Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Лицо незнакомого рыцаря вытянулось и дрогнуло от удивления, стоящий рядом епископ прикрыл рот ладонью. Джованни бы тоже сейчас выглядел точно так же, если бы пальцы де Мезьера с силой не сжали его локоть, призывая к спокойствию. Когда первый шок, вызванный столь неожиданным и странным ответом, прошел, арагонец подобрался и сразу нашел что ответить: — Странно, но по счастливой случайности я лично знаком с Мигелем Фернандесом Нуньесом из Кордобы, но ничего не слышал о его сыне. — Хуан больше похож на свою мать, чем на отца, — находчиво ответил советник короля и нагло, но скорбным голосом, продолжил: — к сожалению, вынужден вас огорчить, Мигель Фернандес недавно отдал Богу душу, оставив его сиротой… Джованни, приоткрыв рот, воззрился на де Мезьера, не понимая, к чему тот клонит. От боли в руке уже точно стоило вскрикнуть и пустить слезу. Ученик палача побледнел и только крепче стиснул зубы, заметив, как епископ всплеснул руками, а арагонец сглотнул, не находя слов. — Несчастный случай! Так печально! — продолжил Готье. — Отправился в лодке с рыбаками и попал в шторм. Так что — Хуан Мигель теперь единственный наследник, но поскольку он подданный короля Франции, то мне пришлось взять о нем заботу. Я уже послал весть на родину его отца… Первым пришел в себя епископ, который довольно резво сорвался с места, увлекая советника короля за собой: — Прошу прощения, господин де Мезьер, но нам следует кое-что обсудить наедине! — он властно посмотрел на арагонского рыцаря, упреждая его от каких-либо действий, но хоть и недалеко увёл своего собеседника, повернутый к ним спиной Джованни не мог услышать их разговор, кроме первой фразы. — Хочу вас предупредить — этот молодой мужчина — самозванец! Де Мезьер аж крякнул от удовольствия и потёр руки: — Святой отец, я вижу в этом Провидение Господне, что он послал вас сюда, и мы встретились! — он расплылся в улыбке и, немного понизив голос, доверительно ответил: — Я знаю. Но пока Мигеля Фернандеса нет, Хуан Мигель остается его наследником. А у вас какой к нему интерес? — Дело в том, что скоро в Таррагоне будут осуждены все сочинения некоего Арнальда из Виллановы, а Нуньес был, как бы правильнее сказать, его душеприказчиком на землях французского королевства и тех, что подвластны королям Майорки. Бывший епископ Сарагоссы Химено Мартинес де Луна уже больше полугода провёл в странствиях, большую из которых в Авиньоне. Он присутствовал при избрании нового Папы Иоанна, и как только тот вступил в законную власть, постарался с ним подружиться. Таким образом, он получил рукоположение на архиепископство в Таррагоне, устроил своего родственника Педро де Луна на свое прежнее место в Сарагоссу и достаточно рьяно, еще не вернувшись на родину, занялся исполнением условий, выдвинутых новым понтификом. Корни нелюбви понтифика к Арнальду из Виллановы терялись где-то в глубинах факультета медицины университета Монпелье, но Химено Мартинесу следовало окончательно осудить ересь именно в Таррагоне, столице Арагона, перед лицом короля Хайме, который во время своей молодости и сам бывал под отлучением, и еще Арнальда привечал при своём дворе, называя королевским лекарем и защищая от нападок инквизиции. Химено Мартинес проторчал в Авиньоне до осенней распутицы и решил не рисковать, отправляясь в дальний путь в королевство Арагон через заснеженные перевалы, а обождать до весны. Известие о скорой коронации в Реймсе заинтересовало его, ведь не каждому выпадает случай лицезреть священные реликвии. Более того, посетив Париж после Реймса, можно было избрать совершенно иной путь по французскому королевству, заглянув, например, в Тур. Он передал с вестником письмо для епископа Урхеля, на попечении которого сейчас находился Мигель Нуньес, но оказалось, что не всё так просто — Алонсо Хуан Понче за свои труды требовал немалую плату, грозясь прибрать Нуньеса под юрисдикцию ордена Калатрава и обвиняя его в преступлениях против ордена. Чтобы договориться с будущим архиепископом, этот амбициозный юнец не мог спокойно дожидаться возвращения Химено Мартинеса в Таррагону, сидя в своих горах, и, проявив своё упрямство и железную волю, ухитрился добраться до Реймса, присоединившись к послам короля Хайме. — Я понял, святой отец, — чуть помедлив, ответил де Мезьер, — и вот что скажу: советую решить это дело мирным путём, без насилия, поскольку мне плевать, какие у вас там меж собой отношения, но меня, как советника короля, очень волнует, что некоторая область в французских землях, управляемая епископом и зажатая между двух владений короля Майорки, лишилась сразу двух хороших лекарей. Я вовсе не отрицаю, что молитвами нашими мы исцеляемся, но люди страдают, беспокоятся, бунтуют, высказывают недовольство, а это угроза власти короля. Поэтому, святой отец, я даю вам шесть седмиц на размышление и считаю, что этого будет достаточно, чтобы Мигель Нуньес был доставлен в Париж здоровым и невредимым. И я готов оказать вам всяческое содействие в осуждении ереси Арнальда из Виллановы… посмертно и без дополнительных свидетелей, тем более, что в Париже он уже представал перед судом. Договорились? Епископ вытер рукой влажный лоб: — Вы требуете невозможного! — Хорошо, даю еще две. И если ничего не произойдет, то выморочное наследство после скоропостижной смерти Хуана Мигеля, подданного французской короны, наш король будет требовать отдать или выплатить за него солидный выкуп, а значит, обратится напрямую к королю Кастилии или Арагона… во все земли, где хоть что-нибудь найдётся. Вы меня хорошо поняли? Я считаю, что представитель духовной власти намного разумнее и рассудительнее молодого рыцаря, погрязшего в личных амбициях. — Мы можем обвинить Хуана Мигеля в «адорации» ереси, как и его мнимого отца, — не сдавался епископ. — Хуан Мигель, — голос де Мезьера приобрёл холодность, что указывало на его внутреннее состояние закипающей ярости, — знает о еретиках побольше вашего, святой отец, он — доверенное лицо и переписывает сочинения отца Бернарда Гвидониса, инквизитора Тулузы, или вы собираетесь пойти супротив брата своего? — Нет, — упавшим голосом ответствовал епископ. — Но обвинения так просто не снимаются… — Как и не выдвигаются!

***

Молодой рыцарь продолжал стоять перед ним. Джованни смотрел на искривленные самодовольной усмешкой губы и думал, как же нужно взращивать собственное всесилие и безнаказанность, чтобы настолько быть уверенным в собственной победе, не беря во внимание Господне Провидение и заповеди. — Выпейте за здравие нашего короля Филиппа! — будничным голосом сообщил слуга, обходящий гостей с подносом, уставленным кружками с вином. Он заставил принять их в руки обоих собеседников и направился дальше. — Так вы утверждаете, что прекрасно знаете Мигеля Нуньеса? — Джованни решился нарушить молчание, хотя де Мезьера, который мог бы повернуть разговор в нужное русло, не было рядом. — И давно ли вы с ним знакомы? Рыцарь еще раз смерил его презрительным взглядом, в который не преминул вложить дополнительную порцию ненависти: — Ты нарочно строишь из себя дурачка, будто ничего не понимаешь? — Стараюсь поддерживать вежливый разговор, — спокойно ответил ученик палача, хотя чувствовал, как внутри его закипают те же чувства, что сейчас по отношению к нему переживает этот арагонец. — Я бы предпочел продолжить его в более… — рыцарь слегка подался вперед, — интимной обстановке, не при свидетелях. — Не вижу вожделения в твоих глазах… — А кто сказал, что я хочу совершить с тобой содомский грех, шлюха? — он приблизился настолько, что его губы почти касались уха Джованни, при этом голос стал тише и глуше. От его одежды пахнуло конским потом, будто этот молодой, лет на пять младше его, рыцарь последние дни провёл в седле и не сильно утруждал себя, чтобы предстать при дворе в свежем виде. — Нет, ноги ты будешь раздвигать уже после, чтобы вымолить у меня трахнуть тебя и дать тебе передышку между одной болью и другой. Настолько прямая, не прикрытая никакой куртуазностью угроза из уст незнакомца еще раз убедила ученика палача в причастности именно этого человека к похищению Михаэлиса, ведь никто другой не мог бы столь страстно желать ему зла и при этом знать о прошлом. Джованни слегка отстранился и посмотрел Алонсо Понче прямо в глаза: светлые, серовато-голубые, но живые, пронзительные, с длинными ресницами, хоть их обладатель вряд ли слыл красивым: — Ты тоже любишь причинять боль? Предпочитаешь плеть или розгу? — Калёное железо… — арагонец невольно облизнул губы, показав, насколько подобные речи его распаляют, — да и кнут был бы предпочтителен… — Тебя только это заводит? Или что-то ещё? — Люблю видеть страдание и страх в глазах! Особенно — чужих, когда я кого-то пытаю перед ними, и обе жертвы молят о милосердии, это слаще всего. Мать за ребёнка, муж за жену, любовник за любовника… Вот тебе… — Алонсо Понче сделал многозначительную паузу, — я бы связал руки за спиной и усадил задом на длинную гладкую и толстую палку, а уже потом бы применил всё то, что я люблю. Уверен, Мигелю бы понравилось… Ну, а когда бы с тобой наигрался, то продал бы в бордель, в Сеуту или в Фес! Джованни понимал, что этим его хотят задеть, вызвав не только ненависть, но и страх, однако постарался ответить со всей прямотой: — Какие же у тебя занятные грёзы! Но у меня тоже есть, чем ответить: если на твоих руках кровь Стефануса Виталиса из Агда, то будь Господь моим свидетелем, я стану карающей рукой! Я более прост в своих желаниях: оскоплю, посажу на кол, сделаю так, чтобы кровь вытекала медленно из тела, и сяду наблюдать. В таких делах я не склонен к милосердию — довершу дело до конца. — Насколько я понял, вы уже успели обменяться мнениями о важности сегодняшней коронации? — раздался громкий голос подходящего к ним Готье де Мезьера. Епископа нигде не было видно. — Как долго вы будете гостить в наших краях, сеньор Понче? Вы меня заинтересовали, и я хотел бы устроить нашу встречу в Париже, дней через пять. Будущий архиепископ Таррагоны уже дал своё согласие. А вы, сеньор Нуньес? — Конечно, буду рад, — Джованни, подыгрывая, одарил его одной из очаровательнейших улыбок. — Вы любите игру в шахматы, сеньор Понче? — неожиданно спросил советник короля. — О, да, — с охотой откликнулся арагонец, — только на этом мы и сошлись в интересах с Мигелем Фернандесом Нуньесом, надеюсь, что его сын, — на последнем слове у рыцаря не дрогнул голос, — станет мне достойным противником. — Не сомневаюсь, — рука де Мезьера провела по талии Джованни, отвлекая его от мыслей о последующей встрече с Алонсо Понче в Париже, — а теперь позвольте вас оставить, нам с Хуаном Мигелем нужно предстать перед королём до начала обеда.

***

— Что это? Неужели Господь был настолько благомилостив? — Джованни неожиданно остановился посередине длинного бокового коридора дворца. Де Мезьер вел его в неизвестном направлении с совершенно неясными целями, хоть всё и так было очевидным. Готье тоже остановился и неожиданно втолкнул его внутрь незапертой темной комнаты, прикрыл дверь и зашептал: — Да, пока ты там на этого молодого арагонца пялился, я твоего друга из-под суда инквизиции вытащил. Надеюсь… — Михаэлиса в чём-то обвиняют? — Джованни положил ладони ему на грудь, ожидая ответа, и почувствовал руки де Мезьера на собственных бёдрах. — Старое дело, которое сейчас опять решили разворошить, уж больно мысли еретические сильные. Помнишь, я тебе про Арнальда из Виллановы рассказывал? Но не в этом суть. Тебе нужно уехать из Реймса прямо сейчас. — Как? — изумился Джованни. — Слушай меня внимательно и не перебивай. Поедешь вместо королевского гонца. Сначала с письмами в Дижон, к герцогу Бургундскому, потом сядешь в лодку и отправишься в Авиньон, отдашь послание в папскую канцелярию. Там скажешь, что вернёшься за ответом. Сам доберёшься до Марселя, найдёшь своего приятеля-сутенёра Антуана, узнаешь, каких паломников и какими дорогами он поведёт в Компостеллу после Пасхи. Предупредишь, что присоединишься. У тебя будет еще достаточно времени — можешь остаться в Марселе, а можешь, если корабль подвернётся в течение трёх дней, отправиться во Флоренцию и проведать семью. Потом вернёшься, заедешь в Авиньон, а после — в Париж. На всё у тебя восемь седмиц, которые будешь отсчитывать с завтрашнего дня. Ты всё запомнил? — Да, — шепнул ученик палача, всё ещё надеясь на объяснения столь странным передвижениям. — А как же наш договор? — Сейчас очень важно, чтобы этот Понче думал, что ты из Реймса приедешь в Париж, и если он захочет перехватить и похитить тебя по дороге или в столице, то не сможет этого сделать. А ты ему очень нужен, чтобы купить этим сговорчивость Нуньеса. Через восемь седмиц произойдёт следующее: либо Михаэлис окажется на свободе и в моём доме, а ты честно со мной расплатишься, либо, если твоего палача не будет, придумаем, что делать дальше. — Хорошо. Пожелай мне удачи, — Джованни обнял де Мезьера за шею. — Поцелуй меня на прощанье. Я буду молить Господа, чтобы у нас всё получилось, — он притянул к себе Готье, вложив в этот поцелуй всю безмерность собственной благодарности.