Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Пламя свечи то слегка подрагивало, то опять восставало длинной тонкой каплей, суживающимся концом превращаясь в едва различимые волны тепла, устремлённые ввысь. Воск плавился внутри чашеобразной каверны вокруг фитиля, и когда переполнял ее, то быстрыми каплями стекал по твёрдому стволу и застывал на потемневшем от времени серебряном подсвечнике. Советник короля был очень богатым и щедрым человеком, раз позволил выделить для удобства гостя настоящую свечу. Джованни сидел на кровати, обняв согнутые ноги, и ждал, когда его позовут, скрашивая долгие часы наблюдением за тем, как горит эта свеча, раздумывал, какую жертву ему пришлось принести. Комната, которую ему выделили для проживания, была большой и располагалась на последнем этаже, поэтому и потолок в ней шел косой линией от самой высокой точки под крышей, заканчиваясь на расстоянии двух локтей от противоположной стены. Там стояла простая лежанка, предназначенная для одного человека, с двумя мягкими подушками, чистыми простынями и большим теплым одеялом, в которое можно было завернуться несколько раз. Единственное окно почти примыкало к стене и выходило на реку. Под ним стоял стол для письма, а между ним и лежанкой умещался сундук для одежды, который сегодня наполнился пятью тонкими отбеленными камизами, пятью туниками от светло-серого до густого синего цвета с вышивками, двумя шерстяными туниками без рукавов, двумя плащами с фибулами, тремя поясами, шоссами, брэ… Остальное осталось у портного и было обещано к завтрашнему или послезавтрашнему дню. А ноги теперь приятно утопали в тонкой коже башмаков, искусно подогнанных сапожником под размер ноги заказчика. Жоффруа, доверенный слуга де Мезьера, не скупился, следуя указанию своего хозяина. Джованни краснел и бледнел, силясь вспомнить, когда ещё его ремесло шлюхи столь щедро оплачивалось. Еду в доме готовила приходящая женщина, но стряпня ее была восхитительна: свежие булочки, которыми пахло утром, были только началом трапезы, а далее следовали супы, мясные рагу, вяленые колбасы, соленья — всё приправленное кислыми или сладкими, густыми или прозрачными соусами, что навевало мысли об изобилии королевского стола, которому повариха, несомненно, подражала. Изысканность подаваемых советнику короля блюд притягивала и соблазняла Джованни, который никогда в жизни такого даже не видел, не то чтобы пробовал. Ещё больше поразила купальня — размерами лохани: как раз, чтобы советник короля мог с удобством разместиться, не сильно подтягивая ноги к подбородку. Вот только с чистой водой в этом городе была извечная морока: некуда было выливать нечистоты, кроме как на улицы или в реку, куда они тоже попадали, смываемые дождями. Поэтому свежую воду в дом привозили в бочках, на такую роскошь у советника короля тоже были средства. Как объяснил Жоффруа, из которого невозможно было вытянуть ни одного лишнего слова — господин де Мезьер последние несколько месяцев занят своими бумагами так, что выходит из дома изредка, только по призыву короля-регента, но не пренебрегает ежедневными упражнениями с мечом, вызывая к себе мастера, который им хорошо владеет. Спит господин де Мезьер мало, заканчивая свои труды на благо королевства далеко за полночь и вставая с рассветом. Джованни понимал, что и за такую жизнь, к которой ему позволили прикоснуться, придётся заплатить, поэтому, прогоняя сон, сидел в ожидании дальнейших указаний от Готье де Мезьера, облачившись в новую камизу и короткие штаны и мысленно готовя себя к «закланию». Тяжелые шаги де Мезьера на лестнице вернули его из состояния оцепенения. Дверь приоткрылась, и на пороге возник сам хозяин со светильником в руке. Готье стоял на пороге, подмечая, как невольная дрожь пробежала по телу его гостя, как постарался он медленно повернуть голову, изобразив на лице довольную улыбку, как ладонь, лежавшая расслабленно на постели, сжалась в кулак, как дрогнули губы, скрывая быстрый вздох. — Пошли со мной. Джованни медленно спустил ноги на пол, разминая затёкшие ступни, обулся, взял приготовленный заранее маленький кувшинчик с маслом, задул свечу и последовал этажом ниже, где располагалась спальня — прямо под выделенной ему комнатой. Готье уже был переодет в длинную и плотную камизу для ночного сна, поэтому, остановившись в коридоре, казался огромной глыбой мрамора, которая ещё и двигалась. Он пропустил трясущегося от волнения Джованни вперед, запирая на засов дверь спальни. Тот сделал несколько глубоких вздохов, дабы унять дрожь, и внимательно огляделся. Если разум его увещевал, что расплата необходима, то тело предательски отказывалось ему верить, не предвкушая никакого удовольствия, а только боль от безжалостной пытки толстой палкой развороченного ануса. Большая кровать, шире даже той, что была в Тулузе, была расправлена и приготовлена ко сну. Сбоку от нее теплился очаг, поэтому в комнате было даже немного душновато. С другой стороны кровати — маленький стол и мягкое кресло с подушками. Ближе ко входу — стойка с тазом для умывания и котелком с водой. Джованни сделал несколько шагов вперёд, изучая комнату, поставил принесённый с собой сосуд с маслом на стол, рядом с графином для вина на серебряном подносе и светильником, потом повернулся к де Мезьеру лицом и медленно стянул с себя камизу, делая осторожные шаги навстречу: — Я готов повиноваться вам, господин советник! «Смирен, как невинный агнец, даже глаза опускает вниз, чтобы я не заметил, как ему страшно. Оглядел кровать, представил, что сейчас будет распластан по ней и вмят лицом в подушки, пока я не удовлетворю свою похоть. Нет уж! Постой, я еще не наигрался, чтобы первую нашу встречу довершить так скоро. Видно, дела твои настолько плохи, что ради своего палача ты готов расстараться и перетерпеть самые чудовищные пытки. Но ты не понимаешь, что мне не нужна твоя покорность. Меня пленяет твоя страстность. Ярость в глазах, негодование, что в это время переполняет тебя, мне нравится подводить тебя к черте и остужать, наблюдая, как чувства плещутся внутри, не в силах вырваться наружу. И тогда начинает говорить твоё тело… Каким же соблазнительным становишься ты, пребывая в гневе!» Готье опустил светильник на пол и притянул к себе Джованни, вминая пальцы в ягодицы, еще прикрытые тонкой тканью штанов, упираясь своим набухающим членом ему в живот. — Нежнее, господин советник, — укоризненно шепнул ученик палача, прижатый лицом к груди де Мезьера, по росту достигая макушкой уровня его ключиц, — представьте, что под вашими руками тончайший шелк, а не грубая власяница… — Хорошо… Джованни… — Однако казалось, что советника больше интересует, насколько у Джованни разработан зад, куда он уже влез пальцами, приспустив штаны на бедра, чем какие-либо иные ласки. «Зачем снимать свою камизу, если можно всего лишь задрать подол?» — рассудил ученик палача, иногда не сдерживая всхлипы, когда пальцы позади уж сильно усердствовали. Готье де Мезьер внезапно остановился, выпуская из своих зажимающих объятий: — У меня такое ощущение, что я сейчас кусок льда начну трахать! Ты можешь себя возбудить? Джованни с изумлением задрал голову вверх, встретившись с ним взглядом: — А вы можете перестать оглаживать мои бока и положить руки мне на грудь… да, нет у меня сисек, но это не значит, что я ничего не чувствую! И моим рукам нужно больше свободы. И вообще — вам помочь… снять камизу? Де Мезьер кивнул, наблюдая за тем, как Джованни, опустившись вниз, проводит руками по его бедрам, задирая тяжелую ткань вверх, как невольно встречается своим лицом с его вызывающе торчащим членом и уклоняется, сглатывая и поджимая губы, потом цепляется взглядом, освобождая голову из ворота, сжимается со страхом, понимая, что его раскрыли, но опять напускает на себя приветливый вид, прячась лицом в поросшей волосами груди, вылизывает сосок, еще больше возбуждая. Руками при этом ласкает член Готье, упирая себе в живот, наконец не выдерживает: — Вы слишком противоречивы в своих пристрастиях: то говорите, что нет дела до того, испытываю ли я вожделение, то «возбуди себя». Что же мне делать? Следить за вашим удовольствием или за своим? Советник короля опять грубо стиснул его за ягодицы, заставив отпустить руки вниз, водя своим зажатым между двух животов членом: — Молчи… бревно! — Это я — бревно? — взвился от возмущения Джованни и, ухватившись за его предплечья, попытался вывернуться. Но Готье, не выпуская, только развернул к себе спиной, удерживая поперек груди и целуя в открытую для ласк шею: — А что? Сисек нет, попы нет, стройный — да, дупло узкое, да и сучок вон тоже имеется! — он прихватил свободной рукой его яички и сжал, заставив замереть на месте. — Да и застываешь, как дерево! — Готье, пусти! — возмущенно выкрикнул Джованни, хватая его за руку. — Я же не больно? Чего переполошился? А ты сразу — Готье… Руки на сучок свой положи… — Простите… — Вот так, — де Мезьер с удовлетворением наблюдал, как начинает расслабляться и таять от удовольствия тело Джованни в его объятиях, — где тебя еще приласкать? — советник начал поглаживать чувствительную грудь своего любовника, задевая пальцами и поигрывая с соском. Член де Мезьера уже нетерпеливо вдавливался в щель между ягодиц, потирая разработанное кольцо ануса. Тело, привычно откликаясь на ласки напряжением в паху, участившимся сердцебиением, разгорающейся теплотой в мышцах, мелкими щекочущими волнами, пробегавшими по спине, выгнулось в пояснице, расправив грудь, сводя лопатки вместе [1]. Джованни рвано задышал, почувствовав, как разум его туманится, а значит, еще чуть-чуть — и он сам потянет за собой де Мезьера на кровать, лишь бы получить свою долю наслаждения. Он призывно застонал и глянул через плечо, показывая, что достиг достаточной степени возбуждения: — Вы… — тут он поймал себя на мысли, что всё, что было естественно в их отношениях с Михаэлисом, может лежать за гранью осознания Готье де Мезьера. — Отпустите меня. Мы продолжим, но нужно… подготовиться. Готье чувствовал, что с Джованни что-то происходит, но не мог понять, что именно от него требуется, поэтому здраво рассудил, что не следует спешить, тем более — в таких делах, опыта у него не было совсем. С Гийомом де Шарне всё было по-другому: тот сам себя возбуждал, затем требовал, чтобы Готье брал его силой, а потом долго жаловался на больной зад, заставляя испытывать чувство вины за содеянное. Советник короля с интересом наблюдал, как гибкая фигура Джованни скользит по полутёмной комнате: сначала к столу, где он, немного расставив ноги, смазал свою промежность принесенным маслом, потом обратно к нему, обильно умастив и его член, а после таких приготовлений возвращается к кровати, укладываясь на живот, подминая под него подушку, выставляет свой зад вверх, приглашая: — Господин советник, — обращается к нему. — Только сверху не наваливайтесь! Садитесь за мной на колени, пропустите одну мою ногу между ваших, так… — он пододвигается ближе, раздвигая ягодицы, почти касается входом скользкой головки члена, — теперь медленно входите, до конца, — внимательно смотрит на него, извернувшись вполоборота. Советник короля замечает, что потрясающие ощущения от горячей и узкой дырки наполняют тело, ударяя в разум, породив желание схватить за бедра и двигаться, ускоряя темп. — Двигайтесь! — побуждает Джованни, пряча стоны в складках простыни. — Хочу видеть твоё лицо! — требует Готье. — Еще увидите… терпения, — шепчет Джованни, прерываясь на услаждающие слух стоны. Его плечи напряжены, руки сжимаются в кулаки и расслабляются, будто что-то царапают или раздирают. Он опять выгибает тело, будто пытается подстроиться под направление движений. Так необычно и столько удовольствия! Джованни полагал, что всё будет намного хуже: де Мезьер не пожелает его слушать, а сделает так, как привык — воткнётся сверху и будет елозить всей своей тяжестью по спине, пока не достигнет возбуждения и не изольётся. Но советник короля внял его просьбам и сделал так, как требовалось: теперь же и сам получал удовольствие, и его любовнику тоже кое-что перепадало. Готье, по-видимому, был настроен на долгую ночь, но мог вскорости устать, тогда сила потребовалась бы уже от Джованни. «Если я хочу не страдать и не испытывать отвращения, то мне следует научить Готье тому, что знаю сам. Изменить его», — так он разумно рассудил еще на закате дня, когда обдумывал последствия связавшего его договора. Советник короля пожалел, что столь малое время уделял поддержанию крепости собственного тела: вон, Джованни, молодой и горячий, уж верно привык, что его Михаэлис взнуздывает как породистого жеребца и гоняет каждодневно. Лежит себе, постанывает, только задницей подмахивает, насаживаясь сам, когда чувствует, что силы на исходе, а возбуждение еще только подбирается к вершине. — Господин де Мезьер! — внезапно соскальзывает, выгибаясь вперед и опираясь на прямые руки. Всё-таки, он соблазнительно хорош только своим видом и спереди, и сзади. — Меняемся! — жестом показывает лечь на изголовье кровати, полулёжа, прислонив натруженную спину на подушку. Какое же благо для уставшего тела! Можно выдохнуть и унять сердцебиение, стереть с лица дорожки пота. Джованни и сам раскраснелся, губы призывно раскрыты, глаза шальные, волосы растрепались и выбились из сложного плетения, наклоняется. Он нависает, одаривая поцелуем. Устраивается на бёдрах, вбирая член советника короля в своё растраханное и разомлевшее тело до самых яичек. Вытягивает руки вперёд, опираясь ими о спинку кровати. Двигается как в танце, оставаясь в плечах неподвижным — только животом и тазом. «Видал я уже такое у одной красотки с Востока, что проездом была в Париже вместе с цирком уродов. Так же танцевала, ударяя в бубен и позвякивая поясом с нашитыми монетами. Я тогда не понял, что и к чему». Готье представил Джованни на месте этой девицы, обнаженным, едва прикрытым золоченым поясом и пускающим волну по телу одними лишь мышцами живота. Увидел, задрожал от восторга и излился.