Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Лодка, подхваченная течением, легко заскользила дальше — в другой проток, огибающий остров. Нельская башня осталась позади. В душе же Джованни поселился страх перед безжалостностью людей, облечённых властью, которые не пожалели ни молодость, ни красоту. Он склонил голову на плечо де Мезьера, тот продолжал согревать его руки в своих. — Не понимаю, разве королю Филиппу уже не нужна была поддержка Бургундии? — Уже нет, Папа Климент давно болел, и весть о его кончине пришла через несколько дней после того, как состоялась казнь и прошел суд над принцессами. А значит, наш король возвратился к тому состоянию дел, что были перед избранием папы Климента: нужно было искать новые союзы, да и на Бургундию уже была управа — принцессы оказывались заложницами. — А сейчас? — под сводами моста царил промозглый холод и гулял ветер, что невольно заставило Джованни ещё крепче прижаться к де Мезьеру. — С середины лета у нас новый Папа Иоанн [1], он слишком стар и немощен, чтобы сыграть какую-то роль. А потом посмотрим… Лодка легко обогнула остров, явив взору грандиозную часть собора Богородицы с мощными контрафорсами по бокам, и пристала к тому месту, откуда и начала свой путь. Джованни легко забрался на пристань, разминая ноги. Де Мезьер же выходил с осторожностью, опираясь на подставленную руку Петра. — Ты не замёрз? — участливо спросил советник короля. — Я хочу еще погулять по городу. Угощу тебя отменным пивом!

***

Над замком, вросшим нерушимым бастионом в высокую скалу, окруженную не менее высокими горами, сгустились сумерки. И только в главной зале горел очаг, на длинном столе были расставлены уже тронутые постные блюда, и вино не раз наполнило до краёв серебряные кубки. Но трое собеседников, сидящих в креслах, занимали лишь одну часть стола: двое из них сидели за шахматной доской напротив друг друга, а один — чуть поодаль, с торца стола, но не вмешиваясь в разговор двух игроков. Он был одет в монашескую одежду ордена цистерианцев, но дорогие перстни, что украшали его пальцы, выдавали в нём не простого брата, а скорее аббата или магистра. Один из игроков был достаточно молодым рыцарем. Его светло-каштановые волосы были обрезаны, но не коротко, прикрывали уши и затылок. Руки — с широкими ладонями, мозолистые от частого упражнения с мечом и привычно натёртые поводьями. На нём — теплая верхняя туника темного цвета и искусно сшитая из дорогой материи, а на плечи накинут светлый плащ с вензелем ордена Калатрава. Его противник был одет в простую камизу с шнуровкой на груди, имел черные вьющиеся волосы ниже плеч, лицо, поросшее курчавой нестриженой бородой. Их партия уже началась, сопровождаемая неспешной беседой: — Если бы мог, ты бы нас уже всех отправил к праотцам, не так ли, Мигель? — рыцарь Калатравы, по выговору арагонец, начал передвигать свои фигуры. Тот нехотя оторвал взгляд от предложенного кубка с вином и, шумно вздохнув, кивнул головой, соглашаясь со своим собеседником. Люди поговаривали, что свою диковинную внешность он впитал с молоком кормилицы. Уж не очень-то он походил на своего младшего брата Альфонсо: волосы вьющиеся и черные, глаза тёмные — серо-синие, да и кожа смуглее, будто понесла донья Леонор Нуньес, в девичестве де Сааведра, не от мужа своего, благородного дона Фернандо, а от мавра. А как минуло Мигелю семь лет, так он еще сильнее стал похож на сына своей кормилицы и няньки Гилы, но донья Леонор не слушала сплетен, а сердцем знала, что это её ребенок, а когда через год голова дона Фернандо, вместе со знаменем города Кордоба, была доставлена в Севилью к королевскому двору, то такие разговоры внезапно стихли, поскольку Мигелю по старшинству доставалось управление домом Нуньес. И только много лет спустя молочный брат Мигеля Нуньеса, тоже Мигель, самый близкий друг, почти как брат, поведал своему синьору то, что рассказала его мать на смертном одре о ночи их рождения. Беременность доньи Леонор проистекала очень тяжело, особенно подкосило ее здоровье накануне родов страшное известие о гибели двух старших сыновей — Муньо и Руя, их лодка перевернулась во время прогулки по реке, и они оба утонули. Донья Леонор рожала долго и мучительно. Ее повитуха, сестра Гилы, не находила себе места, мечась между двумя домами: Гила тоже решила родить именно в эту ночь. Так повитуха случайно столкнулась с доном Фернандо, обезумевшим от горя, который приставил меч к ее шее и поклялся всеми святыми, что «ежели она тотчас не займётся его женой и ее родами, то он вырежет весь их нечестивый квартал, и ему плевать, что они все христиане, поскольку вера их не столь крепка: это только при короле Фернандо, что завоевал этот город, они спешно покрестились, а так — совершали святотатство и поклонялись проклятым маврам». Донья Леонор пребывала в беспамятстве, и жизненный вопрос стоял уже о том: спасать мать или дитя. Тут повитухе и пришла мысль выдать сына своей сестры, которая только родила младенца, но продолжала тужиться дальше, за новорождённого ребенка Нуньесов. «А уж если обман вскроется — то столько времени пройдёт!» — решила она, чувствуя своё господне предназначение — спасти своих сородичей от гнева дона Фернандо. Решение принималось быстро: муж Гилы — Мануэль, тоже лекарь, уже вынимал из родовых путей их второго ребенка и, убедившись, что тот дышит, сразу передал его своей свояченице-повитухе и поспешил помочь в этом тайном деле, забрав для похорон тельце мертворожденного ребёнка Нуньесов. Дон Фернандо был вне себя от счастья, щедро наградил повитуху и нанял ее сестру Гилу кормилицей. А в двух семьях города Кордобы начали расти два Мигеля, щедро питавшиеся молоком своей же матери. Тайну своего рождения Мигель Фернандес не открывал никому, и никто не мог указать на то, что он не сын дона Фернандо, поскольку отец его признал, и этого было достаточно. Неизвестно, как сложилась бы его судьба в дальнейшем, будь Фернандо Нуньес жив: добрые люди намекнули бы ему про обман, который с каждым годом становился столь очевиден — оба Мигеля были не идентичны, но очень похожи друг на друга. И единственным человеком, которому удалось заставить сердце Мигеля приоткрыться, был Джованни, «его Жан», только ему хотелось говорить слова любви именно на том языке, что впитал с молоком матери. — Да тебя, малолетнего бастарда, надо бы высечь и выебать хорошенько, чтобы спесь твою согнать, — не повышая тона, ответил Мигель Нуньес своему собеседнику. — Тебе мало? — арагонец смерил его презрительным взглядом, вопросительно приподнимая бровь. — Этого? — Мигель оттянул воротник камизы, где багровел, налитый кровью, след от удара плетью. — Меня такое только согревает! Неужели ты решил, что я забыл, как холодно в казематах МОЕГО замка? — Замок мой по праву! — Твой отец им щедро расплатился со мной, иначе лишился бы головы и не успел заделать тебя! Хуан Перез Понче из Леона был знаменитым воином из известной семьи: его брат Фернандо, тот самый, что когда-то доставил голову названного отца Мигеля Нуньеса в Севилью, руководил тогда обороной всей границы с Андалузией, будучи доверенным лицом короля Санчо, брат Педро был магистром ордена Сантьяго, а брат Руй — магистром ордена Калатрава. Вот ему как раз и отдали на воспитание юного Мигеля, точнее — решение еще не было принято ни семьёй, ни королём Кастилии, но Хуан Перез опередил всех и попросту похитил Нуньеса, когда тот прибыл в Севилью, и увёз в свой замок, который был дарован ему королём Арагона. Через три года разразился скандал, когда о местонахождении Мигеля Нуньеса стало известно. Неблаговидный поступок рыцаря из столь именитого семейства грозил опалой, но семейство Понче откупилось захваченными кордобскими землями и отдало во владение замок в Арагоне, будто не Нуньес содержался там пленником, а Хуан Перез Понче провел всё это время у него в гостях. Мигель Фернандес вернулся в родной город, став ещё богаче, познав в совершенстве владением мечом, но с полностью выжженной изнутри душой. О том, что он подвергался насилию, узнал только отец Мигеля Мануэля, когда Мигель Фернандес обратился к нему, как к близкому другу, поведав, что больше не сможет стать мужем для женщины, но и под мужчину никогда не ляжет. Мануэль выслушал его внимательно и вынес вердикт: «врач да исцелит себя сам!». Мигель Мануэль уже два года как жил в Салерно, обучаясь искусству врачевания, но можно было уехать и в Монпелье, тем более, что преподаватель медицины там — Арнольд из Виллановы, уроженец Валенсии, мог помочь на первых порах с устройством и языком. Так, Мигель Фернандес Нуньес, оставив все владения на попечение своего брата Альфонсо, отправился в свой долгий путь. — Играешь словами, — снисходительным тоном ответил его собеседник и покачал головой, передвинул фигуру вперёд, — а самому-то несладко узнать, что друг твой мёртв. Как он умолял меня сохранить ему жизнь за то, что он всё расскажет! — арагонец прикрыл глаза от удовольствия созерцания представшей его взору сцены. — А я медленно проткнул ему живот, а потом резал, рассекая до паха, наматывая кишки на остриё моего меча. А он только стонал и плакал, потому что я сначала отсёк ему язык, — он посмотрел на Мигеля затуманившимся от вожделения взором, но не увидел, чтобы на лице того дрогнул хоть один мускул. Его пленник только смотрел на него своими почерневшими от ярости глазами, а потом уверенно протянул руку вперед и сделал свой ход. — Раз уж, — кастилец разомкнул побелевшие от напряжения губы, — ты не похвастался сразу, значит, до моего ученика тебе добраться не удалось. — До твоего любовника? — арагонец криво усмехнулся, снимая с доски пешку противника и делая свой ход. — Это дело времени! Я-то гадал, почему же ты так долго молчал? Ты ждал условленного дня — у вас с этим Жаном или… Джованни, короче — Хуаном, так привычнее, всё заранее было определено: он исчез на следующий день, когда ты решился заговорить. Конечно, мы опоздали. Самое смешное, что разминулись по дороге, в Нарбонне. Я смотрю, у тебя даже нет предположения, куда он мог направиться… — Что скрывать? В Тулузу! — Мигель опять поднял на него глаза и откинулся на спинку кресла. — Но и там ты его не нашел! Наверно, Хуан умнее тебя, раз сумел исчезнуть бесследно. Тебе шах. Рыцарь Калатравы поспешно передвинул свою фигуру, уводя её с линии огня: — Дело времени… — У тебя его не так много, Французское королевство такое большое… а я умею ждать. — Посмотрю я еще на тебя, что скажешь, когда я твоего Хуана в цепях приведу сюда! — зло бросил арагонец. — Он не знает обо мне ничего, а я знаю о нём всё, даже о его исключительной внешности, люди такую запоминают! — Я хорошо его подготовил ко встрече с тобой, — Мигель сохранял спокойствие, но холодная угроза слышалась в его голосе. — И даже если я не доживу до момента вашей встречи, то уже предвкушаю, как сладка будет для него месть! Он по капле будет выпускать тебе кровь, внимая стонам от твоих мучений, с радостью следить, как жизнь вытекает из твоего тела и душа отправляется в Ад! — Тебе, Мигель, песни нужно слагать, под стать твоим любимым прованским труверам, — заметил арагонец, легко передвигая фигуру, ожидая, что его противник сдастся. — Тебе мат! — Мигель красноречивым жестом указал на доску.

***

Готье де Мезьер отвёл своего спутника в таверну на другом берегу Сены, где, по его словам, располагалось здание парижского Университета, часть лекций которого была открытой, и если Джованни захочет каким-либо образом занять себя богословием или правом, то сможет по возвращении из Реймса туда сходить, чтобы не сидеть без дела в четырёх стенах дома. Хозяин таверны передал обе кружки, наполненные до краёв пивом, де Мезьеру, тот повернулся лицом к Джованни, но внезапно пальцы его на одной из кружек разжались, и она скользнула вниз. Ученик палача мягко поймал ее двумя руками, не дав пенной жидкости даже расплескаться, и в задумчивости поставил кружку на стол, опустил голову и покраснел, понимая, что выдал себя. — Так я и знал! — спокойным тоном промолвил Готье. — Простачка из себя строишь. А у самого реакция как у опытного воина. Когда вернёмся, я хочу посмотреть на тебя в деле — попробуем потренироваться с мечами, — он жестом указал присесть за стол. — Может, объяснишься? — после некоторого молчания Готье снова решился заговорить, поскольку Джованни так и продолжал сидеть, уперев глаза в пол, будто там были начертаны архиважные письмена: — это Михаэлис тебя учил? — Да, — ученик палача отхлебнул пива и решился поднять взгляд на советника короля. — Только Вы больше никому не рассказывайте! Мне проще быть лекарем… или шлюхой… в чужих глазах, чем кто-то прознает о моих других талантах. Я не хочу расспросов, где и у кого я обучался. Более того — пусть те люди, что убили Стефануса, и теперь разыскивают меня, считают, что я не смогу оказать им сопротивления. — Так, значит, — де Мезьер развеселился, — я приобрёл в пользование не только красивую шлюху и искусного лекаря, но и опытного телохранителя? Мне всё больше нравится наш договор! — он заговорщицки подмигнул: — Когда я в следующий раз вспылю и захочу отослать тебя обратно в Агд, напомни мне наш сегодняшний разговор. — Будет лучше, если Вы его вспомните, когда вновь захотите в постели пропустить мои просьбы мимо ушей, — Джованни постарался ответить как можно мягче.