Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Когда Джованни появился на пороге зала, две огромные диковинные собаки, лежащие у ног хозяина замка, подняли черные короткоухие морды, напряженно вглядываясь в гостя. — Проходи, не бойся, — граф де Шарне сделал приглашающий жест застывшему каменным изваянием мужчине. Тот заставил себя поднять глаза: — Простите, господин де Шарне, за дерзость, но мне требуется Ваша помощь: я не знаю этикета, как правильно себя вести, не оскорбив ни Вас, ни Вашу супругу. Хозяева дома сидели на высоких резных стульях по разные стороны длинного стола, стоявшего в центре зала. На противоположной от входа стене находились четыре узких окна, закрытых витражами с простым цветочным рисунком, но дающих достаточно света, чтобы пока не зажигать свечи в огромных канделябрах, расставленных на столе и в углах зала. Гийом что-то сказал своей супруге. Она кивнула. — Я объяснил моей жене, что ты — рыцарь и являешься моим вассалом, но прибыл издалека, из Аквитании, где живёшь в своём маленьком поместье рядом с городом Агд. Мы познакомились на приёме у архиепископа, когда я гостил в Тулузе, — нормандец безбожно врал, но ни один мускул на его лице при этом не дрогнул. — Ты никогда не выезжал за пределы диоцеза, поэтому многого не знаешь и сродни деревенщине. Поэтому я буду говорить, а ты следи за своим лицом, когда отвечаешь. Моя госпожа ни слова не знает на провансальском. А теперь, — Гийом повернул голову и лучезарно улыбнулся своей второй половине, — медленно подойди и встань на колено, склонив голову… Представляю Матильду де Шарне, она была подданной короля Эдуарда Английского, но любезно согласилась стать… да не на оба колена, на одно… моей супругой. Новоиспечённая графиня де Шарне из страны англов была под стать своим беловолосым служанкам. Искусно завитые золотистые пряди волос выбивались из сложной причёски, прикрытой подобием тюрбана, скользя по бледным щекам, тронутым розовым румянцем, высокий лоб расчерчивали темные брови, светло-голубые глаза смотрели с интересом, но острый носик немного морщился, и губы подрагивали, будто женщина что-то произносила, но про себя. — Подними глаза, скажи о ее красоте пару слов… Что ты — в восхищении, а потом медленно иди спиной на мой голос: тут уже для тебя подготовили стул рядом со мной. Джованни распахнул глаза, взметнув ресницами, намереваясь очаровать, и заметил, что Мод де Шарне вздрогнула, покраснела и инстинктивно опустила руку на свой округлившийся живот. Проговорив на своём родном певучем языке пару банальностей, он поднялся и сел на приготовленное место, позволявшее супруге Гийома следить за каждым движением и взглядом гостя. Перед Джованни поставили блюдо с мясом цыплёнка, горячими колбасами и тыквенной кашей. Гийом что-то ещё говорил жене, и гость, скосив взгляд, заметил, что лицо графини де Шарне теплеет, становится мягче. — Я сказал, что ты мне когда-то спас жизнь, поэтому я и принимаю тебя в своём доме как почетного гостя… — Я очень ценю оказанную мне честь, господин де Шарне! — воодушевлённо ответил Джованни. — Можно поинтересоваться, на каком языке Вы разговариваете? — Мод привезла с собой учёного клирика, поэтому я стараюсь говорить с ней на языке ее предков, а она постигает язык моих предков. И так уже четыре года… В дверях послышался шум и детский плач. Джованни обернулся. Две няньки внесли в зал детей: мальчика в одной распашонке и девочку около трех лет в простом платьице. — Это Гийом-младший, — хозяин дома поцеловал поднесённого малыша в лоб, а потом погладил по голове девочку, которая, вывернувшись из рук кормилицы, начала взбираться своему отцу на колени, — а это Маргарет, моя старшая дочь, — он нежно прижал к себе прильнувшего ребёнка и сейчас выглядел очень счастливым и довольным жизнью. Чужое счастье резануло по сердцу, но Джованни заставил себя улыбнуться, испытать умиление, наблюдая за семейством де Шарне. Сейчас они ничем не отличались от других семей, которые ему доводилось встречать в Агде: семьи Стефануса, Арнальды. Но самому Джованни и в голову не приходило, что стоит создать нечто подобное, оттолкнув от себя своё прошлое, Михаэлиса… Разве возможно начать жизнь заново? Привести в дом женщину, которую не любишь, ублажать ее через силу, как он сегодня утром поступил со служанками? Ему стало страшно от того, что не сможет себя сдержать: ведь под хрупкой коркой деланных улыбок, утомительной усталости, недомолвок и волевых усилий в нём скрывалась огромная чёрная бездна отчаяния. — Подлейте еще вина нашему гостю, — призвал Гийом, отдавая дочь няньке и провожая детей глазами до выхода. — Кушай, Джованни, набирайся сил. К полудню придёт цирюльник. Ты уверен, что борода тебе больше к лицу? Она же колется, особенно при поцелуях… Джованни сжал ложку в руках и заставил себя поесть. Госпожа де Шарне вряд ли будет присутствовать при этом, и с Гийомом можно будет спокойно поговорить. Но, отдавшись в руки брадобрея, граф де Шарне предпочёл молчать, и только когда тот занялся Джованни, встал позади, запустив пальцы в волосы мужчины, расплетая тугие пряди, гладил шею вдоль позвонков, заставляя того сдерживать стоны удовольствия. А судя по ощущениям спины, к которой Гийом тесно прижимался своим телом, ученик палача понял, что восторженная плоть его друга твердеет с каждым мгновением. После того как кожа щек Джованни приобрела гладкость, а ногти на руках и ногах были укорочены, он быстро подхватил свой плащ и, увлекаемый графом де Шарне под предлогом того, что нужно осмотреть замок, поднялся по узкой лестнице на одну из башен. Хозяин предусмотрительно запер внешнюю дверь на внутренний засов, чтобы их никто не побеспокоил. С верхней площадки башни открывался увлекательный вид на зелёные холмы, густые черные леса, черепичные крыши ближней деревни, тонкую полоску реки, вьющейся по долине. Где-то далеко в тучах образовался просвет, давая золотистым солнечным лучам ласкать землю. — Нравится? — Гийом обнял его со спины, прижимая к себе, зарываясь лицом в распущенные волосы. Из его рта шел легкий пар. Джованни кивнул, наслаждаясь теплотой объятий, и прикрыл глаза. — А теперь говори: что случилось? — нормандец резко заставил его развернуться лицом к себе, коротко поцеловал в губы. Отстранился, терзая взглядом. — Я же не слепой, вижу, что тебе плохо. Ты никогда бы не приехал сюда через столько земель, если бы не крайняя нужда… отчаянная нужда… — Защитный панцирь сломался, сердечная боль пронзала, не давая вздохнуть. Глаза Джованни наполнились слезами, рот скривился. Он изо всех сил закусил губу, стараясь оставаться в сознании. — С Михаэлисом поссорились? Разошлись? Джованни замотал головой, сделал несколько судорожных вздохов, чтобы начать говорить: — Нет, нет! Всё замечательно! Мы вообще никогда не ссоримся… было замечательно… не ссорились. Просто… он пропал. — Как? — Вот так. Вышел из дома и не вернулся. — А вещи взял с собой? — Нет, ни единой! — Но… — Ты скажешь сейчас — несчастный случай? Нет! Я осмотрел все трупы, выловленные или найденные, ездил и в Безье, и в Нарбонну, и в Монпелье. Нет! Я спрашивал людей… разных людей — может, кто видел? — И что? — На трех дорогах одновременно! Представляешь? Конечно, в Агде все переполошились: палач пропал. А потом меня начали изводить слухами, что кто-то еще его видел — то тут, то здесь. То он плыл в лодке с рыбаками, то остановился на ночлег, то разговорился в таверне, то стоял на церковной службе… Кто из них всех мне безбожно лжет? — Джованни почти кричал. — Какое-то наваждение, колдовство! — Гийом, я, наверно, обезумел: ездил, проверял, расспрашивал… но — нет! Кто-то играет со мной… А Михаэлиса всё нет! Я ждал его возвращения, представлял, что вот — на праздник урожая, на святого Мартина, но нет! — Он прижался к Гийому в поисках утешения. Тот гладил его по голове, целовал, успокаивал, потом заставил присесть на скамью, специально поставленную наверху башни, чтобы отдыхать и услаждать свой взор окрестными видами. — И тогда ты решил приехать ко мне… — Да! Я уже выплакал свои слёзы и выкричал свою боль, — Джованни поднял лицо. — Ты же умный, мой сеньор, опытнее меня, ты можешь подсказать, что мне делать. Куда двинуться дальше? — У Михаэлиса были враги? — А не знаю! — искренне признался Джованни. — Я ничего не знаю о его прошлом. Наш единственный общий враг — Жак Тренкавель, но он же казнён! Готье де Мезьер увёз его в Париж вместе с золотом, он же казнил его? Правда? — Не знаю, — Гийом пожал плечами. — Конечно казнил! — А сам Готье…– Джованни не решался высказать вслух такую крамольную мысль, — он способен на такую подлость? Гийом осуждающе покачал головой: — Ему-то зачем? — Месть за то, что Михаэлис обставил его с золотом, например. — Готье де Мезьер живёт в другом мире, — назидательно произнёс граф де Шарне, — и ему нет дела до того, кто его переиграл. Своей цели он добился, золото привёз, поэтому и не попал под осуждение вместе с Ангерраном де Мариньи, хотя и был его доверенным лицом. Потом пережил опалу при короле Людовике, гостил у меня долго в прошлом году, чтобы не попадаться на глаза тем, кто пожелал бы ему смерти. А сейчас… — Ты скажешь: женился и делает детей где-нибудь на границе с Фландрией… — разочарованно продолжил Джованни. — Вовсе нет! В Париже, советником у регента Филиппа де Пуатье, точнее, будущего короля нашего Филиппа. — А разве королева Клеменция не на сносях? — изумился Джованни. — Увы! — воскликнул Гийом. — Пока ты ехал ко мне, ребёнок успел родиться и умереть. Теперь после Рождества состоится торжественная коронация в Реймсе, и у Франции будет новый король. Ты понимаешь наконец, что Готье нет никакого дела до событий пятилетней давности, тем более — до палача из Агда или до тебя. Хотя… — глаза Гийома стали узкими щелочками, — до тебя — есть. Но не в плане мести, как ты мог подумать. Скажи кто об этом Джованни в иной раз, то получил бы яростную отповедь, а сейчас так ненавидимый им Готье де Мезьер, такой всемогущий советник короля, мог бы оказаться единственной путеводной нитью к разгадке исчезновения Михаэлиса из Кордобы. — Он продолжает хотеть меня как шлюху? — в голосе Джованни обрелась твёрдость. — Тогда он меня получит. Пусть поможет найти Михаэлиса, и я с ним расплачусь сполна. — Ты? — Гийом рассмеялся, удивляясь наивности своего друга. — Это тебе придётся сначала заплатить, а потом Готье хоть что-то сделает. — А он может «хоть что-то сделать»? — италик продолжал выпытывать нормандца. — Да, — тот выдохнул свой ответ в губы Джованни. — А ты для меня? — Всё, что пожелаешь! — сейчас он видел перед собой не графа де Шарне, а того молодого Гийома, с которым перетерпел столько приключений, того, кто заботился о нём, того, кто нежно ласкал его, того, кто ронял слова откровений на его плече. Он по-своему любил его за чувственность, спокойствие, доброе и отзывчивое сердце. — Мы тут себе яйца наверху башни не отморозим? — Этажом ниже есть печь и подходящее ложе. Здесь моя обитель для отдыха души и моления. Джованни усмехнулся, плавно забирая управление Гийомом в свои руки и почти укладывая того спиной на скамью: — А я думал, эта урожденная страны англов полностью установила над тобой свою власть. Ошибся! На сегодня ты мой! — нормандец задрожал под ним от предвкушения, включаясь в игру, которую они же сами и придумали, оставшись одни в доме санта Камела в Тулузе. Прав был де Мезьер, подозревая их в греховодстве, вот только помыслить не мог, что Джованни занял место сверху, а не по привычке подставил свой зад, и что его рыцарь будет самозабвенно отдаваться какой-то нищей марсельской шлюхе. Комната в башне была маленькой, но грела своим уютом: большую часть занимала кровать под балдахином с резными стойками. Напротив — небольшой очаг. Под окном — узкий письменный стол с наклонной крышкой и многочисленными ящичками. Пол был застлан коврами, на стенах висели толстые гобелены с изображением охоты. Гийом разжег приготовленные поленья в камине, и комнату залил тёплый манящий свет. Джованни снял плотную верхнюю тунику, камизу, стянул волосы в тугой узел, ожидая, пока Гийом закончит своё общение с очагом. У них существовали свои пристрастия, которые долгие пять лет не смогли стереть из памяти: Гийому была нужна сминающая сила, Джованни — ласкающая мягкость. И сейчас они были способны получить друг от друга всё, что желали.