Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

      Ворон громко прокричал над ухом, заставив мужчину вздрогнуть и очнуться ото сна. Лошадь медленно брела по дороге, укачивая и не тревожа своего седока, который иногда впадал в состояние оцепенения, смеживая усталые веки, поддаваясь тяжести свинцового неба. Часто шел мелкий моросящий дождь, он начинался внезапно и так же быстро заканчивался. Промозглая сырость пропитывала окружающий воздух, клочьями серого тумана заполняя низины. Промокшая насквозь одежда прилипла к кричащему от уже привычной боли телу, а холодные капли свободно скатывались по онемевшему лбу.       Всадник ткнул пятками в бока животного, заставляя ускорить шаг, чтобы до темноты успеть достигнуть невысоких холмов, лежащих впереди него. А там их уже ожидает тёплый очаг, сытный ужин и долгожданный отдых. Уж в этом путник не сомневался, ласково пригибаясь к шее лошади и шепча слова ободрения, умоляя ещё потерпеть. Последние слова он, скорее, относил к себе самому: слишком давно он отправился в свой длинный путь, пересекая страну от моря до моря, от восхода до заката, а потом направился вправо от заката — в ту сторону, откуда дуют холодные зимние ветра. Пилигрим старался не останавливаться в маленьких деревнях, они пугали своей чуждостью: он уже переставал понимать язык жителей, да и крестьяне, заслышав его говор, не слишком часто одаривали дружелюбными взглядами. В городах было проще найти гостиницу и постой для лошади, а торговцы охотно объясняли особенности дальнейшего пути.       Хотя все эти новые города, пёстрая толпа людей и неизведанные дороги страшили не меньше неожиданной встречи с лихими людьми. Поэтому мужчина предпочитал больше отмалчиваться, а уж если и наседали на него особо ретивые хозяева таверн и гостиниц, то говорил, что едет наниматься на службу к богатому сеньору, называя себя странствующим рыцарем и для острастки показывая меч, с которым никогда не расставался.       И уже дважды хозяйки гостиниц потребовали иную плату за ночлег, что и произошло вечером накануне. Деньги приходилось беречь, поэтому щедро расплатившись этой ночью в городе Фалез, мужчина на следующий день почувствовал, что силы совсем покинули его, но отказался остаться еще на ночь, чтобы отоспаться днём.       Дорога медленно подобралась к нужным холмам, прошла мимо уже засыпавшей деревеньки и устремилась наверх, обводя круг вдоль поросшего деревьями склона к каменной скале, на которой возвышались стены и две круглые башни замка. Здесь дорога была вымощена гладкими камнями, поросшими мхом и скользкими из-за влаги. Зыбкий свет синих сумерек, пробиваясь через оголённые ветви подступающего леса, был еще достаточно ярок, чтобы разглядеть герб над воротами и убедиться, что путь действительно закончен.       Мужчина, не сдерживая стонов, спешился и постучал в ворота, долго ожидая, когда страж откроет узкое окошко бойницы в стене и задаст вопрос, получая ответ об имени гостя и имени хозяина замка, к которому тот прибыл. Чернота ночи подступала, а вместе с ней — холод. Пришлось дыханием согревать замерзшие пальцы рук, распухших и замотанных бинтами, пританцовывая у закрытых врат, пока те наконец не распахнулись, впуская внутрь, во двор, освещенный тусклым светом факелов. Слуги сеньора сразу же взяли лошадь под уздцы и увели в стойло, а мужчину пригласили в ближайшую комнату с очагом — в ожидании, когда спустится сам хозяин.       Нормандец, не утративший своей тайной любви к длинным стёганым халатам с замысловатым узором, хотя и предавший забвению всё то, что с ней связано, замер на пороге, решаясь довериться своим глазам. Прибывший мужчина, склонившийся над очагом, чтобы согреть руки и ощутить телом его пламенный жар, резко выпрямился и обернулся.       — Джованни! — Гийом вглядывался в заросшее бородой лицо, узнавая и глаза, и улыбку. — Наконец-то ты решился сюда приехать!       Гость сделал несколько шагов навстречу, и они крепко обнялись.       — Я уже не надеялся, что увижу тебя вновь, — продолжал нормандец. — У меня своя жизнь и обязанности, у тебя — своя. А теперь, с Божьей помощью, ты приехал, — он слегка отстранил Джованни от себя и опять вгляделся в лицо: — И узнаю, и не узнаю…       — Старше стал, — мужчина не прекращал счастливо улыбаться в ответ, — а ты кушаешь и пьёшь хорошо!       — Это так! А ты? Судя по тому, что ощущаю под руками — ничего не изменилось: та же знакомая гибкость, та же сила в мышцах… А сам-то ты как? Как Михаэлис?       Внезапно их прервал громкий женский голос, доносящийся со второго этажа открытой террасы.       — Жена моя… — пожал плечами Гийом, а потом, выпустив Джованни из рук, подошел к выходу и что-то ответил на неизвестном языке. Вернулся обратно, продолжив оглаживать бока своего гостя. — Нервная она у меня, когда дело касается моих друзей… — Он весело подмигнул. — В прошлом году ей хватило Готье, который приехал в гости… поохотиться. С тех пор мой замок полон ее служанок, а не моих слуг.       — Хорошая хозяйка… Расскажешь? — с интересом откликнулся Джованни, сцепляя руки в замок позади нормандца и не выпуская его из своих объятий.       — Завтра! — Глаза Гийома светились от счастья. — Тебя сейчас накормят, напоят, выкупают и даже в постели согреют. Мод всегда держит в запасе пару опытных девиц.       — А как же благочестие? — выгнул бровь Джованни.       — Вот, теперь она моё благочестие и оберегает! — рассмеялся Гийом и подался назад, заставляя гостя разомкнуть руки. — Тогда до завтра! Приятных грёз. Ты только не бойся: у нас тут по ночам и волки воют, и совы кричат.       Тёплая встреча с Гийомом де Шарне была очень значимой. «Значит, вспомнил! Значит, не забыл!» Как-то протяжно защемило в сердце, заставляя положить левую руку на грудь. Джованни в одиночку пересёк столько земель и рек, увидел множество городов королевства, в которых никогда бы и не побывал, не будь крайней нужды, заставившей его сорваться с места, оставить свои дела в Агде, купить лошадь и преодолеть страхи. Исчерпав все свои возможности, он вспомнил о том, что у него есть друг, который за эти годы прислал ему целых два письма, приглашая в гости и красочно расписывая, как они проведут время на охоте в густых лесах, полных дичи. «Если Михаэлис тебя не отпустит, то я пожалуюсь королю! Ибо ты не раб, а свободный человек», — шутливо приписывал Гийом в конце каждого своего письма. От свитков веяло теплом каждый раз, как Джованни перечитывал эти строки. Но чувствовал себя настолько счастливым, что не хотел ничего менять, чем, наверно, навлёк на себя Божий гнев. Ученик палача или молодой лекарь, так его теперь называли окружающие люди, написал ответное письмо только раз — слишком краткое — сообщил, что отправляется погостить через десять дней и, возможно, путь его займёт три седмицы, если он очень поспешит.       День святого Мартина [1] миновал в томительном ожидании, но ничего не произошло, и Джованни выехал в Брюсов день, когда начался пост [2]. Очень тяжко под наступающую зиму начинать такое путешествие, но если бы…       Как пророчески обещал Гийом, за Джованни спустились две служанки. Они что-то начали спрашивать на незнакомом языке, но мужчина прервал их, покачав головой, и виновато растянул губы в подобие улыбки: «Я не понимаю!».       — Жанни… — протянула одна, указывая на него пальцем.       — Джованни, можно — Жан.       — Жан, — заулыбались девушки, несколько раз повторив имя. Они были похожи друг на друга: светлоглазые, румяные, какие-то округлые, с гладкими льняными волосами, заплетёнными в длинные косы, и одинаковыми вышитыми платками на голове. Окружили. Зацокали языками, обнаружив, что гость отрастил себе волосы не короче, чем у них самих. Потом подхватили под руки, дав почувствовать гостю вернувшуюся из небытия боль: ежедневное насилие над непривыкшим к верховой езде телом вскрывало новые и новые раны, стирая кожу до крови, а целебные мази, наложенные с вечера, не успевали оказать благотворного действия за ночь.       Мужчину повели в глубины дома на большую кухню. Там обнаружились ещё две молодые служанки, готовящие лохань для купания в соседнем с кухней помещении. Джованни даже немного покраснел от такого слишком навязчивого внимания нескольких женщин к своей особе. Хотя не стоило так уж и переживать — его внешность, как роковой дар небес, объяснённый когда-то по-научному отцом Бернардом, вызывала жгучий интерес, с чем Джованни давно свыкся и начал воспринимать как должное. И чем старше он становился, тем сильнее ощущал волны именно женского внимания. Но «красоваться — еще не значит грешить», поэтому он безропотно позволил раздеть себя и усадить в горячую воду. Там же, в лохани, его накормили с ложки сытной мясной похлёбкой, приправленной травами, и следили, чтобы кубок с пряным вином не пустовал.       На следующий день Джованни проснулся в кромешной тьме, зажатый между двумя разгорячёнными телами. Женскими. По-видимому, благочестие таинственной госпожи Мод де Шарне простиралось только на то, чтобы не дать греховодить своему мужу с друзьями-мужчинами, поэтому гостю сразу было предложено подтвердить полное отсутствие намерений занять супружескую кровать. Мужчина со стоном высвободил руку, обнаружив свежие повязки на своих стертых поводьями ладонях, и отодвинул полог кровати, впуская зыбкий дневной свет всё еще покрытого дождливыми тучами неба. Внутрь проникла прохлада зимнего утра.       Ощутив ее, одна из девушек зашевелилась, сминая тонкую ткань камизы, в которую был целомудренно обряжен перед сном Джованни.       — Господин Жан, — пробормотала она, зевая, а потом толкнула в плечо свою подругу, заставив пробудиться ото сна. Теперь в лицо Джованни уставились две пары пытливых женских глаз. «Господи! — взмолился про себя мужчина, не зная, как отговориться от сладостной пытки, которой его сейчас подвергнут. — Может быть, я монах? Или девственник?». Когда его вообще касалась женщина? Эти случаи можно было пересчитать по пальцам. С опытными трактирщицами почти не пришлось ничего делать самому, кроме как крепко поставить свой член, а дальше — они им сами крутили, как хотели: только двигай активнее бедрами. Но в начале путешествия в Нормандию это произошло в Тулузе, в борделе Гумилиаты. Джованни не выдержал и завернул в знакомый закоулок. Мадам помнила его, знала о пристрастиях, поэтому расстаралась так, зажав его трепещущее от страсти тело между своим лоном и навалив сверху брутального помощника, что Джованни смог заставить себя сесть в седло только через день. Вспоминался тот случай с теплотой и каждый раз вызывал тянущее напряжение в паху.       Ох, и зачем он сейчас так некстати вспомнил этот предательский сладкий вкус губ стонущей под ним Гумилиаты и ее пощёчины, дающие еще больше наслаждения? Остальное тело страдало, мучимое усталостью, а вожделеющий страсти член, наоборот, наливался силой, приподнимаясь бугром под одеялом, призывая обнять ствол рукой. Джованни прикрыл глаза, стараясь размеренно дышать, но к чувствительной головке уже прикоснулись чужие пальцы, оттягивая кожицу вниз.       «Не надо! Я не хочу!» — его охватила паника, захотелось выпрыгнуть из кровати прямо в морозное утро, но тело одной из женщин уже полностью скрылось под одеялом, а губы второй накрыли поцелуем рот. «Вот проклятье, что они не понимают языка!» Всё, что сейчас происходило, казалось Джованни неправильным: ему хотелось просто спать дальше, а не трахать изголодавшихся хозяйских девиц, получивших указание от своей госпожи — ублажить гостя. Более того: он претерпел столько лишений, чтобы добраться именно до Гийома, довериться ему и получить от него утешение. Поэтому всё происходящее казалось… казалось изнасилованием, что было порочно и лживо.       Он отстранил от себя женщину, удерживая ее за плечи. Та принялась что-то лепетать на своём языке, гневно сверкая глазами, потом буквально содрала с себя ночную камизу, представив на обозрение упругие груди, и насильно приставила к ним руки гостя. Изгиб ее тонких белесых бровей будто обиженно кричал: «Что? Не нравлюсь?».       Джованни выругался вслух, понимая, что именно его поведение выглядит сейчас ненормальным: почётному гостю после долгой дороги предложили двух свежих здоровых девиц, а он еще раздумывает! Да они потом годами будут вспоминать о его визите, проживая свою молодость в этой глуши, пока не удостоятся милости быть выданными замуж за подходящего крестьянина. В их глазах он сейчас сказочный и знатный рыцарь, возникший ниоткуда, призванный сказаниями менестрелей.       — Хорошо, хорошо, — доверительным голосом начал успокаивать женщину Джованни, притягивая обратно к себе, заставляя отпустить его запястья. — Тогда сними с меня камизу, — он подергал ткань рубашки, показывая, что нужно делать.       Женщина кивнула, что-то сказала своей подруге и очень расторопно стянула с Джованни одежду. Горячую кожу сразу же обожгло прохладным воздухом, что больше остужало любовный пыл, нежели разжигало страсть — несмотря на то, что вторая женщина продолжала усердно трудиться над твёрдостью члена.       Положение, в которое Джованни попал, было сложным: он не хотел этих женщин, не хотел соития, вообще ничего уже не хотел. В порыве отчаяния он так крутанул себя за сосок, что взвыл от боли, но это сработало: тело сразу напряглось, вытянулось, он качнул бедрами вперед, всаживая член глубже в горло женщины. Затем, припомнив все свои былые навыки, перевернулся, быстро уложив ближайшую девицу на спину с раскинутыми в стороны ногами, приказал второй держаться рядом и ждать своей очереди.       Молодые женщины не были девственницами. Уж непонятно, где они растеряли свою честь, став малоопытными шлюхами, но Джованни даже стало их жаль. Наверно, они так же лежали и под Готье де Мезьером в прошлом году, а рыцарь вообще всегда заботился только о собственном удовлетворении, когда, придавливая свою жертву к ложу, почти придушив и обездвижив, вбивался в нее своим членом, глухой к крикам и стонам. Джованни старался действовать мягче, лаская руками, иногда нагибаясь, чтобы коснуться губ, чувствуя, как напряжение женского тела спадает, нутро увлажняется, движения бедер подаются навстречу, а спина прогибается. Женщина стонет, прикрыв глаза, что-то говорит на своём языке, поощряя уже порядком взмокшего Джованни продолжать двигаться. Доведя девицу до судорог, он и сам излился, в изнеможении откинувшись на спину рядом, улавливая при этом обиженный и растерянный взгляд ее подружки, оказавшейся не у дел.       Жестом подозвал ее переместиться ближе, укрыться одеялом и ждать, пока не вернутся силы, и губы ее подруги, получившей сладчайшее наслаждение, не вернут утраченную твердость.       Они так бы и провалялись втроём в постели до полудня, поскольку Джованни, удовлетворив всех, провалился в глубокий сон, а девицы не получали приказа от своей госпожи оставить мужчину в одиночестве. Однако обеспокоенные долгим отсутствием гостя супруги де Шарне прислали еще одну служанку, которая растолкала своих товарок громкими причитаниями, заставив их быстро обтереть тело гостя влажными тряпицами, одеть и выгнать прочь из спальни в большую залу, где уже давно сидели хозяева дома, приступившие к трапезе.