопасна, они все будут похожи, такое же зверье, украдшее мое лицо. Я же знаю, что так быть не должно. Я же знаю, что люблю их больше самой себя, больше всего этого мира. Я бы так хотела увидеть их состоявшимися и взрослыми, но знаю, что этого не будет, как бы я ни старалась. Я хочу увидеть Момо с ребенком под сердцем, создавшую семью своей мечты. Хочу, чтобы она больше не боялась ничего. Хочу, чтобы она ничего не слышала на своем пути. Хочу защитить ее, но с каждым разом у меня все меньше сил. По дневнику я вижу, что раньше думала о плохом намного меньше. Хочу, чтобы Нао стал кем-то. Я оставлю ему часть акций. Хочу, чтобы они были вместе, так будет лучше. Хочу, чтобы он всегда помнил о разнице миров, оставаясь таким же простым, как и сейчас. Хочу, чтобы он был справедливым. Хочу, чтобы он был вне тени Асано для людей вокруг, чтобы был самим Акабанэ Нао, а не мальчиком, купленным за копейки. Гакухо, пожалуйста, прости меня особенно ты. Прости свою маму, мама такая плохая, мама хуже всех. Прости, что мама когда-то уйдет. Он вовсе не звереныш — он самый добрый человек, которого я знаю. Он хочет стать учителем, хочет быть настоящим педагогом. Он сможет все, я так этого хочу. Хочу, чтобы был счастлив, чтобы с ним был кто-то, кто сумеет отвлечь его своей любовью, как Момо отвлекла бы Нао. Хочу, чтобы все были счастливы. Хочу увидеть как Мацуота наконец-то заведет детей с Хиной. Хочу, чтобы все было лучше, чем сейчас. Мне страшно, мне очень страшно. Я боюсь, что не справлюсь. Я боюсь, что убью их. Я боюсь, что моя душа не выдержит и разлетится на кусочки. Наверное, у меня были бы самые прелестные внуки в мире. Я боюсь, что не смогу закончить начатое хоть немного. Боюсь, что не успею, что проморгаю момент. Я оттягиваю страшные моменты, я беру себя под контроль и никогда не говорю, не делаю плохого, но так будет не всегда. Я не выдержу этого. Я бы так хотела быть с ними рядом до тех пор, пока не придет время. Меня тошнит от того, насколько я низшее существо. Я очень боюсь себя, но еще больше я боюсь, что кто-то узнает. *** Асано подходит к окну, смотря вокруг. Интересно, нажаловался ли уже Араки Гакушу о том, что Гакуши приехала в дом Акабанэ? Судя по тысяче сообщений от Сакакибары, да. Асано выдыхает, глядя на экран телефона. Каждый день одно и то же. Ей объективно стоит переманить Араки к себе, такой бдительный парень при себе довольно-таки нужен ей. Она приседает на стол, свесив ноги и сложив руки в замок. Глаза девушки ползают по полу, обдумывая все, что произошло. И все равно, здесь Асано чувствует себя комфортнее. Она чувствует себя, будто всегда была здесь. Можно ли так думать про чужой дом? Девушка подползает к окну, открывая его. Ветер немного прохладный, развевает не челку, а Гакуши прикрыват глаз, в который она попала. — Можно? — ее назойливые мысли прерывает Карма, стучащийся ей в дверь. Она откликается, этим самым позволяя зайти. Сама не замечает то, как спрыгивает и спешит к двери, встречая парня улыбкой. Акабанэ усмехается. — Доброе утро, Асано. Вижу, ты сама нашла все, что мама тебе оставила. — Да, спасибо, — Гакуши мягко кивает. Да, наверное, ей стоит уходить. У нее есть дела, дела нужно решать. Она открывает рот, но Карма ее перебивает, не запинаясь, все еще стоя в дверях. — Пойдем в парк? — резко выдает он, как только девушка выгибает свои глаза, но уже через секунду складывает руки на грудях и не отрывает взгляд от Гакуши, становясь похожим на себя обычного. Усмешка на его лице мягкая, будто он смотрит на что-то обычное, но важное. Гакуши, поехали куда-то? Поехали хоть в парк, хоть на каток, хоть в аквапарк, но подальше от вчерашней суеты, чтобы Карма навсегда забыл чувство страха за то, что твои крылья вырвут. Твое мнение важно, а он, похоже, не такой уж эгоист, если считается с ним, но в этот раз не спорь, ладно? Твои дела он не познает, не будет даже носа сунуть, ведь ты убежишь, но отвлекись, улыбнись и верни себе свои искры вокруг. — Конечно, когда позавтракаешь и все такое. Я имею ввиду, я настойчиво прошу пойти, без желания услышать отказ. Я уверен, у тебя были какие-то долги перед мной, верно? Уж что-то, да и найдется хоть немного. Меняю их все на день со мной. И Асано правда не хочет спрашивать ни зачем, ни почему. Ей смешно от упоминания о долгах впервые за долгое время. Это что-то, что, наверное, будет преследовать их всегда, как предлог выполнить большую просьбу. Хочешь? Давай, Карма, поехали куда хочешь. Она так устала, Карма, так устала от этого всего. Девушка так хочет побыть чем-то отдельным, не знающим ни о ком и ни о чем. Думать об Асэми больно, о семье — по-странному грустно, а про Акихико совсем уж страшно, что даже во рту пересыхает. Она боится не вернутся или вернутся не той, так что да, укради ее от дел, пожалуйста. С тобой может не быть легче, но спокойнее станет. Ей так хочется просто побыть хотя бы кем-то другим, но Гакуши боится снова потерять себя среди лиц. — Если я потеряю свое лицо, ты найдешь его? — ее вопросы странные, их сложно понять, но Карма всегда найдет ответ. Найдешь же, правда? Если не тебе, то Асано уже некому всецело доверять. Акабанэ, на удивление, задумывается и легко мотает головой, хлопая ее по голове. — Нет. В этот раз я приму любое твое лицо. Это же все равно будешь ты, — парень не отвечает так, как она надеялась, да и весь их диалог такой странный, словно в голос озвучивают только самое важное, но от его ответа Гакуши приоткрывает рот и выгибает немного брови вниз. Карма смотрит внимательно, немного склонив голову в сторону и облокотившись об дверь. — Не видел еще тех, кто с любым лицом будет настолько же настоящим, как ты. Знаешь, Гакуши, в конце концов, Карма дошел до вывода, что и Итона, и Терасака правы — ты самый честный человек и одновременно с этим самая сильная лгунья в мире, но ему это нравится. *** Вещи Момо едва подходят Гакуши. Точнее, почти ничто не подходит, разве только обувь. Пусть Момо-сан и ростом с Гакуши, но у нее довольно большая грудь, круглые бедра и не слишком выражена талия. Гакуши же просто стройная, но не имеет таких форм то ли в силу возраста, то ли просто не судьба. И все же, Акабанэ-старшая находит что-то, что не идет по фигуре. Шорты немного большие, но футболка и ветровка Кармы прикрывают это. Асано не имеет ни сил, ни возможности, ни нужды одеваться более официально. Просто хочется действительно передохнуть, забыть обо всем немного. Парк Токио огромный, но и людей там море. Она зевает, аккуратно прикрывая рот ладошкой, смотря на них всех. Гакуши давно не была здесь. Все же, за несколько лет столько изменилось. Дети бегают вокруг, едва оббегая Гакуши и Карму. Акабанэ, в отличии от Асано, еще пытается увернуться от них, а девушке будто везет, что она маневрирует, даже не думая об этом. — Мне кажется, это им всем нужно было стать учениками специального класса, — она посмеивается, когда эта кагала на роликах пролетает ураганом мимо них. — Я в их возрасте только над книжками и сидела. — Да ладно, я уверен, ты на роликах те еще пируэты крутила. Мне кажется, это явно твое, — Гакуши оглядывается на детей, на секунду замирая и прекращая рассматривать изменения парка. Возможно, если бы не Карма, она бы не пришла сюда. Не хочется встретить Гакушу, который снова пройдет в звенящем молчании мимо. Ходить по местам из прошлого мило, но вызывает узел в животе девушки. Ран будто и нет, а все равно чувство странное, словно все произошло воистину не так, как должно было. Уже вечером Гакуши снова будет слушать слова Дороти и майора, в тысячный раз смотреть фото Асэми, продумывать все до мелочей, но сейчас все немного легче. На ней одежда Момо, рядом Карма — она словно и не Асано Гакуши, и не нужно ей ни о чем думать. Мысли в голове роятся, но девушка уже не пугается этого настолько панически, как раньше. — Я думаю, ты даже в столб не врезалась ни разу. — Я? На роликах? — Акабанэ выгибает бровь, когда Гакуши улыбается, оборачиваясь к нему. Она машет рукой, отмахиваясь. — Я не умею ездить на роликах. — Ты? Не умеешь? Не прибедняйся, Гакуши, все умеют ездить на роликах. Особенно те, кто любит поскорее убегать, — он дразня склоняется к ней ниже в некой насмешке выгибая брови. Что за лишняя скромность? Обычно это проявлялось только в случае, когда ее хвалили при всех, так с чего бы сейчас Асано стесняться? — Тебя учили всему. Хочешь сказать, тебя бы не научили играть в детскую игру, будто это самый важный бой в жизни? — Я говорю тебе правду. Меня не учили ездить на роликах, — Гакуши не ведется на его дразнилки, мягко улыбаясь и не останавливаясь. — Председатель запрещал мне заниматься эти. А еще коньками и балетом. — Это как-то связанно? — Карма идет за ней, засунув руки в карманы и ухмыляясь. Чтобы председатель, да запретил своему ребенку быть лучшим в чем-то? — Гакушу же умеет что одно, что второе. Разве что в пачке я его не видел, а жаль. Уверен, выглядело бы очень славно. — Я рада, что ты так поддерживаешь моего брата во всех начинаниях, Карма, — она улыбается пошире, посмеиваясь еще некоторое время, а Акабанэ с насмешкой разводит руками. О да, Гакушу стал бы самой прелестной капризной балериной. — Но я и правда не шучу. Моя мама очень любила балет. Она хотела стать хотя бы любительской балериной, это все знали, но ей были противопоказаны физические нагрузки. Она любила коньки и ролики, ведь пируэты действительно можно было красиво крутить и на них, даже не имея профессиональных навыков, но и это было ей противопоказано. Конечно, я хотела бы уметь что-то из этого, но как-то не сложилось. Знаешь, это было не то, что желание стать лучше всех. Мне бы просто хотелось играть в эти салки на роликах или просто научится крутится на коньках, чтобы хотя бы попробовать, но научить меня мог только Гакушу, а роликов или коньков у меня не имелось, как и свободного времени. Конечно, я просила, но председатель был против. Подозреваю, мне не позволяли этого делать, чтобы я случайно не украла мечту мамы. Карма замолкает на несколько минут, останавливаясь. Ухмылка спадает с лица парня, оставляя искреннее непонимание, читаемое в глазах. Получается, она хотела, но никто не собирался даже купить ей ролики? Гакуши говорила, что ей покупали чай, какие-то ленточки на волосы, которые она надевала просто ради того, чтобы понравиться отцу, да и все остальное, чем она просто затыкала это отсутствие родителей, даже не спрашивая зачем, но именно эти чертовы ролики председателю покупать не захотелось, ведь это напоминало ему о жене? Почти впервые, если не впервые, в осознанной жизни его дочь искренне просила о чем-то, а ему легче было не давать ей даже попробовать, чем сравнять несбыточную мечту жены с обычным хобби его дочери? Верно, ведь в любом хобби Гакуши должна была стать лучшей, а значит, она бы стала лучше своей матери. И при этом всем прямо перед ее глазами Гакушу мог ездить на тех чертовых роликах просто из-за того, что его председатель со своей женой не ассоциировал? Это настолько вызывает отвращение, что Карма слегка кривит губы. — Ты чего? — Асано замечает то, как он остановился и со скептицизмом разглядывает ее. Она подходит назад к нему и склоняет голову, как умеет только она, поглядывая на парня из-за челки. — Я же не умру завтра. Научусь еще, когда время и возможность будет. И, наверное, Акабанэ-старшие искренне любят председателя, как друга и брата, а Карма уже в какой раз понимает, что как только учитель обретает черты человека, так сразу и становиться уж слишком неправильным, как для авторитетной фигуры. Театр председателя далеко не дешевый, да и актеры явно хороши, вот только его дочь теперь двигается не по прописанному мужчиной сценарию, понемногу превращая всю величественную гармонию звука в какофонию. Может, если бы Карма не знал Гакуши, если бы не подпустил ее к себе, то его бы и не волновало это все, но он знает, что ты заслуживаешь намного больше, чем просто ролики. Карма опускает взгляд на нее, суживая глаза. Наверное, они не должны были встретиться никогда, Асано, ведь ты абсолютно не вписываешься в его мир. Твой родитель тот еще деспот, твой брат зазнавшийся придурок, ты даже не просто школьница. Ты видела кровь, а Карма всегда был причиной крови, которую он видел. Ты ненавидишь соревнования, а Карма просто обожает испытывать свои умения в сражениях. Ты хочешь спокойной жизни, а Карма делает все, чтобы его жизнь не была такой. У тебя было много проблем внутри тебя, а Карма канализацией сливал все свое недовольство на других. На тебя натягивали маски, меняли лица и персоналии, пока ты сама не начала это делать, а Карму ни разу не сдерживали в проявлении себя. Самые искренние твои желания забыты всеми, словно ты уже прожила свою жизнь, но Карма свою жизнь только начинает, так что и твоей не даст пройти мимо. Для вас двоих жизнь была игрой, но твоя игра проходила в драматическом театре, а его искрила на рингах. Но что одно, что другое, в конце концов, остается театром — местом потехи всех, кроме тебе. Да, насколько ты другая, настолько и похожа. Вряд ли кто-то поймет его лучше за тебя, ведь похожих на тебя, наверное, просто нет. Ты человек, он не обожествляет тебя, но, Асано, ты и являешься любовью, которой жаждешь. Ты, твой немой плачь, твои глаза, твоя верность, твоя еда и объятия — Карма не знает любви, но знает, что ты даже больше, чем любовь. Ты — это верность, надежность и тепло, ты щит и меч, ты дом. Акабанэ был чертовски неправ, когда разозлился на тебя в парке аттракционов не из-за того, что напал на слабого, а из-за того, что тронул своего. Ведь ты своя, ты ближе любого из своих, он уверен. Парень даже не может понять как всего несколько твоих слов вызвали у него настолько большую злость на председателя. Ведь как, черт возьми, тебя можно просто по-человечески не любить? Ведь ты не заслуживаешь такого. Самое прекрасное творение председателя оказалось воистину прекрасным для всех, кроме своего родителя. И, может, Карма далеко не такой идеальный, как бы тебе нужно было, но он привезет тебе обувь на смену неудобным туфлям и научит кататься на роликах, если твоя семья была так занята своими проблемами вместо этого. Если умершие для Асано Гакухо важнее живых, то Карма заберет у него то, что он не ценит. Ведь теперь парень точно будет тебя ценить, он обещает, Гакуши. Уже слишком много пройдено, чтобы забыть. Гакуши тянется к его плечу, но Акабанэ перехватывает ее руку, немного сжимая пальцы. — Мы почти умерли буквально вчера. Я думаю, тебе стоит попробовать прямо сейчас, — Карма поворачивается к стойке аренде роликов, держа их сжатые руки вытянутыми. — Ты знаешь, председатель тот еще отстой. — Знаю, — выдыхает она, на секунду прикрывая глаза, но Карма вырывает ее из мыслей, затягивая к стойке аренды. Она не упирается, но неуверенно смотрит на загоревшегося Акабанэ. Он нахальный, он даже смотрит нахально. Он тянет ее за собой, делает что хочет, принимает решения в секунду, но Гакуши просто не может противостоять. Она улыбается уголком губ, убирая челку с глаз. Акабанэ встает в очередь, как и хотел. — Ну правда, чего ты? Плохо же будет, если я опозорюсь. Ты же знаешь, я и «А» класс… Не могу я сейчас позориться. — Две пары, — Карма показывает два пальца мужчине за стойкой, называя их размеры. Гакуши вскидывает брови, а Акабанэ хмыкает. Да, он запомнил твой размер тогда, когда вез тебе туфли. — Ты? Опозориться? Ты не можешь опозориться, ведь ты — это ты. — Вот именно, я есть я, — девушка не настолько эмоциональна, как он. Она неуверенно берет в руки ролики, аккуратно держа их, будто это что-то, что ей нельзя принять. В глазах Гакуши сомнения, ее желание борется с приземленностью. — Я была, есть и всегда буду Асано. — И что? — Карма выгибает бровь. Да, ты Асано, но ты единственная Асано, чье тело усеяно синяками и ссадинами. Ты Асано, но Карме плевать на других Асано. — А я Акабанэ. Тебе это хоть о чем-то говорит? Я не буду жить ради фамилии. — Я хочу подорвать режим председателя, но для этого я должна быть лидером сильнее, чем он и Гакушу, — Гакуши выгибает брови. — Я не могу быть дурочкой, не могу падать. Да, в чем-то Асано права, Карма согласен. И правда, это такая сказка, что люди любят неидеальность, особенно в этой школе. Ты права, если ты хочешь повести за собой людей, то должна быть уверенным лидером, дающим ощущение защищенности, восхищающим своей силой и взрослым умом. Но зачем ему нужен этот новый режим, если ты в нем навсегда останешься всего лишь очередной Асано? Ему глубоко плевать на каждого из Главного Корпуса, честно говоря, ведь Карма знает, что, в конце концов, ему не составит труда посмеяться над ними в конце. Даже если они до конца жизни будут верить председателю, то ему все еще будет абсолютно плевать. Карме не плевать на тебя, Гакуши. Но если ты так жаждешь свержения режима, то разве Акабанэ остановит тебя? Нет, зато он всегда может помочь. Ему, в отличии от тебя, все равно на их мнение о нем. — Не можешь, согласен. Тогда давай зашьем рот каждому, кто будет говорить так о тебе? Или просто сделаем так, чтобы они не смогли рассказать что-то? — парень смеется. Да уж, если нужно, то Карма не против терроризировать хоть всю школу, расшатывая их все больше. Гакуши складывает руки на груди, приподнимая брови. — Иногда мне страшно от мысли, что когда-то ты меня не любил, — она качает головой, намекая на радикальность всех шуток и розыгрышей Кармы над учениками главного корпуса, которые могли практиковаться и над ней. — Мне тоже, — хмыкает Акабанэ, пожимая плечами. У него нет другого ответа, но он знает, что не врал, говоря утром о том, что теперь примет любое ее лицо. Плачешь ты или смеешься, злишься или восхищаешься, это все равно будешь ты. Ведь, стараясь защитить тебя от угроз, как парень может отвергнуть тебя сам? Гакуши мнется. Девушка знает, что, в конце концов, Карма не сможет ее заставить, но ведь и сама она очень хочет попробовать. Всем всегда было не до этого настолько, что и самой Гакуши это уже перестало казаться чем-то настолько нужным и особенным, но сейчас, держа в руках ролики, которые взяты в аренду только для нее, ей кажется, будто если не сейчас, то уже точно никогда. Она прожила без этого опыта столько лет и, наверное, еще столько же проживет, но разве та маленькая Гакуши, забытая совсем только недавно, заслужила этого? Разве она заслужила только слез? Ведь Гакуши не была плохим ребенком. Внезапно приходит осознание, что ведь Карма не считает ту маленькую Гакуши глупой, второсортной и не нужной. Он не вытравливает эту девочку из Гакуши, хотя ее уже почти и не осталось после того, как Асано отпустила всю свою боль и обиду на семью. Он взял ей ролики и научит кататься на них, поездит с ней. Это же так просто, но никто так и не сделал этого, кроме него. — Тебя это не будет раздражать? То, что у меня не получится с первого раза, — Гакуши знает, что не получится. Не настолько она умная или умелая, да и не хочет делать из своей мечты соревнование, но ведь тебя раздражало это в парке аттракционов, разве нет? Карма знает о чем говорит девушка и к какой ситуации отсылает его. Не обвиняет, а просто спрашивает. — Если не будет получаться, то я просто возьму тебя за руки и буду держать. А если и тогда не получится, то уже упадем вместе, — Карма улыбается ей, наконец-то найдя внутри себя правильное отношение к ее ошибкам. Акабанэ понимает, что должен был дать это той Гакуши, которая была в парке аттракционов, которой ты уже не есть, но что тогда, что сейчас ты все еще остаешься Гакуши, пусть уже и не ищущей понимания. — Я не против побить с тобой колени. Они надевают ролики, для Гакуши они ощущаются довольно странно. Налокотники, наколенники, перчатки — у нее сейчас лицо, будто она идет в бой. Гакуши вообще сейчас чувствует себя странно, не имея возможности нормально двигаться. Руки Кармы держат девушку за руки, его глаза шутливые и лукавые. Асано повторяет его стойку, а потом отталкивается, едва не падая. Карма едет задом, крепко держа ее за ладони. — Наклонись немного вперед. Не бойся, я поймаю тебя, если что, — он ухмыляется. Учить Гакуши чему-то это как услада для глаз. Ее глаза прыгают от своих ног и до глаз Кармы, девушка так сосредоточена и немного волнуется. Она выполняет его указания, вновь отталкиваясь. — Да, молодец, правильно, переваливай вес с одной ноги на вторую. Давай, едем. Гакуши вцепилась в него, но с каждым успешным разом ее хватка все более легкая. Улыбка мелькает на ее лице, когда у нее все получается и они едут по дороге. Она отталкивается, колесики крутятся, а глаза девушки горят так, как никогда. Сердце Акабанэ стучит быстрее от мысли, что он дал ей это почувствовать. Ничего, если твой отец дерьмо, Карма сам научит тебя кататься на роликах. Карма сам это организует, сам научит, сам поможет и поймает тебя, если будешь падать. Карма сам оставит отпечаток в твоем сердце. — Я еду, смотри, — она почти такая же, как и тогда в парке аттракционов, но в этот раз Акабанэ не может ответи глаз. На ее щеках румянец, она восхищенно смотрит на него, как на собственного Бога. Гакуши не может поверить, что наконец-то едет на роликах. Она помнит как на продленке читала книжку, говоря, что из-за слабых колен не может ездить, пока девочки-одноклассницы во всю резвились на роликах. И все верили, ведь все свято были уверены в том, что Асано-чан просто не может чего-то не уметь. Но боже, как же Гакуши этого хотела. — Да, ты едешь, ты молодец, — Карма хвалит ее, а внутри Асано так тепло, словно он подарил ей весь мир. — Давай сама. — Что? Но я, — она запинается, когда Акабанэ отпускает ее ладони, все еще едя лицом к ней и держа руки рядом, чтобы в случае чего поймать. Ноги Гакуши продолжают движение, а улыбка на губах уже шире. — Я еду сама? Ты видишь, я еду сама, Карма? — Давай, догони меня, — он немного отдаляется, уверившись в том, что девушка не упадет. Парень смеется, бросая небольшой взгляд назад, чтобы увериться, что они не врежутся в кого-то.— Давай, Асано, поймаешь? — Поймаю, — ее голос такой звонкий, такой искренний, словно полностью состоит из удовольствия, счастья и восхищения. Гакуши едет к нему, вытянув руки. Спасибо, спасибо, спасибо, это так хорошо, ей так нравится. Асано учится быстро, она действительно одаренная во всех смыслах. Когда девушка снова хватается за его руки, Карма посмеивается от того, насколько она воодушевлена. Боже, ты и так умеешь? Он шокирован от того, насколько сильно она светится. — Попробуй сделать поворот. Выставь ногу вперед, перенеси на нее центр тяжести, корпус и плечи поверни вправо и развернемся, — Акабанэ понемногу снижает их скорость до нормальной для поворота. У Гакуши получается не сразу, но Карма помогает и со второго раза они таки поворачиваются. Она ойкает, снова хватаясь за него, словно и забывая как боялась упасть. Уже не интересно видит ли ее кто-то, ведь сейчас для Гакуши существуют только они двое. Она поднимает на него глаза, смотря так завороженно, будто Карма действительно чародей, но ее взгляд меняется, когда девушка замечает людей сзади парня. — Стой, сзади. Акабанэ моментально реагирует и тормозит, а Гакуши врезается в него. Парень обнимает ее, удерживая, продолжая тормозить, чтобы остановить их двоих, слегка оборачиваясь назад, дабы оценить успевает ли не сбить человека. Они успевают, Карма действительно затормаживает достаточно рано, чтобы не раздавить ребенка. Они немного тяжело дышат, а Гакуши слышит как колотится сердце друга, когда они стоят на месте. Девушка поднимает на него глаза. — Видишь, успели же. Ничего страшного, — Акабанэ отпускает ее, но Гакуши сама обнимает его двумя руками, опуская голову. Карма замирает, в животе все слегка сжимается от того, насколько искренне и радостно Асано сейчас сжимает его, будто пытаясь передать все свои эмоции. И это действительно так, Гакуши готова заплакать от счастья и удовольствия, голова расплакаться прямо сейчас. — Спасибо, спасибо, большое спасибо, я так счастлива, — говорит девушка, не отпуская ее. Руки Кармы ложатся ей на спину, обнимая в ответ. — Я правда так счастлива, Карма. Я будто заплачу сейчас. Я давно не была настолько счастливой. Я будто никогда не была настолько счастлива, как сейчас. Она улыбается, это слышно по голосу, пусть и не видно, ведь ее лицо сейчас утыкается ему в плечо. Ему нечего сказать. Карма не может решить что сказать. Ему сложно понять что он чувствует, что чувствует к Гакуши в целом. Парень только знает, что делать ее счастливой оказалось очень приятно, намного приятнее, чем видеть ее слезы. — Не плачь, мы еще даже не разбили колени, — он бы подарил тебе еще миллион таких поездок, чтобы ты не помнила ничего, кроме них. Карма помнит все ваши неудачи и победы, помнит все время, проведенное с тобой, но хочет, чтобы ты помнила только хорошее. Забудь к черту все его злые высказывания, забудь его грубость, Акабанэ был таким самоуверенным идиотом, не видящим дальше своего носа. Он считал себя лучшим просто из-за предыдущих побед, но ты оказалась лучшей как раз из-за всех своих проигрышей. — Ты действительно стоишь каждой потраченной мной минуты, Гакуши, поверь уж. Асано чувствует, что действительно в глазах мокро. Она поднимает на него лицо, немного отстраняясь, а ее лицо такое потерянное, что Карма поднимает брови. Ее губы опускаются, а рот приоткрывается, словно девушка не верит в услышанное. Правда? Ты правда так считаешь? Считаешь, что она не тратит твое время? Ты первый, кто так сказал. Ты такой хороший, Кармы, ты разбиваешь ей сердце своей заботой. Гакуши так давно не чувствует заботы от кого-то. Ты все еще с ней, ты продолжаешь быть с ней, ты делаешь для нее так много того, что другие не делали. — К чему слезы? Ты же рада, — он пальцами аккуратно растягивает ее губы. Гакуши улыбается от его действий, отпуская его из объятий и снова беря его за руки. — Я просто так рада, — Карма снова отталкивается и тянет ее за собой, усмехаясь. Так-то лучше. Он тоже рад, поверь. *** День прошел так легко, но Асано немного устала. Ноги приятно слегка ноют от езды на роликах, но не передать словами насколько же Гакуши счастлива. Она действительно отдаст Карма все эти эмоции, когда ему будет нужно. Карма, такой неправильный и дерзкий, осчастливил ее до небес. Карма правда принял все ее эмоции, принял ее радость и неумение, научил чему-то новому. Асано такая радостная, что, когда ее обливает мелким дождиком система полива газонов, она просто опускает руки и смотрит вверх, позволяя мелким каплям стекать по ней и ее телу вниз. — Простыть решила? Папа же убьет тебя своими супами, если узнает, что ты больна, — Карма не забирает ее, но встает рядом, засунув руки в карманы и ухмыляясь, снова пуская острую шутку в сторону своего отца. — Я думала, он ненавидит меня, — наконец-то признается ему Гакуши, поворачивая голову к нему, все еще стоя под поливом. Волосы становятся немного мокрыми, челка прилипает ко лбу, зато теперь ей не так душно. Погода Японии до ужаса странная: вроде бы и не жарко, но так душно, будто кислород отсутствует в воздухе. Даже глубоко вечером, как сейчас, ей не легче. Акабанэ выгибает бровь, смотря на нее так, словно она сумасшедшая. Даже ухмылка на долю секунды спадает с его лица, но после парень во всю смеется. — Дай угадаю, это из-за того, что он тебе что-то писал или отправлял, да? — Гакуши многозначительно кивает головой, мол, в яблочко. Она выходит из-под дождика, а Карма накидывает ей на голову капюшон своей ветровки. — Не удивляйся и не принимай близко к сердцу. Мама тоже говорила, что, когда он только заигрывал к ней, написывая всякие открыточки-записочки, она думала, что он хочет съесть ее печень. Честно, я сам тоже иногда так думаю. Переписываться — это явно не его. — Он отправлял мне каких-то страшных слонов, подписывая, что это я, — выдыхает Асано, которую тоже пробирает смех. Боже, так это были не угрозы, а что-то вроде проявления хорошего отношения? — А мне он отправляет унитазы с золотым покрытием, подписывая, что это я, — хмыкает Акабанэ, прикрывая глаза рукой, а потом разводя руками, закатывая глаза, имитируя своего. — Ты что, это же великая метафора. Юмор и философия у него тоже извращенные. Я не знаю как мама живет с ним столько лет. — Что же, это явно любовь, — смеется Асано, тоже засовывая руки в карманы, вытирая из о ткань. Карма неуверенно пожимает плечами. Он бы на месте своей мамы оторвал бы папе голову еще на моменте его фирменного омлета со всего, что есть в холодильнике и за ним. — Ты понимаешь, он умеет готовить. У него буквально ничего никогда не подгорает просто так, ничего не горит и не летит вокруг него просто. Он буквально всегда делает это специально. И еще большая проблема в том, что ему действительно нравится то, что он готовит. Папа не понимает почему никто не ест этого, а я закрываю к нему дверь, когда он готовит, — парень с искренней усталостью рассказывает об этом, будто о своем вечном приговоре. Он любит, когда в доме пахнет домашней едой, как когда готовит мама или готовила Гакуши, но когда готовит его отец, то Карма готов умереть от одного вида его творений. Это настолько убийственно-отвратительно, словно биологическое оружие, что Акабанэ-младшему уже даже шутить об этом не хочется. — Он же поэтому и всегда радостно хочет тебя накормить своей стряпней, ведь ты не оказывала сопротивления в тот раз. Если терпеть такое всю жизнь является любовью, то мир явно прогнил. — Любовь — это стабильность, верность и поддержка. Никто не захочет видеть своего любимого человека несчастным только из-за какой-то мелочи. Ты же тоже в каком-то смысле терпишь, чтобы не расстраивать его, — Гакуши пожимает плечами. Ее отец хорошо готовит, но Асано уже и не помнит вкус его еды. Это было очень давно, еще до болезни мамы, ведь сразу после этого им готовил то Мацуота, то нанятые домработницы. — Наверное, ты права, — Карма кивает, выдыхая, доставая жвачку и разжевывая. Молча предлагает ее Асано, а та поднимает руку вверх, принимая жвачку. Вкус клубники заполняет рот розовым цветом. — Мама тоже не любит клубнику, но ела ее во время беременности, ведь там были нужные витамины. — А ты, получается, любил клубнику еще до рождения? — Гакуши посмеивается, а Карма хмыкает. Ну, получается, да. Не то, чтобы он прямо-таки фанат, но это буквально самая сладкая ягода, которая дает самый яркий вкус. Гакуши останавливается, убирая влажную челку с глаз, смотря в сторону супермаркета. — Зайдем в магазин? Хочу купить воды. Акабанэ кивает, потягиваясь и идя за ней в сторону супермаркета. Девушка надувает пузырь из розовой жвачки. Акабанэ определенно любит клубнику, в отличии от нее, но почему-то сейчас эта жвачка казалась ей самой вкусной. Ветровка Кармы неплохо держала тепло, так что девушка даже не застегнулась, греясь и так. Вода стекает по одежде. Это действительно невероятно уютно. Его ветровка была несколько большой из-за разницы в размерах, так что Гакуши немного подняла рукава. Парень отмечает, что даже с такой разницей в фигуре и росте она все равно подправляет все настолько хорошо, будто почти так и нужно. Их шутки не утихали, продолжаясь все в более забавном виде. Настроение было настолько хорошим, что они чувствовали, будто знают друг друга до ужаса давно. Карма смотрит на нее, в какой раз пытаясь понять как в одном человеке скрывается настолько много. Ши объективно невысокая, хрупкая, скрывающая в себе столько всего. Акабанэ нравятся искры в ее глазах, ее тепло и улыбка, ее волосы. Ему нравится приготовленная Асано еда и сотни видов чая, которые она заваривает так, будто это вселенски важное дело. И, конечно же, Карме дико нравится ее умение подавить в себе все страхи, как только появляется реальная проблема. Это девочка, которая защитит тебя, даже стоя за твоей спиной, но ты сам об этом можешь вообще не узнать. Акабанэ думал, что Окуда лучшая из известных ему девушек, ведь она самая выгодная, но с Гакуши он уже почему-то даже не думает о выгобе. Парень даже не может отнести Асано ни к одному известному типу. Она оригинальная, у нее нет уже придуманного типажа. Таких людей словно не существовало никогда. Если бы прямо в эту минуту его попросили бы выбрать между Окудой и Гакуши, то он без колебаний выбрал бы последнюю. Глаза Манами похожи по цвету, но совершенно другие, ведь фиалка никогда не станет сверкающим аметистом. Смущение Манами довольно милое, но она лишь опускает голову вниз, пока Гакуши склоняет голову в сторону, отводя взгляд. И что самое главное, в критической ситуации Окуда остановится, а Асано соберет силы и адекватно оценит все. Окуда нянчит его, беспрекословно следует за ним, но Гакуши никогда так не делает. И это явно не так выгодно, но почему-то дышать так легче и приятнее. Асано осматривает улицу, освещенную ярким неоновым светом от вывески магазина. Розовый переливается фиолетовым и голубым, отражаясь на серебряном капоте стоящей рядом машины. — Какая красивая, — девушка немного кивает в сторону машины, припаркованной совсем рядом. Хорошая марка. Можно сказать, одна из наиболее дорогих и проверенных временем. Стоит, наверное, целое состояние. Асано не удивится, если салон внутри окажется сделанным из белой кожи. Как престижно. Похоже, помимо хорошего знания функций машины, человек, выбравший ее, имеет еще и чудесный вкус. Серебряный цвет блестит, набивает еще большую цену для машины. — Любительница машин премиум класса? Как скромно. — Карма иронично подчеркивает последнее слово, явно намекая на то, что чаще всего Гакуши ведет себя довольно скромно, но определенно привыкла жить в мире особо богатых. Конечно же, это всего лишь шутки, ведь и сам Карма никогда не знал и, как он надеется, не познает бедности, осуждать за это было бы безумием. К тому же, девушек в Японии действительно учат не столько манерам, сколько скромности. А в доме Асано, очевидно, практиковалась попытка создать из дочери не простоватую и послушную скромницу-домохозяйку, а воспитанную, сильную, образованную и хитрую женщину. Смешок. Это похоже на дух Асано. Стоит отметить, что это весьма удачная попытка. — Не угадал. Может и иронично, но я больше люблю внедорожники, — девушка прикладывает ладонь к щеке, не забывая улыбаться. Карма фыркает от того, насколько легко она вырывается из канонов, но становится от этого лишь более забавной. Это действительно интересный человек. — Вижу, силовики оставили след на твоих вкусах, — опускает голову, ухмыляясь. Гакуши засовывает руки в карманы, немного отворачиваясь. Она просто любит надежность и полноценную защиту, а другие машины этого предоставить не смогут. Белый свет из самого супермаркета добавляет своей атмосферы, ярко вырываясь из темноты вечера. Асано сбрасывает капюшон. — Лето пришло, да? — Я привыкла к более холодной погоде. В Осаке осень странная очень, — Гакуши не реагирует на насмешку, привыкшая к этому. — Хуже, чем в Америке? — Карма бывал там лишь летом. Пусть родители и путешествовали почти круглый год, иногда перелетая из одной страны в другую, даже не навещая сына, его они не брали из-за школы. Асано пожимает плечами. Японцы совершенно точно помешаны на учебе. — Осень в Нью-Йорке красивая, но это немного не то, что мне нужно. Я думаю, это просто не моя страна. Она не подходит мне по духу, — девушка надувает очередной пузырь, лопая его. Не слишком элегантное занятие, но рядом с Кармой легко воспринимать себя без всего этого. Да, определенно неплохая жвачка, — я ведь и в Кембридже пробыла несколько дней. Родители говорили, там довольно неплохо, но я сама не увидела ничего особенного. — Верно-верно, я слышал, председатель успешно закончил Гарвардский университет. Значит, твоя мать тоже училась там? — Гакуши кивает. Это один из лучших университетов, но они были там лучшими студентами. Сможет ли она когда-либо стать хоть немного похожей на них? Наверное, нет, но Асано устала пытаться. Ей не хочется больше рассказывать о своей семье. Просто это так странно, что, оказывается, люди живут совсем иначе, а не как ее семья. Не то, чтобы Гакуши это не знала, но узнать чужую семью изнутри чувствуется по-другому. — Пойдем? Уже слишком темно, — поворачивается к нему лицом, все так же держа руки в карманах. Ее волосы немного растрепались, но, похоже, это лишь придавало шарма. Парень кивает, хмыкая. Когда Карма уже готов был завернуть за угол вслед за ней, двери супермаркета раздвигаются, выпуская позднего посетителя. Гакуши вздрагивает, встречая взгляд глаз, столь похожих на ее собственные. «Вспомнишь черта, вот и он», — проносится в голове Акабанэ. Председатель останавливается, а двери так и остаются открытыми из-за датчиков, не понимающих причин неподвижности своих посетителей. Карма лишь слегка напрягается, но внимательно следит за Гакухо. Как приятно вас увидеть, директор, даже сказать нечего. Ему интересно какой же была мама Гакуши в жизни, ведь парень видел ее только на фотографиях своих родителей. Они с Гакухо уже второй раз сталкиваются, но Гакуши с каждым разом словно все более отдаленная от него. Карма и не думает здороваться с ним первым. Карма вообще не тот человек, который считает учителей великими людьми, особенно сейчас, особенно этого человека. Гакуши побитая после вчерашнего: видно все ее ссадины, темные синяки, легкие порезы после вчерашнего. В свете супермаркета они кажутся еще более темными. Ее глаза подняты на председателя, как и его глаза смотрят только на нее. Что ты здесь делаешь в такое время? Почему ты такая побитая? Что вообще происходит в вашем «Е» классе, что твое тело такое побитое? А если не «Е» класс, то кто? Акабанэ? Да нет, не мог. Хотя почему не мог? Если даже его учителя организовали аматорскую преступную группировку, то почему Акабанэ-младший не может перейти границы? Но почему тогда ты смотришь на него намного теплее, чем на Гакухо? Ты мокрая, на тебе пятна воды и мокрые волосы, а еще ветровка Кармы. И Гакухо кажется, что так не должно быть, но, наверное, просто кажется, ведь он зарекся лезть в вашу жизнь. И все же, мужчина думал, что с твоим переводом ты не будешь так много времени проводить с ними. Гакуши понимает, что даже тяжести не чувствует, только едва ощутимую горечь внутри. Председатель живет свою обычную жизнь, строит жизнь дальше по принципу дом-работа-магазин-дом-работа-магазин, словно его дочери никогда и не существовало. Он помнит Икеду, но даже мельком не вспоминает Гакуши. Ей даже не обидно и не больно, как было раньше, просто это чувство иронии от ситуации даже удивляет. Тебе же так плевать, Гакуши знает. Раньше Асано-младшая постоянно думала о том, что же внутри председателя, что он чувствует и думает. Даже голова столько раз болела от этого, даже сердце разрывалось, даже плакала до отдышки. А потом поняла, что внутри тебя такое простое и пустое ничего по отношению к ней, что, узнай она раньше, то и правда задохнулась бы в слезах. Ведь у тебя есть запасной инструмент, ничего особенного, если потеряешь один. Как удобно, наверное, родить двойняшек, чтобы в случае чего не горевать за одним ребенком. Хотя, наверное, он бы и так не горевал, кому Гакуши врет? Он горюет только за одним ребенком, и это вовсе не она или Гакушу. Что было в ее взгляде в прошлую их встречу в больнице? Злость, раздражение, обида? Уже и не вспомнит. А сейчас просто спокойствие, словно рядом с ней сейчас незнакомец. И правда, незнакомец, который на завтрак всегда ест омлет, имеет третью позитивную группу крови, не любит темные машины и выходит на пробежку через день в любую погоду, ведь к этому его приучила его покойная жена. Это больше не пугает, ей не страшно и не тревожно. Ты столько упустил и вряд ли хочешь наверстать. Будучи должным быть и мамой, и папой, ты не захотел даже остаться отцом. Но ничего, другие люди вместо тебя расскажут как справляться с менструацией, позаботятся о ее внешнем виде, научат любить себя, выслушают ее боль, вытрут слезы, накормят вкусной едой и научат кататься на роликах. Не ты, но другие обнимут ее, погладят по голове, подарят первые туфли, приедут и будут ругаться на учителей за то, что те подвергли ее опасности. Другие помогут найти выход из ситуации, помогут советом, подставят плечо, заставят чувствовать себя любимой. Они поправят ей одеяло, похвалят ее еду, прогонят ночной кошмар, расскажут как обстоят дела в школе. Да, может, не ты, но другие дали ей почувствовать себя по-настоящему хорошей и любимой. Внутри так спокойно, так легко. И только Гакухо хочет что-то сказать, только хочет открыть рот, как Гакуши просто проходит мимо с легкой улыбкой, от чего его прошибает ток. Это не эффект шоковой ситуации, не напускной малолетский пафос, не бунтарство, не обида — просто ей действительно плевать. Ей не тяжело улыбаться, она словно даже не увидела Гакухо, кинув на него лишь секундный взгляд, будто бы он просто человек, который случайно столкнулся с ней на входе в магазин. Всего лишь секундная помеха, легко преодолеваемая и забытая уже через секунду. Карма проходит мимо, скользя изучающим взглядом по председателю.