Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

— Я не знаю, насколько стоит обвинять нашего доброго наихристианнейшего короля Филиппа в жестокосердии, но любой из его поступков можно оправдать, ибо делался он во благо и для укрепления государства, — они вышли из таверны, прошли немного вглубь квартала и свернули налево к низкой церкви, стиснутой домами, но окруженной оградой с садом. Де Мезьер остановился: — Скажи мне, Джованни, ты счастлив в этой своей земной жизни? Ученик палача положил руки на прутья ограды и сильно сжал их, облокотившись, вглядываясь в темные алтарные окна: — Я был здесь… кажется… — Это не ответ, — мягко напомнил советник короля. — Да. Счастлив, — Джованни повернул к нему голову. — Еще бы вернуть Михаэлиса. Когда чувствую его рядом — мне спокойно. — Нет! — покачал головой де Мезьер. — С ним — ты не свободен. Он же берёт над тобой руководство, а не ты. Когда последний раз ты принимал сам решения? Я имею в виду не нужды тела, а такие: когда поехал к Гийому или ко мне? Джованни надолго замолчал, прислушиваясь к себе. То, о чём сейчас толковал де Мезьер, отравляло душу, поскольку было истиной, которую никак не хотелось признавать. — Надеюсь, он не осудит меня… — наконец выдохнул ученик палача, — наши чувства крепки, как и наша любовь… — Дай вам Господь, — покачал головой Готье, — вот вам и суть испытания: ты не будешь упрекать его в той жизни, что он скрывал, а он не станет гневаться на тот путь, что ты избрал по своей воле. — Вы хотите смутить меня? — с вызовом спросил Джованни, и его брови нахмурились, устремившись сойтись на переносице. — Нисколько! — советник короля погладил его по плечу, успокаивая. — Я слишком хорошо изучил людские нравы. — Тогда не стоит говорить о пустом! Лучше скажите, почему мы остановились именно здесь? Что это за церковь? — Это Сен-Жюльен-ле-Повр. Именно здесь проходят встречи тех, кто ревниво изучает богословские науки. Эти стены слышат немало идей, которые можно счесть и ересью, и государственной изменой. Богословы собираются здесь, а студентов учат вон там, — де Мезьер указал рукой направление, — в паре кварталов отсюда. Так называемое Studium generale, где преподают такие дисциплины, как искусства, богословие, юриспруденция и медицина. Слышал о таких? Если бы твоя семья могла заплатить хоть немного денег за обучение, то и ты мог бы в свои тринадцать лет пойти учиться, а не торговать своим телом. Джованни покраснел, опустив глаза, вспоминая тот памятный вечер, когда с молчаливого согласия семьи он избрал иной путь. В словах де Мезьера сквозила истина, несомненно, так бы оно и случилось, будь воля Господня иной. — Этого не произошло. Зачем жалеть и вспоминать былое? — ученик палача постарался оправдаться. — Даже если бы и были лишние деньги, то их вложили бы в дело. Зачем лавочнику или держателю постоялого двора искусства? — Не в этом суть, — Готье заметил то замешательство, которое он намеренно произвёл в душе своего собеседника, и пошел дальше, взяв его ладонь в свои, слегка поглаживая пальцами вдоль начертанных линий по тонкой коже запястья, вызывая наслаждение и внутренний трепет своими касаниями. — Молодые юноши, вступая на путь обучения в тринадцать-четырнадцать лет, изучая грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию и музыку, навечно попадают в так называемое «студенческое братство», ведь длительность обучения зависит от их талантов: от шести до двенадцати лет. И все эти годы они равны: ни титул, ни богатство не делает одних выше других. Ты знаешь, почему студенты и преподаватели такие вольнодумцы? И не боятся ничего, когда напьются и гуляют ночами по улицам, горланя песни? — Нет. — Лёгкие поглаживания де Мезьера удивляли и сбивали Джованни с толку: что же в советнике короля таится изначально? Напускная грубость или деланная нежность? Сейчас он вел себя осмотрительно, видимо, памятуя о том случае, когда выгнал его из своей комнаты в холодную ночь. Считать ли это извинением? — Расскажите мне. — Причина в вольностях, что дарованы монархами и понтификами: студенты не подлежат суду светской власти, а значит, городская стража не имеет права их задержать и препроводить в тюрьму. Вот они этим и пользуются, а власть церковная, которая должна их судить, не ходит по ночам со стражей. Хоть не так давно и определили специального человека, которому дали полномочия препровождать студентов в церковный суд, но он один, кто же захочет быть побитым разбуянившимися молодыми людьми? — А их учителя тоже нарушают законы по ночам? — лукаво спросил Джованни. — Учителя, — со смешком продолжил де Мезьер, — замечены в другом: своим вольнодумством они попирают законы, рассказывая с кафедр, как должен быть обустроен наш мир и каким образом принизить власть церкви над королём — и наоборот, толкуют Святое Писание и Предание, как хотят, зная, что судить их может только понтифик, предварительно выслушав. — И что из того, если один учитель в одном городе начнёт богохульствовать? — Почему в одном? — удивился его словам советник короля. — По их вольностям этот мастер, входящий в гильдию и получивший право на преподавание, может спокойно перемещаться из города в город, из одного университета в другой, без сдачи особого экзамена. — А ты? Ты сам был студентом? — продолжил допытываться Джованни. — Конечно! — де Мезьер улыбнулся, предавшись каким-то своим воспоминаниям. — Все принцы крови, сыновья нобилей и богатых горожан постигают науки. Сколько понтификов, кардиналов, архиепископов, советников, законников учились вместе, а потом, заняв свои высокие должности, прекрасно продолжают давнее знакомство! В Парижском Университете все разделены на четыре факультета или нации: французы, англичане, включая германцев, нормандцы и пикардийцы. Все они сначала обучаются на своих языках, а потом сливаются в общую «семью». Для всех, кто не является жителем Парижа, созданы специальные «коллегии», этакие резиденции, где студенты и преподаватели могут жить и не платить высоких цен за съемное жильё. — Интересно… — задумчиво произнёс Джованни, — но мне уже поздно, к сожалению… — Почему же? — пожал плечами де Мезьер. — Если сдашь экзамены, то сможешь быстро продвинуться. А без разрешения и бумаги об окончании факультета ты сможешь заниматься своим лекарским делом только под крылышком Михаэлиса, но не сам! — А разве Михаэлис учился в Университете? — Джованни познавал всё новые грани тайной личности своего учителя. — По моим сведениям — да. Мигель Фернандес Нуньес — Мастер медицины, получил свой диплом в Монпелье, потом переместился из-под власти короля Майорки и лорда Монпелье под власть короля Франции в Агд [1]. Джованни был поражён до глубины души. Он не знал об этом — не по собственному недомыслию, а по скудости тех сведений, что доносились до него. Ему никто и никогда не рассказывал, как можно стать лекарем, ведь Михаэлис всегда был простым палачом города Агд, что было занесено во все реестры по выплатам довольствия и жалования, а его практика, как полагал Джованни, просто исходила из опыта и желания помочь больным и нуждающимся. — Так вот что он имел в виду, говоря «учился у лучших»! — единственное, что мог произнести ученик палача, выражая собственные чувства, заставляющие кровь вскипать от возбуждения перед открытием чужих тайн. — Но Михаэлис — простой палач, а не лекарь! Почему так? Я не понимаю! Может, у вас есть объяснение? — Объяснение можно дать только от собственного ума, — Готье выпустил его ладонь и положил обе руки на плечи. Со стороны можно было решить, что двое собеседников просто о чём-то спорят, если бы левая рука де Мезьера, невидимая окружающим, свободно не заскользила вниз, под плащ, медленно оглаживая бок и спину Джованни. — Я могу только предполагать, что двигало Мигелем Нуньесом, когда он решил скрыть от большей части людей своё искусство. Всё дело в его учителе — Арнальде из Виллановы. Он настолько был знаменит, что лечил королей и понтификов, если бы… Готье замолчал, выбирая слова, какими можно было бы преподнести опасную истину. — Был? — Джованни внимательно слушал, но цеплялся к словам. — Уже умер? — Господне провидение! — с печальным вздохом покачал головой де Мезьер. — Ехал к Папе Клименту, чтобы его вылечить, а корабль попал в шторм и разбился у берегов Генуи [2]. Давай-ка дальше пройдёмся, обойдём церковь кругом, иначе кровь застынет в ногах, и мы вскоре начнём замерзать, — они двинулись вдоль ограды, причем Готье так и не убрал свою руку с пояса Джованни. — Я много наслышан об Арнальде, но твой учитель должен знать больше. Видишь ли, когда наш добрый король Филипп боролся с властью Папы Бонифация, то возникла в народе… не без помощи некоторых умов того времени… идея объявить этого Папу Антихристом, а значит, согласно откровениям, в будущем нас ждала эпоха перемен и наступление власти Святого Духа… — Готье запнулся, а потом быстро резюмировал, — по мнению некоторых вольнодумцев, которых сочли еретиками. Так вот, этот Арнальд, вместо того, чтобы заниматься своей медициной, как человек большого ума, тоже начал писать богословские сочиненьица, призывая к «реформации христианства», что очень тогда нравилось королю Федерику Сицилийскому, под чье покровительство этот Арнальд из Виллановы бежал, покинув своего прежнего защитника — короля Хайме Арагонского. Посмотри на церковный вход. Не помнишь? — Я был здесь, — подтвердил Джованни, — только не помню с кем и зачем. — Ну, давай еще круг сделаем, а ты пока вспоминай… — они пошли дальше, осторожно перешагивая через лужи, наполовину покрытые тонкой корочкой льда. Окружающие стены домов давали лишь узкий проход между ними и церковной оградой, поэтому де Мезьер убрал свою руку, позволяя Джованни идти вперед, вполоборота повернув голову к собеседнику. Было явственно видно, что ученику палача интересно, но он силился понять, связать воедино всю ту мощную лавину новых сведений, что вывалил на его голову советник короля, пребывая в смятенном состоянии. — Продолжу… учитель Михаэлиса был талантлив: много переводил с мавританского, иудейского, переосмысливал старые труды врачей прошлого… Его даже называли «новым Галеном». Я подробностей не знаю, но труды его по медицине известны всему божьему миру, ибо часто просвещал он монархов, и те следовали его советам. И, видно, известность эта и ощущение могущества вскружили голову: он «спутался» со спиритуалами, потом с бегинами [3], вспоминал иоахимизм [4], защищал тамплиеров, в общем — его осудили здесь, в Париже, по всем церковным правилам его же товарищи — богословы [5], но Папа Бонифаций был снисходительным и простил его, заявив, что лучше бы тот занимался медициной, в которой больше разумеет. Не знаю, успокоились ли уже церковники или нет… — Данте, — внезапно прошептал Джованни, он остановился, прильнул к церковной ограде и опять вгляделся в окна, — господин Алигьери. О монархии. Я был здесь с ним и ещё двумя другими флорентийцами [6]. Вспомнил! — он так разволновался, что даже покрылся потом с ног до головы, стало жарко. Джованни торжествующе повернулся к де Мезьеру: — Теперь я понимаю, о чём они вели речь. Флорентийцы на чужбине всегда стараются быть вместе: я познакомился с ними здесь, в Париже, когда меня привезли обратно после папской комиссии в Пуатье и приказали скромно жить на той стороне… — Джованни показал рукой на противоположную сторону города, — за островом, в торговых кварталах. А господин Алигьери жил здесь, сначала у францисканцев, потом в студенческом общежитии. Одиноко жил… Нет, вы только не подумайте, господин де Мезьер, что я и его соблазнил! — он опередил Готье, хотевшего уже вставить в их разговор острую скабрезность. — Мне же было запрещено… э-э-э, заниматься ремеслом, иначе я мог быть осуждён за ересь, а этого тогда было совсем не нужно! — Ну, и что же болтал ваш Данте о монархии? — снисходительно ухмыльнулся советник короля. Он тронул Джованни за плечо, призывая отпустить ограду и отправиться в обратный путь к дому. — Говорил о двойственности природы человека, — начал Джованни, слегка нахмурив лоб, вспоминая, выворачивая на свет скрытые закоулки своей памяти. — У нас есть тело и душа, первое — предназначено для жизни земной, второе — для небесной. И обе эти природы должны стремиться к блаженству. Тело и разум должны упражнять себя в философских учениях при помощи моральных сил, а душа — через духовные учения. И если есть Рай на небе, то в силах человеческих построить свой Рай на земле. А для этого нужно справедливое общественное устройство — всемирная монархия или империя. — А империей, как я понимаю, он называл устройство Небес… Так? Всё верно: Господь и дева Мария — венценосная чета, апостолы и святые — их слуги… Джованни, честное слово, вот где ересь! — воскликнул в сердцах советник короля и покачал головой. — Продолжай! — Империя будет справедливой и мирной, ведь любой правитель стремится к завоеваниям, а если будет над ним верховный монарх, который и так владеет всем, то ему нечем соблазняться. Он будет заботиться о всех подвластных людях, заставит королей управлять их землями, а не идти войной на соседей. И это состояние мира и спокойствия принесёт благо и счастье городам, семьям, в общем — всем! — И где же такого взять? Божьего агнца… — Не смейся, — Джованни с укоризной взглянул на Готье, — это все же мой земляк-флорентиец придумал, хоть и изгнанный. И управлять этот император будет с помощью философии, изучив эту науку и слушая советы философов. Будет издавать справедливые законы, которые будут соблюдать не только простые люди, но и монархи. — И что, этот Данте, — советник короля прикрыл рот рукой, давя в себе смешок, — мыслил себя тем самым философом, что будет советником императора? — Возможно, — пожал плечами Джованни, — но Генриха Люксембургского уж как три Пасхи назад призвал к себе Господь. Не знаю, кого теперь господин Алигьери сватает в императоры…

***

[1] необходимо понимать, что в эти времена королевство Франция не была в тех границах по своему восточному побережью, как сейчас. Монпелье и Перпиньян принадлежали королям Майорки, посередине кусок, включая Агд, Безье и Нарбонн — королям Франции. [2] теоретически (из того, что удалось найти в противоречивых источниках) 6 сентября 1311 года. [3] были такие еретические группы, но о них позднее. [4] Иоахим Флорский, еретическое течение, о нём позднее. [5] источники о биографии Арнальда из Виллановы разнятся в датах, но можно сказать точно, что первое осуждение его богословских сочинений произошло в Париже в 1299 или 1300 годах, в 1301 он предстаёт перед Папой Бонифацием VIII, который его прощает, поскольку Арнальд становится его личным врачом. Но полемика вокруг его сочинений не утихает: в 1305 его книги осуждены инквизицией в Валенсии (спасен королём Хайме II), есть упоминания, что его опять осуждали в 1304 и 1309 гг. в Париже. Всё это время Арнальд путешествует по миру между дворами пап и королей, пишет блестящие сочинения по медицине и не забывает и о своих богословских трудах. Последнее осуждение, которое вошло в учебник по инквизиции Николая Эймериха, состоялось в Таррагоне в 1317 году, хотя в статьях указывается дата 1316 год (ноябрь). [6] о том, что Данте Алигьери был в Париже, говорят два источника — Джованни Бокаччо и Джованни Виллани. Что он там делал? «Все своё время посвящая изучению философии, богословия и других наук, выветрившихся у него из головы за годы скитаний». Даты плавают между 1308 и 1310 гг.