Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Всё, что сейчас с ним происходило, было похоже на безумие, на дьявольское искушение, а не на Божественное предопределение. Хотя… если проводником Божьей воли выступал именно де Мезьер… Не хотелось об этом думать, но внезапно снизошедшее озарение заставило усомниться, что советник короля не просчитал всего заранее, отправляя в путь в такой спешке, что на здравые рассуждения у Джованни просто не хватило времени, теперь же оно появилось… Чего же добивался Готье, вкладывая горчащий мед в свои уста, расписывая соблазны, на которые в других обстоятельствах не хватило бы сил и времени? Доедешь до Дижона, потом до Авиньона, остановишься в Марселе — и не забудь, у тебя будет прекрасная возможность повидаться с семьёй, которую ты, дай подумать, не видел больше десяти лет… Вот только на пятый день пути Джованни понял, что денег, выданных ему на путешествие, может не хватить, начал экономить, а оказавшись в Марселе, понял, что предстал перед выбором: спокойно прождать положенный срок и вернуться в Париж или купить себе место на корабле до Флоренции — в один конец. Возможность экономить на оплате ночлега была, Джованни поймал себя на мысли, что специально разглядывает фасады постоялых домов, безошибочно определяя, что хозяйка — женщина, с которой можно будет расплатиться по-своему. Стыда и чувства вины уже не возникало, как тогда, когда он ехал к Гийому де Шарне и, соглашаясь на такую форму оплаты, испытывал тревогу, страх и скованную нерешительность, которая принималась за скромность и благонравие. С ним что-то происходило — новое и пугающее, недоступное для разума желание потакать чувствам, а они были смутными и неопределёнными. Он заставил себя присесть на каменную плиту, перевести дыхание, наклониться к холодной прозрачной воде, чтобы умыть лицо в городском источнике. В Париже его мог ожидать уже освобождённый Михаэлис, Мигель Фернандес Нуньес, но встреча с ним, настолько желанная в прошлом, теперь слишком тяготила в настоящем: и не только тем, что вновь вывернула обнаженные нервы души в Авиньоне, но и тем, что обратной дороги к возвращению столь полюбившейся жизни в Агде уже не было. Где-то по дорогам Франции рыскал, как голодный волк, Алонсо Хуан Понче, обещавший долгие и мучительные пытки, если встретит. Агд всегда будет напоминать о Стефанусе, даже если Михаэлис вернётся туда обратно палачом или лекарем, раз уж инквизиция больше не станет его преследовать, но прав де Мезьер — Джованни там никто: любовник, шлюха, подстилка, сколько бы ни грезил — хочешь быть лекарем, учись, получай своё заслуженное право. Как примет его Михаэлис — неизвестно, чувства больше не застилали глаза сладостной пеленой: Джованни отдавал себя и брал сам, иногда получая удовольствие, пусть не настолько возвышенное, до дрожи во всём теле при лёгком касании и даже мысли, как с тем, кого называл любимым, но получал. Хуже всего стать отвергнутым своим любимым после малейшего укола ревности в сердце, что кто-то касался тебя вместо или после него… А де Мезьер и отложенный на неопределённое время договор? Они тоже ждали в Париже и требовали от Джованни смелости в принятии решения. Проще всего было бы сбежать. Готье постоянно играл, давая возможность, толкая на выбор: любовник или шлюха, вернёшься или не вернёшься? А чем ты заработаешь деньги на дорогу? Опять найдёшь покровителя? Свою семью, оставленную во Флоренции, очень хотелось повидать: взглянуть в глаза отцу, который продал и отверг, обнять мать и братьев, почувствовать вновь их любовь, как в детстве. А потом опустить руку в карман и показать там пустоту… Ничего нет, даже лошадь продал… Одна дорожная сума, где лежит та одежда, что была на нём в Реймсе, купленная для него де Мезьером. Что-то осталось в Агде, что-то в Париже, вассальная клятва Гийому и кусочек земли, что якобы за ним записан как за рыцарем, налоги, что должны платить, но он не знает даже, где и кому. Сколько раз по своей воле он делал то, что сам считал нужным? Наверно, первый раз — это заработок на корабль в Милан и поездка к делла Торре, окончившаяся чёрной меланхолией и саморазрушением в марсельском борделе. Второй — история с золотом тамплиеров, которое они украли с Тренкавелем, после нее он чуть не умер от пыток. Третий — жизнь в доме Буассе в Совьяне, чуть не закончившаяся смертью. В четвертый — поиски де Мезьера и договор, и теперь он сидит в том месте, откуда многое началось, но пока — хвала Создателю — ещё жив, хотя Михаэлиса и нет рядом. Но выбор сделан, деньги выплачены, и через две ночи его ждет место на корабле, отплывающем в Пизу. И дом, который ему сейчас был нужен, располагался прямо напротив того места, где он сидел. Спереди таверна, над ней — комнаты для постояльцев, а сбоку от входа — неприметная дверь, как перемычка между домами. Джованни протянул руку к рычагу справа, и где-то в глубине дома раздался мелодичный перелив колокольчика. Вскоре послышался звук отодвигаемого засова, и на пороге возник… Антуан-кефаред, выныривающий из полумрака и щурящий глаза от яркого света солнца. Волосы его ещё больше поседели с момента их прошлой встречи, но время не прибавило морщин, хоть кожа и выглядела слишком тёмной, что нельзя было поставить в вину поцелуям солнца, а скорее — внутренним изменениям в печени. — Джованни! — взревел Антуан и сгрёб своего друга в объятия, утаскивая прочь в полутьму комнаты. Тот не сопротивлялся. — Ты помнишь меня? Исцелился? А я-то решил, совсем мозгом съехал! Джованни… — он расцеловал его в обе щеки. — Фина, Фина! Спускайся, посмотри, что за гость у нас! — Ты и Фина? — изумился Джованни. — А где же она еще найдёт такого сильного и умелого на все руки мужчину, как я? Не девочек же заставлять колодезный ворот крутить! Мадам Донатти спустилась сверху в длинном белом платье, больше похожем на ночную камизу, и теплом плаще, спешно накинутом сверху, и тоже узнала гостя, повиснув у него на шее, оттесняя Антуана: — Десять лет, мальчик мой! Когда этот греховодник рассказал, что видел тебя в Агде, что ты память потерял, я не поверила! Все переживала: как там наш флорентиец? Дай я тебя рассмотрю при свете, — она увлекла его во внутренний двор, и хоть туда и не проникал напрямую солнечный свет, Джованни вспоминал и отмечал теперь мельчайшие детали, что всплывали в его памяти: «она накладывает ещё больше белил на щеки», «прячет морщины на шее в жемчужном ожерелье», «на руках тонкие кружевные ленты, скрывающие темные пятна на коже». Фина постарела, но взгляд ее не утратил цепкости, более того, он удивительным образом менялся, становился темнее и неподвижнее, когда Фина начинала в уме вести подсчеты собственных барышей. Сейчас он тоже начал темнеть. — Твоя красота как божий дар — расцветает и с возрастом становится как выдержанное вино. Мужчины? Женщины? — Те и другие, — не раздумывая, ответил Джованни. — Но основное пристрастие не поменялось. — Нижний… О, Джованни! — она ласково провела по его улыбающейся щеке кончиками пальцев от нижней губы до виска, потом медленно потянула за шапку, снимая ее с головы, отдала в руки Антуану и запустила пальцы в волосы, развязывая ленту, которой он были подвязаны, расправляя золотые волны по плечам. — Хочу увидеть тебя всего, как ты изменился… — замурлыкала мадам. — Непременно! Но прежде, — ученик палача положил ей руку на талию, прижимая к себе, — ответь мне, ты сможешь меня продать? У меня есть две ночи, и очень нужны деньги. — Торги? — глаза Фины лихорадочно заблестели, там уже переливались на свету золотые солиды, выстраиваясь в высокие столбики, составлявшие ливр. — А сколько клиентов ты сейчас способен принять за ночь? Трех? — Не знаю, моя радость. Тот, кто у меня был в Париже, выдерживал не больше часа, а сил у меня еще было полно. А с тем человеком, с которым я жил в Агде, я времени не считал, но сил он мне совсем не оставлял. — Член городского совета или нотарий? — полюбопытствовал Антуан, решивший вставить что-то и от себя. — Друг мой, — мягко откликнулся Джованни, сверкнув глазами в его сторону, — палач. Я не хотел вас с Луциано тогда пугать, да и стеснялся сильно: вы мне показались хорошими людьми, хоть я вас и не вспомнил. — Ну, мы с Луцием поняли, что ты кому-то там задом подмахиваешь, — Антуан был ошарашен таким признанием, — но не предполагали, что палачу. Думали, может, церковнику какому-нибудь, тебя же вроде с тамплиерами загребли. А когда господин де Мезьер в Марсель приехал, расспрашивать начал… — Да, да, — заговорила мадам, — такой шумный, огромный, слуга короля, и девочками моими не побрезговал, заплатил хорошо. — Я теперь с ним в Париже живу, — обыденным голосом сообщил Джованни. — Да? — в один голос переспросили Антуан и Фина, потом переглянулись. И Фина продолжила, всё еще не оставляя попыток подсчитать: — Этот за двух пойдёт. — Э… Джованни, постой! — Антуан думал совсем об ином. — Так что же твой покровитель тебе мало платит? Зачем решил торговать собой? Или поссорились? — Нет, — Джованни покачал головой и взглянул ему в глаза, пытаясь найти понимание, — он слишком хороший и чувствительный, и очень боится, что, когда закончится наш договор — я просто уйду, помахав ему рукой. Поэтому обставил всё так, чтобы я как бы сам принял решение его покинуть и не выполнить условия. Так ему легче принять мой уход. А я не хочу. Я должен вернуться. Это по-честному. Поэтому и деньги нужны на обратный путь. — До Парижа-то немного надо… — Помолчи, Антуан… — Фина продолжала прикидывать варианты. — Я сначала во Флоренцию, — продолжил Джованни. — Хочу семью свою повидать. Узнать, как они там живут. С Луциано встретиться. Поэтому, Фина, давай договоримся… — Я с тобой! — воскликнул Антуан и с устрашающим видом сдвинул брови на переносице, обиженно скрестив руки на груди. Фина показала ему кулак: — Дома сиди, мальчик сказал, ему нужно с семьей пообщаться, а не по кабакам в загул удариться. Пятьдесят на пятьдесят. — Фина, милая моя, — Джованни притиснул ее к себе еще плотнее, — только не простудись, на улице прохладно. Я же не столуюсь у тебя и постель не занимаю, зачем ты так со мной? Не жадничай! — Тридцать и не больше! Только потому, что моё женское сердце тебя любит. Втайне. — Фина… — Джованни потёрся носом о ее шею, а потом провёл языком по изгибам уха. Еще сильнее вжал в свой горячий живот, слегка отрывая от земли, оставляя опираться на носки туфель. Нежно поцеловал в губы, метнул вожделеющий взгляд из-под ресниц, задерживая его на темных, уже почти черных зрачках мадам, в которых плескалось только золото потемневших граней монет, от которых хотелось откусить еще немного. — Я же лучший, лучше всех! Хочешь, мы займёмся с тобой любовью прямо сейчас, сердце моё? Вот только боюсь, что ты потом кефареда из дома выгонишь, а он мой друг. Восемнадцать. — Двадцать, — упавшим голосом прошептала мадам, которая в глубине души тоже была не чужда мужской ласки. Где-то очень глубоко, но достижимо. — Договорились. Ты навсегда останешься моей самой любимой женщиной! — он опять поцеловал ее, ослабляя руки и опуская на землю. — А мне что перепадёт? — Антуан продолжал изображать обиженного жизнью любовника, которому вот-вот дадут отставку. Джованни повернулся к нему и смерил удивлённым взглядом: — Антуан, ну ты совсем обнаглел! Задница — моя, клиенты и кровать — Фины, ты здесь каким боком примазываешься? Вот соберусь с тобой в Компостеллу, тогда и за дорогу платить буду. Фину еще потряхивало от его крепких объятий. «Смотрины» Джованни решили проводить на постели. Причем Фина уверяла, что его тело будет хорошо смотреться на красном: «Красный — благородный цвет!». — Будто у тебя есть еще варианты! — фыркнул Джованни, примеряясь к единственной огромной кровати в борделе Донатти с тяжелым златотканым балдахином, где принимали особо важных и денежных клиентов. — И забери свою цветастую подушку, — он подбросил подушку вверх, поймал, а потом перекинул в руки Фины, — она мне снится в страшных ночных кошмарах, будто ничего не изменилось… — Узор как узор, — пожала плечами мадам, — сама вышивала. Ну-ка, ну-ка… покажись во всей красе… — она с нескрываемым восхищением оглядела его голый торс и зашла сзади, обняла, целуя между лопаток, — всё-таки ты мой самый любимый работник, жаль, что тебя не было последние десять лет. — Если бы был, — Джованни захватил ее мягкие ладони и переместил их себе на грудь, поглаживая, — ты бы меня заездила так, что к своим тридцати я был бы никому не нужным стариком с широкой дыркой на месте ануса. — Да, — согласилась Фина, — я отдала тебя тогда в хорошие руки. Правда, со спины ты выглядишь, будто все эти годы провел рабом на галерах у сарацин: шрамы видны. Но мышцы — совершенны, и волосы… — А еще я — гибкий, можно в узел скручивать! — Ну, это фиглярство! — недовольно потянула мадам. — Клиенты обычно больше двух поз не знают: сзади и спереди. — А если сверху сесть? — не унимался Джованни, чувствуя, что в нем открываются какие-то новые грани, в которых он ориентируется как рыба в воде: «Я мог бы свой бордель открыть» — пришла внезапно мысль, которую захотелось обдумать в тишине и спокойствии: — Давай обратно свою подушку, я на ней покажу. Все действия с подушкой мадам очень понравились, они решили сделать это частью представления.