Громоотвод

      Гокудера хмурился, вспоминая недавние события. Тогда он даже толком не понял, что произошло. Просто посередине перебранки тупой Мустанг схватил его за грудки и дернул в сторону, потом еще раз и еще. Слышался какой−то треск, и почему−то запахло озоном. − Ты что творишь?! – возмутился Гокудера, пытаясь вырваться. − Не дергайся, а то обоих сожжет! – шипел Каваллоне, рывками носясь по поляне. Все, что оставалось Хаято – это беспомощно болтаться в его хватке. − Реборн! Какого черта этот пацан творит?! Сделай уже что−нибудь! Я так долго не продержусь! – судя по сбивающемуся дыханию, Мустанг не врал. − Да какого… − удалось прохрипеть Гокудере в промежутке между рывками, а потом Реборн что−то тихо сказал, и через пару секунд послышался мощный удар. Дино остановился, наконец−то выпустив Хаято из хватки, и попытался отдышаться. К ним тут же бросилась Бьянки, и его привычно скрутило от присутствия сестры. − Не волнуйся, Скорпион, со мной твоему брату ничего не угрожало! – просиял улыбкой Дино, но Бьянки только фыркнула, окинула Гокудеру пристальным взглядом и, убедившись, что с ним ничего не случилось, тут же отвернулась. Гокудера проследил за ее взглядом и с удивлением заметил валяющегося в траве тупого теленка. Его что, динамитом задело? − Не прикасайся пока к нему, – спокойно сказал Реборн. – Может остаточным зарядом ударить. − Реборн… Такие объемы Пламени… С ним все будет хорошо? − Однотонный молот тем и хорош, что выедает почти всё Пламя, – успокоил ее репетитор и слегка попинал Ламбо в бок. – Кажется, все нормально, можешь забирать.       Бьянки тут же подняла Ламбо на руки, но Мустанг ловко его перехватил. Тираду про то, что он не может позволить красивым девушкам таскать тяжести, оборвал Ямамото. Он стоял у какой−то коряги и с глупым видом чесал в затылке. К нему тут же подбежала Сасагава Кёко и, переменившись в лице, рухнула на колени перед кем−то, скрытым за веткой. − Эй, ребята! Мне, кажется, нужна ваша помощь! Это забавно, но, кажется, ноги под таким углом не сгибаются! − Какие, к черту, ноги, тупой ты бейсболист! – взорвался Хаято, порядком уже раздраженный непонятной ситуацией. − Тсунины, – коротко ответил Ямамото и вдруг одарил его ледяным взглядом поверх улыбки. – Его неудачно отбросило.       Реборн только раздосадовано цыкнул. − Этот неуч все же отключился. Дино, одолжи мне несколько своих людей для доставки этих идиотов в больницу. − Я уже отдал распоряжения! Все будет в лучшем виде!       Все на поляне пришли в движение. Сасагаву и мелкого китайчонка мягко увели прочь, Дино понес корову к подогнанному внедорожнику, а его люди потащили следом Десятого. Улетел Реборн.       Неожиданно для себя Гокудера остался на поляне один. Он в недоумении оглядывался, замечая, что трава вокруг выжжена молниями.       «Значит, Каваллоне меня поэтому оттаскивал? Но откуда их столько взялось? Что произошло вообще?»       Так и не получив ответы на свои вопросы, Гокудера медленно поплелся прочь, загадывая себе позже навестить Десятого, чтобы уточнить, что случилось.       Но ответы нашли его сами, когда Реборн без стука вошел к нему в квартиру и, не размениваясь на слова, обрушил на него удар. И не останавливался до тех пор, пока Хаято не оставил любое сопротивление и не скрутился на полу в клубок, прикрывая голову руками. − А теперь послушай сюда, Гокудера Хаято, – ледяным голосом процедил Реборн. – Я ненавижу всяческие сюсюканья с подопечными. Чем раньше они осознают, что сказки кончились, тем лучше. Если неуч−Тсуна не способен тебя укоротить, он будет страдать от последствий. Сломанные кости становятся только крепче, в конце−то концов. Но, увы, у Бовино на счет этого другое мнение. Которое я не могу изменить безопасно. Для самого Бовино, естественно. Поэтому я вынужден вмешаться и выполнить за Тсуну его работу, – тут Реборн схватил его за волосы и повернул голову так, чтобы посмотреть Хаято в глаза. – Запоминай, Дымовая Бомба, если из−за твоей неуёмной вспыльчивости еще раз пострадает Савада Тсунаеши, я сам тебя убью. Просто потому, что искать замену одному Хранителю легче, чем сразу двум. А Бовино точно выгорит дотла, если в ближайшее время снова сорвется. Но тебя, если станешь причиной, он с собой утянуть успеет. Ты запомнил?       Гокудера только и мог что судорожно кивать. Реборн ушел прочь, разом потеряв к нему интерес, и Хаято кое−как дополз до аптечки. Досталось ему прилично, но вина грызла сильнее – он только сейчас понял, что Десятый пострадал не из−за Энцио. Гокудера в отчаянии закрыл лицо руками, а потом решительно вскинулся. Он должен найти Десятого! С раздражением отбросив очередной пластырь, он упрямо устремился на выход. «Главное, не с пустыми руками прийти» − мелькнула в голове последняя связная мысль.       Как он добрался до больницы и что происходило в ней непосредственно, Хаято запомнил смутно. Кажется, Десятого он нашел. И букет подарил. Откуда взял, кстати? Гокудера не мог вспомнить. Потом его сдали на руки медсестре с повадками надзирателя и уложили на больничную койку. Провалявшись в беспамятстве некоторое время и после не обнаружив рядом Десятого, Гокудера хотел было отправиться на поиски, но был отловлен и помещен под наркоз.       А когда он проснулся – Десятый сидел на соседней койке и читал какую−то мангу. − Десятый! С Вами все в порядке?! − А как ты думаешь? – вопросом на вопрос ответил Десятый и откинул покрывало с ноги. На ней был гипс. − Я… − разом растерял все слова Гокудера. − Знаешь, Гокудера−кун, кажется, нам нужно поговорить, – жестко сказал Десятый, хмуро глядя на свои сцепленные в замок руки. – Раньше я бы ни за что не осмелился это сказать, тем более, кому−то настолько пугающему как ты. − Я!..       Тсуна вскинул руку: − Нет! Молчи! Так вот. Я ровным счетом ничего не знал о мафии до появления в моей жизни Реборна. После я готов был полжизни отдать, чтобы и дальше оставаться в неведении. Потому что раньше у меня не было ни одной из тренировок «в стиле Вонголы». В меня не стреляли, меня не взрывали и не учили, что делать в таких случаях. Меня не порадовало, что ты, появившись в Намимори, пытался меня убить. Если быть до конца честным – напугало до судорог. А твое почти мгновенное решение перейти под мою руку тогда, на крыше, напугало еще больше. Но я ничего не возразил по одной простой причине: я все еще боялся тебя. Ты взрывной, в буквальном смысле, а я – Тсуна−неудачник, и я не смел возражать, боясь вызвать у тебя гнев.       Гокудера сжался на койке и занавесился волосами, чувствуя, как полыхают щеки.       Десятый тем временем продолжал: − А потом все изменилось. Просто потому, что появился Ламбо и сказал, что ему выгодно стать моим подчиненным. Честно сказал. Невозможно сразу стать друзьями с абсолютно незнакомым человеком! Но то, что самураем быть почетнее, чем ронином, я понять могу! И Ламбо доказывает мне свою преданность, поддерживая меня. Знал бы ты, с каким стыдом я принимал его помощь! Это было вот здесь, – Тсуна постучал себя по виску. – Неумёха−Тсуна не заслуживал таких усилий. Мысль о том, что чем сильнее я стану, тем достойнее смогу принимать его служение, сенсеи доводили до меня очень долго… − Тсуна немного помолчал, давая Хаято возможность вдоволь покорчиться в муках в разверзшемся персональном аду. – Но перейдем к сути. Гокудера−кун, знаешь, что первое сделал неудачник Тсуна, когда поверил, что он не неудачник и достоин не только тумаков? − Что? – глухо спросил Хаято, так и не сумев на него посмотреть. − Он сравнил. Он сравнил двух человек, пришедших к нему из мира, о котором он ничего не знал, и назвавших его оябуном… доном. И сравнение не в твою пользу, Гокудера−кун. Потому что от тебя, назвавшего себя моей правой рукой, я не увидел ни поддержки, ни ответов на вопросы, ни банального опасения за мою жизнь. − Я… − Ты даже не утруждаешь себя называть меня по имени. Для тебя я «Десятый» − твоя будущая возможность устроиться повыше. Болванчик на троне, которого ты уже короновал, а теперь подсчитываешь почести, положенные тебе. − Я не… − Я не договорил, – Тсуна смотрел на него глазами, полными Пламени. – До недавнего времени я не был против. Реборн – неимоверный садист, но я уже знаю, что врагов он бы ко мне не подпустил. Твое желание хорошо устроиться я понял и принял. Мы сработаемся, рано или поздно. Я непритязателен к окружению и верю, что свою часть обязанностей ты будешь выполнять, какими бы они ни были. Но. Ламбо уже успел стать мне другом, несмотря на то, что получил от этого только проблемы. И теперь он рискует искалечиться, защищая меня от тебя просто потому, что ты не заинтересован в моей безопасности. Я больше не буду прощать тебе свои увечья, Гокудера Хаято−кун. Если ты не способен держать себя в руках – уходи.       Тишина, воцарившаяся в палате, давила на Хаято с неумолимостью гидравлического пресса. В горле, казалось, застрял ком колючей проволоки. «Увернитесь, Десятый!» − вспомнилось в красках. Так ли говорят с доном? Он никогда, никогда не хотел подобного исхода, но Тсуна был прав в одном. Гокудера Хаято заигрался и действительно грезил будущим. Нужно было начать говорить. Гокудера прокашлялся и сипло начал. − Я сбежал из дому совсем ребенком, примерно в возрасте ту… Ламбо. Дома жить казалось невыносимо, а на улице, как мне думалось, я мог бы быстро сделать себе имя. Естественно, этого не произошло. Для улиц я был слишком слабым. Домашний ребенок: уроки этикета, музицирование и красивые сказки о мафии. Все это оказалось непригодным для выживания. Домой я не вернулся тогда просто потому, что убежал так удачно, что не сумел найти дорогу обратно. Но мне повезло. Будучи пару раз избитым уличной шпаной, я чем−то приглянулся синьору Эвола, старому владельцу музыкальной лавки. Наверное, тем, что мог подолгу разглядывать стоящее в витрине пианино. Он пустил меня к себе жить, и несколько лет я провел с ним, иногда выступая на публике и отдавая выручку ему, чтобы хоть как−то его отблагодарить. Он пару раз пытался уговорить меня поискать родителей, но я отказывался и сбегал, если он бывал настойчив. В конце концов, он оставил меня в покое и не пытался больше выяснить, кто я такой. Идиллия продолжалась недолго – Фабио Эвола было уже за девяносто, и однажды он просто умер от старости. Наследники справили похороны, продали его лавку и разъехались кто куда. А я снова оказался на улице. Теперь я был готов к этому больше и сумел отвоевать себе неприкосновенность. Я пытался вступить в какую−нибудь Семью, но необученный пацан был никому не нужен. Шамал появился в моей жизни очень вовремя. Я как раз пытался стать на стезю вольного наемника и без него очень быстро закончил бы в канаве, – Хаято криво ухмыльнулся. – Полагаю, его подослал отец, видя, что я не собираюсь возвращаться. Но скоро я рассорился и с ним, снова оказавшись в одиночестве. Но умения остались при мне, некоторая, пусть и нелестная репутация – тоже. А потом на меня вышла Вонгола. Это было… как исполнение желания на Рождество. Самая влиятельная Семья! Выбрала меня! И мне было плевать на то, что они мне поручают. Я готов был выполнить что угодно!       Тем горче было признать свое поражение от… такого неудачника. Реальность словно тыкала мне в лицо мою непригодность к чему−либо, раз уж даже такое простое действие у меня не выходит…       А потом… потом неудачник бросился тушить мой динамит вместо того, чтобы сбежать, позволив мне подорваться на нем к дьяволам. – Тут Тсуна непроизвольно потер руки. Ожоги на них после того случая болели очень долго. Гокудера продолжал. – И тогда я понял, что это знак! Если некоему Саваде Тсунаёши хочется, чтобы я жил, почему бы мне не жить? Девой Марией клянусь, я был тогда искренен! Но, как оказалось, я действительно жил в будущем, но я никогда не видел в Вас средство для достижения цели! В своих мечтах я был тем, кто оказал Вам всю необходимую поддержку на пути к титулу Дона Вонголы… И из−за них не увидел действительности. А в ней я знаю о мафии едва ли больше Вас, потому что сам лишил себя возможности подняться выше мафиозных задворок, − Хаято рухнул на койку, и прикрыл глаза рукой. – Я все испортил, да?       Повисшая тишина тянулась вечность. Потом Тсуна шумно выдохнул и покачал головой. − Нет. Я думаю, что все еще можно исправить. Главное – научиться видеть друг друга… Ну, и было бы неплохо, если бы ты перестал меня взрывать!       Гокудера с облегчением рассмеялся, стараясь не замечать, что смех больше похож на всхлипы. А потом они еще долго говорили на разные темы, пока злобная медсестра не пришла их ругать. Колючий клубок в душе начал рассасываться и к концу дня перестал ощущаться совсем.