Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

— Как же у тебя тут хорошо! Благодатно… — Джованни потянулся вниз за кубком с вином, наполовину выпроставшись из-под тёплого одеяла, кинув мимолётный взгляд на запотевшее окно, за которым сгущались сумерки. В постели было жарко. Он скинул с себя одеяло, подставляя спину и закинутую на Гийома ногу прохладе, сквозняком тянувшейся из-под двери. Гийом тоже пошевелился, отталкивая наваленное на него одеяло еще дальше к ногам: — Погостил бы у меня до конца зимы? А? — Хочешь, чтобы твоя жена выкинула ребёнка от волнения? Как я понимаю, ей хватило Готье, — ответил Джованни с укоризной, выцеловывая солоноватую кожу ключицы Гийома. — Готье, — нормандец поморщился, — уже не разбирал, где и с кем ему спать! Нет, в этой постели он ни разу не был. Его страсть ко мне закончилась с моей женитьбой. Он любит, когда ему подчиняются без остатка, а не размышляют, насколько это будет тайно и скрыто от законной жены. Это, как он верно выразился — грех, воровство. Поэтому мы в основном пили, охотились, а он перепортил всех молодых девиц в округе. Служанки Мод плакали, когда их посылали принести ему что-либо в комнату. Не всякий выдержит, когда на него навалится такая тяжесть! Ты же знаешь, он скуп на ласки… — Ленив, я бы сказал… — задумчиво произнёс Джованни. — Зачем стараться для другого, если желаешь только собственного удовлетворения? — Но это же прекрасно, когда удовольствие обоюдно! — Гийом счастливо улыбнулся ему в ответ. — Вот поэтому я часто вспоминаю и буду помнить наши с тобой встречи. У вас с Михаэлисом было так же? Джованни кивнул, делая глоток терпкого вина и пряча за этим жестом кольнувшее в грудь чувство утраты. — Расскажи подробнее, как ты прожил эти годы? — потребовал Гийом. — А еще меня постоянно терзает мысль, — он издал глухой смешок, — зачем твоему палачу понадобился член того бедняги и кисти рук? — А еще печень и желудок второго… — ничуть не смущаясь, откровенно добавил Джованни. — Для изучения. Михаэлис — талантливый лекарь, один из лучших. А как понять, что лечить, если не знаешь, что у нас скрыто под мышцами и костями? Вот мы с тобой почему испытываем наслаждение во время соития? Почему поступательные движения под особым наклоном приносят нам большую радость? Я же могу удовлетворить тебя пальцами, скользя ими внутри тела по особому, скрытому от человеческих глаз месту. Вот это и требует изучения. — И что же у нас там? — нормандец даже открыл рот от удивления. — Что-то маленькое, похожее на грецкий орех — оно и есть причина нашего наслаждения. Вот и думай теперь: такой ли грех содомия, если Господь, создавая наше тело, предусмотрел такую занятную вещь? И следующий вопрос — а зачем тогда телу мужчины два способа получения удовольствия: внешний и внутренний? Если возбуждение излечивает, то не здесь ли скрыто особое целительное снадобье, пригодное для лекаря? — От меланхолии уж точно! — Гийом потянулся к нему за поцелуем. — Так ты в Агде всё это время изучал искусство лекаря? — Да, и не только в Агде, но и в Тулузе. Я убедил брата Беренгария рассказать о лекарственных свойствах растений, мы вместе усовершенствовали его дистиллят: теперь можем быстро справляться с ранами. Да и отец Бернард не оставляет меня своим вниманием: я для него переписываю его сочинения, делаю копии. А в Агде у нас полный почёт и уважение — Михаэлис лучше кости вправляет, а у меня получается хорошо принимать роды. Как понимаешь, я уже полы и горшки в тюрьме не мою, но слежу за тем, как это делают другие. Язык сарацинов выучил, теперь их письмена понимаю и книги могу читать. А ты? Почему решил жениться? — У меня не всё так просто… — Гийом устремил мечтательный взгляд на балдахин, принявшись внимательно рассматривать его, осторожно подбирая слова, поскольку то, о чём он собирался поведать, касалось только узкого круга лиц. — Я был объявлен единственным наследником моего дяди и моего остального семейства, что спасло все владения и титул от забвения, поскольку король Филипп мог всё забрать себе в пользу короны, но он согласился на сделку. С другой стороны, Ангерран де Мариньи, оказывавший мне покровительство, считал, что мне необходим брак с француженкой, и подыскивал невесту. Он считал, что, выгодно женив детей, родившихся в нашем браке на своих родственниках, он закрепит за своей семьёй все владения в Нормандии, которые мне достались, и более того, были переданы мне лично им для сохранения. Он собирал земли здесь, покупая, отбирая, собирая выморочные владения, чтобы объединить под властью своей семьи. Не знаю, известно ли тебе, что в тот год, как мы расстались в Лаграсе, король Эдуард Английский поссорился со своими вассалами. Наш король предпринимал все усилия, чтобы поддержать собственную дочь — королеву Изабеллу. Богатые и знатные семьи англов предпочитают женить своих детей между собой, но, видно, обширные владения на этом берегу показались привлекательными. Поэтому, когда королю Филиппу предложили какие-то выгоды, Мод из семьи Бошан была сразу приглашена в Париж. Мой покровитель рвал и метал, но решение короля не обсуждалось. Потом оказалось, что наш брак с Мод стал благом — Ангерран де Мариньи был казнён, его собственность забрала королевская казна, а меня тронуть не посмели из-за английской родни. — Значит, — Джованни приподнялся на локте, — эти годы были для тебя беспокойными? — Два последних, когда король Филипп умер. — И вы с Готье де Мезьером поддерживали друг друга, как могли? — Всё верно, Джованни, но сейчас он снова у власти, и мне не нужно опасаться за собственную жизнь, — Гийом обнял его за шею, притягивая к себе, — особенно когда у меня есть такой замечательной вассал: и казнить может, и вылечить. Не хочу, чтобы ты уехал в Париж к Готье. Боюсь за тебя, — он принялся распутывать собранные пряди волос своего друга, пропуская между пальцами, любуясь ими, проверяя длину. — Ты почему так волосы отпустил? Будто по вере моих предков, что в них заключена сила… — И свобода, и власть… — подхватил Джованни, — ты сам мне об этом рассказывал! И это так! Я свободный человек, получивший это право и от церковных, и от светских властей, а властвую я над жизнью и смертью, и Господь слышит мои молитвы. А ты свои обрезал! — Ничего, — Гийом тронул свои короткие пряди и улыбнулся, — ещё отрастут. Мне приходится теперь следовать придворным порядкам, а не советам предков. Ну, что — силы ещё есть, или спустимся на ужин? — Если спустимся, то тебя сразу утащит жена, а меня — ее служанки. Не хочу туда! — капризно протянул Джованни. — Лучше с голода помереть! — Хм, — лукаво ухмыльнулся Гийом, — у меня всё отлажено. — Он освободился от объятий, подошел к столу и достал из ящика белую ленту. Потом приоткрыл окно и высунул ее наружу развеваться на ветру, зажав между рамами. — Одеться всё равно придётся, чтобы отпереть дверь внизу и забрать еду у слуг. Джованни вылетел из постели, прижался к спине, обнимая: — Тебе помочь, мой спаситель? Всю последующую седмицу они будто жили отдельно от всех остальных обитателей замка. Днём седлали лошадей и уезжали гулять по окрестным холмам: погода, услышав их призыв, после одной ночи с сильным завывающим ветром явила яркое солнце и чистое небо. Хотя под утро подмораживало, и под копытами лошадей хрустела и ломалась тонкая корочка льда, устилавшая золотую, ещё не успевшую побуреть опавшую листву, днём солнце сильно пригревало, и в шапке становилось жарко. Еще большее удовольствие доставляло сесть где-нибудь на высоком открытом пригорке и подставить лицо ласкающим лучам, не переставая любоваться открывающимся видом на излучину реки, наблюдая за жизнью людей, что неспешно проходит вокруг. Жители деревень и обитатели замка готовились к большому празднику Рождества. Джованни пообещал остаться на праздник, но потом сразу собирался отправиться в путь, поскольку коронация будущего короля была намечена через две седмицы после Рождества в Реймсе, и если не поспешить, то Готье де Мезьер мог покинуть Париж, и тогда будет неизвестно, когда он еще вернётся после всех увеселений, что пройдут по случаю праздника. Дни, проведённые в гостях у Гийома де Шарне, оказали благотворное влияние на состояние мыслей и чувств Джованни, целебным бальзамом заливая душевные раны, нанесённые внезапным исчезновением Михаэлиса и его безуспешными поисками. До этого не проходило и ночи, чтобы он, терзаемый беспокойными грёзами, не видел в них своего возлюбленного. Сны были разными. Он видел, как ласковые руки обнимают его, а жаркие поцелуи ласкают шею позади, заставляя выгибаться от удовольствия. И слух вбирает страстные слова признания в любви. «Amore mio, где ты?» — «Моё сокровище, я потерял тебя!». Джованни старается обернуться, но образ развевается внезапным ветром, оседая искрами, превращается в серый пепел. Он внезапно просыпается, чувствуя горячие слёзы на своих щеках. Иногда это был город, похожий на Агд, испещренный сетью узких улиц, и Джованни казалось, что он знает, что Михаэлис где-то рядом. Он бродит по этим пустым улицам как по лабиринту, стучась в закрытые двери, вглядываясь в пустые окна, в надежде, что где-то мелькнёт знакомый силуэт. Но всё тщетно! Только иногда слышится голос, читающий молитвы, но невозможно разобрать слов. «Где ты?» Джованни громко кричит, вглядываясь в бескрайнее синее небо над головой, но не получает ответа. «Не забудь меня!», — шепчет ветер над головой, развевая темноту грез внезапным пробуждением. «Никогда не забуду, я люблю тебя, слышишь меня?» В том, что Михаэлис попал в беду, но жив, Джованни не сомневался: иногда он даже в бодрствовании чувствовал, как соприкасается своей душой с незримым светом его души. В тот час разум его охватывало беспричинное беспокойство, как волнительное предчувствие, что сейчас произойдёт нечто важное — и оттого пугающее, тело напрягалось до судорог в членах, в груди расплывалась чернильная тоска и боль, а перед внутренним взором, словно подрагивающее отражение в воде, возникало любимое лицо. И темные глаза смотрели призывно, не отрываясь, а губы что-то беззвучно шептали. И когда внезапно прерывалось это созерцательное состояние, то не оставалось и сил устоять на месте: ноги подкашивались в коленях, тело теряло чувствительность, а мышцы скручивало от боли физической и душевной, от чего хотелось кричать громко и безумно. Джованни лукавил перед Гийомом: он принял страшное для себя решение обратиться за помощью к Готье де Мезьеру и заплатить за неё столько, сколько тот потребует, не во время пребывания в Нормандии, а намного раньше — ещё в Агде. Вот только не знал, где теперь искать слугу короля и что с ним сейчас. Теперь они вместе с Гийомом написали длинное письмо от имени графа де Шарне, где подробно изложили обстоятельства пропажи Михаэлиса из Кордобы и какие были приняты шаги к его поискам. Также Гийом настоял об упоминании всех слухов о внезапных появлениях Михаэлиса на людях, поскольку считал их весьма странными и заслуживающими отдельного расследования. На торжественную службу выехали все обитатели замка, точнее, верхом были только граф с супругой и слуги с детьми на руках, а остальные шли за ними пешком. До ближайшей церкви добирались около часа. Она была маленькой и каменной, стояла рядом с проездной дорогой из Фалеза — Джованни уже проезжал мимо неё, но тогда не обратил внимания, не остановился. Внутри собралось много людей, но для семьи графа де Шарне было выделено особое место, а супруге — подставлен табурет, чтобы она не утомилась. Мод де Шарне светилась от счастья: то ли по причине праздника, то ли от известия, что нежданный гость завтра покинет их дом. В приходской церкви, как и в любом городском храме, было пусто и холодно в зимнее время. Места во время службы распределялись так: ближе к алтарю стояли самые знатные семейства, а дальше — люди попроще. Нищие и бродяги ютились в притворе. Только немощные, больные или беременные из знатных могли позволить себе присесть на специально принесённый с собой табурет. Если же храм был большой, то мужчины и женщины стояли раздельно. Джованни вглядывался в потемневший лик распятого Спасителя и шептал иную молитву: после того, как он чудесным образом умер и воскрес, получив позволение от Бога лечить больных людей, то каждое совершенное им исцеление принимал за благодать, но сейчас тяжкие испытания вновь заставляли задать вопрос: «Ну почему же Ты опять оставил меня?». Он уже провел одно Рождество, дожидаясь возвращения своего возлюбленного наивной юности Франческо делла Торре, который так и не вернулся, сейчас же — в очередное Рождество — он с замиранием сердца ждал возвращения возлюбленного Михаэлиса из Кордобы, не желая, чтобы всё повторилось вновь — и боль, и разочарование. Когда все вышли из церкви, было уже темно, в воздухе кружились первые снежинки, потрескивающие в пламени факелов. Люди засобирались поскорее добраться до своих домов, пока дороги не замело. Джованни счел снег добрым знаком, всю дорогу наслаждался ласковыми прикосновениями снежинок, тающих на разгоряченном лице и застревающих в волосах. В ту ночь Джованни и Гийом прощались чувственно и нежно, не в силах насытиться друг другом, понимая, что с приходом рассвета каждого из них опять ждёт своя жизнь, в которой невозможно найти места для них двоих, а лишь уповать на новую случайную встречу и молиться, чтобы их уже свели не беды, а радости. Наутро дороги припорошило и сковало льдом, поэтому лошадь легко понесла своего седока в Париж, навстречу новым испытаниям. На четвертый день показались городские стены королевского города, над которыми веял густой дым от многочисленных печей в домах и мастерских, снег же под ногами превратился в жидкую застывшую грязь. Джованни с замиранием сердца проехал городские ворота, с интересом глазея по сторонам на дома жителей, которые отличались по цвету камня от тех, что строили в Аквитании или Лангедоке, вслушиваясь в говор проходящих мимо немногочисленных горожан. Все же многие предпочитали в мороз отсиживаться дома. «Но как я теперь смогу с ними говорить? Как они смогут понять меня?»