Bunny

Шорохом мягкого прибоя прямо у уха раздаётся его любимый голос, и такая же любимая улыбка нежным смешком растекается на полных губах, когда Чон тянет руки к Чимину и в неадекватном полусне прижимает, держит некрепко, чтобы вдохнуть жизненно необходимую дозу серотонина. Розовым рассветом на нежной коже расцветают поцелуи, и красными закатами покрываются губы, когда их кусают, чтобы разбудить. — Доброе утро, — шёпотом моря, которое за окном в песок воздушными волнами врезается, — как спалось? — щебетанием райских птиц, которые заточены на канале Дискавери. А солнце плывёт над морем одиноким кораблём и касается их выжженной кожи своими тёплыми парусами. А Чонгук растягивает сладостное молчание, чтобы краем длинного уха услышать гомон чаек, чтобы губами прочувствовать утреннюю сухость и умиротворение. Но Чимин не любит молчать, поэтому рукой в грубые волосы врезается и оттягивает на себя, только тогда Чон наконец открывает глаза. Глаза не животные и не человеческие — кукольные, потому что пустые и тёмные, как пара чёрных пуговиц на его безразмерной ночнушке. Но нежность в них расползается утренним туманом и оживляет, когда Гук тыкает под ребра и разносит по телу приятную дрожь крупным песком. Это утро, которое началось на большой и теплой кровати в солнечном Дубае, с теплых рук на голых плечах, с доброго взгляда и самого красивого на свете рассвета. Полотно бесконечно чистого неба зеркалом отражает солнечный свет, который нагревает голову, заставляет прятаться под лёгкой соломенной шляпой. Шаг за шагом вдоль лазурного моря, и отпечатки босых ног на мгновения задерживаются в мокром песке. Он так же на мгновение задерживается, вглядывается в тихую даль, где одинокий силуэт корабля покачивается на пенистых волнах. Втягивает носом разогретый воздух и закрывает глаза, чтобы проникнуться дурманящим одиночеством, но испуганно оглядывается назад, когда слышит топот шлепанцев по горячему песку. Выставляет руки вперёд, правда, Чонгука ничего не останавливает, и он по своей же неловкости валится на Чимина, спотыкаясь о шлёпанцы. Кролики по природе существа неповоротливые и очень домашние, а с Чонгуком проблем не оберёшься, потому что он мало того, что не домашний, так ещё и неповоротливый. — Зачем ты это сделал?! — не обиженно, но немного дуя щеки, произносит Чимин, оглядывая мокрую цветастую майку, которая липнет к его некрепкому телу, но, надо заметить, приятно охлаждает. — Потому что я могу! — вполне своеобразный ответ, против которого не попрёшь. Против Чонгука вообще не попрёшь, он ведь тот ещё пуленепробиваемый мальчик, который танком прет на Чимина, если ему что-то нужно. Сейчас ему нужно поглотить как можно больше его внимания, потому что того часа в кровати ему было мало. Чонгуку всегда мало Чимина; он готов целовать его следы на песке, лишь бы заполучить желаемого, — это граничит с тем приятным безумием, которое принято смягчать до слова «любовь». Любовь Чонгука так же сильна, как любовь Чимина к морю, может, даже немного сильнее, поэтому, когда Чимин стягивает с себя влажную майку и собирается направиться в объятия моря без Чонгука, то тот всем своим существом протестует и говорит, что хочет вместе с ним, и плевать на то, что плавать он совершенно не умеет. Ракушки, спрятанные в рыхлом песке, до боли в глазах красивы, потому что свет скользит по мраморным волнам на их спинках, но красивее мокрого Чимина ничего быть не может, поэтому Гук сгибает голову ближе к песку, чтобы ненароком не засмотреться. Дуется сам на себя, который и минуты без сталкерства протянуть не может, а так же мысленно проклинает самого ужасного (читай прекрасного) хозяина на свете. Чон боязливо тычет в прибывающие и убывающие волны, чувствуя заманчивый шёпот ласковой воды, но сунуть туда ногу не решается. Поправляет плетёную шляпу и щурится от зависти, когда видит, как Чимину там свободно и хорошо без него. Пак будто бы вышел из Аватара, и чем тебе не маг воды, который с волнами обжимается да с морским бризом шепчется. К этому ко всему он так приторно улыбается, что солёная вода вокруг, наверное, становится сладкой. А Чонгук сидит на берегу, как сохнущая ящерица, и морщит нос, потому что родился не аквариумной рыбкой. Рыбки под ногами Чимина водят хороводы и щекочат пальцы, а Чонгука на берегу совсем забыли. Ну, это не дело. Какой из Чонгука «хороший мальчик», если он не смеет залезть в воду... Во имя любви же! Оглядываясь, Гук не находит вокруг людей и облегченно выдыхает, потому что два чёрных уха, которые вываливаются из-под соломенной шляпы, когда он её снимает, выглядят так, будто бы быть там не должны. Плавок с собой он не брал, так что откинув в сторону шлепанцы, зашёл в воду. Для человека (читай кролика), который никогда в воде не был, неимоверно страшно зайти туда, а кролики вообще трусливые животные, но Чон же не такой! Он более или менее смело идёт по волнистому песку и через пару секунд замечает, что это даже приятно, потому что море целует его ноги прозрачными языками воды и обдаёт приятным холодком горячую кожу. Но становится совсем невесело, когда он вдруг проваливается под воду и путается в длинной футболке, совершенно теряясь и забывая, что дышать под водой никак нельзя. Проклянуть он себя не успевает, потому что думать ни о чем кроме колющей боли в груди и тянущихся к нему рук больше не может. Руки хватают его крепко и тянут наверх живо, пока голова не оказывается выше уровня воды, где он снова видит то самое лазурное небо и того самого ангела, который однажды спас ему жизнь, принеся домой, а сейчас спас от судьбы утопленника. Чимин сам как живой утопленник, потому что холодный от воды и бледный, до слёз в глазах перепуганный. Он жмёт к себе так, что кости трещат, но лучше уж так, чем вообще не чувствовать его милых рук на себе. И всё выглядит так мило, потому что дрожащий Чонгук укладывает подбородок на его плечи, а такой же дрожащий Чимин тащит его на себе, роняя совсем неромантичную реплику: — Как же ты заебал... — Я знаю. Чонгук липнет к толстому стеклу и заинтересованно пялится на ту сторону, где большой скат рассекает воду своими аквамариновыми крыльями. Там сотня маленьких рыбёшек плывут друг за другом плотной тучей, и одна отстаёт в пузырях, отбрасываемыми остальными. В голубой толще страшной воды без воздуха самый поразительный мир, какой он видел. С рыбками в аквариуме это не сравнится, потому что прямо над головой вальяжно проскальзывает рыба-меч, преследуемая тигровой акулой. Он присасывается к морским созданиям взглядом, когда как осьминог присасывается пульсирующими липучками к стеклу и смотрит на Чонгука впалыми глазами. Он похож на большой красный мешок, который шатается в подвижном течении тонн воды. А Чон похож на большого ребенка, который стоит в толпе пятилетних детей, и тычет в стекло пальцем. А Чим, как мамка, подбегает и отнимает пальцы от стекла: — Чонгук-и, это то, чего руками касаться нельзя.., — он мягко берет Чона за руку, отвлекая от жизни за стеклом, и слабо улыбается, как та жёлтая улыбающаяся рыбка, которая бьётся головой о красный коралл и машет хвостом. — А зачем оно тут, если нельзя трогать?! — так громко спрашивает, что люди вокруг оглядываются, и Чимину тут же неловко становится, но злиться на младшего он просто не может, потому что тот, как дитя, требует особого подхода. — Потому что есть в мире вещи, которые лучше не трогать, понимаешь? Иначе они не будут такими красивыми, как были. Чонгук напрягает брови, явно задумываясь о чем-то великом, а потом отдергивает от Чимина руки и прячет их за спиной: — Получается... Трогать тебя нельзя?! Ты станешь некрасивым! — с такой уверенностью, что будь вокруг какие-нибудь корейские туристы, они обязательно посмеялись бы, но Чимин только прикладывает к лицу ладонь и, хихикая, смотрит на непонятливого кролика. — Ты трогал меня столько раз, а теперь задался этим вопросом, серьёзно, Чонгук-а? — смотрит на него так, будто смеётся и сочувствует одновременно, чем вводит в замешательство, а потом обхватывает его запястье и тянет к себе, чтобы не потерять в толпе нахлынувших туристов. Он ведь такой рассеянный, что потеряется, и такой пугливый, что не подойдет к кому-нибудь, чтобы попросить помощи, а всё равно продолжает строить из себя умного: — А я... Просто шутил, — врать не умеет, хоть голос звучит уверенно, но взгляд тяжелеет и падает на ноги. Всеми силами стараясь не смотреть на человека, который держит за руку так мягко, что уши дёргаются под обширной шляпой от эйфории, он отводит взгляд и замечает, как красный камень ползет по дну. — А если наступить на ползающий камень, то он укусит? — Чон вырывается из ласковых рук и рвётся к следующему аквариуму, где что-то с клешнями бешено носится от одного камня к другому. — Это краб, — Пак суёт руки в карманы и хмыкает, присаживаясь на корточки, чтобы рассмотреть ближе, — ты с ними чипсы ешь. Чонгук в лице искажается так, будто бы съел ложку соли, а потом таким противным голосом: — Я всю жизнь ел бегающие камни, мама... Столбы света с водой ударяют в чёрное небо разноцветными копьями, обострившиеся чувства врезаются в мозги сладким забвением, когда Чимин пошатывает ногой и легко касается ею ноги Чонгука. Фонтаны извиваются так же интенсивно и плавно, как Чонгук извивается под его непривычно властным взглядом. В чёрном, как ночное небо, костюме Чимин похож на того бизнесмена за соседним столом, вот только на того бизнесмена Чонгуку плевать, а от Чимина мурашки по коже и сухость во рту. Он разглядывает меню, оценивая завышенные цены, но не жалеет о том, что пришёл сюда, потому что: — Выглядит чудно.., — старший отводит взгляд в сторону, где вода рассыпается в воздухе, складываясь в поднебесье оранжевым облаком. Она танцует шикарнее любого человека, полностью охватывает внимание и вызывает то спокойствие, какого у Чонгука нет, потому что Чимин с любой стороны лезет в кругозор, и он видит сочетание сказочных фонтанов со сказочным принцем, который в упор делает вид, будто бы не замечает той нервозности, что у мелкого в голове копится и в ушах звоном стоит. Правда, гулкие люди всё портят, и Чимину правда искренне хотелось бы забыться рядом с фонтанами, обнимая Чонгука под их одинокую песнь, но он лишь плавно перетекает взглядом на Гука и, любя, усмехается: — Ты похож на колхозника, Гуки, — не в обиду сказано, но по сравнению с Чимином и всеми людьми, кто тут есть, Чон правда выглядит так, будто бы только что пахал на тракторе, потому что сидит в своей растянутой футболке и с соломенной шляпой на голове, в то время как даже Чимин затянул на шее галстук. Дело в том, что перед приходом в ресторан Чимин правда пытался одеть его во что-нибудь красивое, но тот всё жаловался, что ему так не нравится. Гук смущённо пфыкает, когда и вправду не находит вокруг никого, кто оделся бы хоть немного схоже с ним, и хватается рукой за танцующее в бокале вино, чтобы заткнуть себя чем-нибудь и не отвечать Чимину. Бордовый напиток оказывается очень уж горьким, и Чон кашляет, ведь до этого не употреблял ничего крепче морковного сока. Он с удивлением смотрит на Чимина, который приставляет стакан к губам и плавно выпивает оттуда. — Как ты вообще это пьешь? — Добавляю сладкого, — поводит плечами Чимин, в следующую секунду закусывающий хлебную палочку, ведь вино оказалось слишком уж выдержанным. Чонгук тоже выглядит сладко, и он бы закусил, но вокруг слишком много лишних глаз, а Чон увлечётся, и их точно выгонят. — Ага.., — понимающе тянет Чонгук, цепляя зубами нижнюю губу, а взглядом снимая галстук на чиминовой шее, который обволакивает её плотно и сжимает до красных полос. Повторно делает глоток и протягивает руку к галстуку, цепляя пальцем, затягивая под стол, где стервозно целует, потому что хотел этого целый день, и раз ему подвернулся шанс, то надо бы не ступить. Смакуя его сладкие губы, и вправду забывает, что в людном месте, пока не получает пинок от хозяина. — Дурак.., — Чимин как бы обиженно вытирает губы, потому что на этот раз врасплох застали его. На самом же деле они повторят это, когда вернутся домой, потому что за сегодняшние выходки его игривое животное заслужило дозу самого горячего внимания, какое Чимин может предоставить.