Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Как же много чувств заложено в простом движении вперед! Вначале тугая горячая волна движется вперед, наплывая, раздвигая, заполняя пространство вокруг расходящейся болью, сильной и тупой. Перекатывается внутри, вызывая вибрации мышц, задевает оголенный узел, порождающий ее сестру, пламенеющую, мерцающую, вливающую свои воды подобно речному притоку, пляшущему в водоворотах, смешивающих два сорта чувств: боли и наслаждения. На краткие мгновения они начинают царствовать над телом, что трепещет в мучительной пытке. Грудь внутри сжимается, требуя выдоха, проталкивает воздух вперед, стон рождается глубоко в горле и прорывается наружу, через полуоткрытые подрагивающие губы. Вздрагивают веки, и глаза, смотрящие перед собой, распахиваются еще шире. Воздух опять затапливает грудь вслед за медленно откатывающейся обратно волной, оставляющей тело, чтобы вновь, собравшись с силами, ворваться. И так с каждым разом. Бессчётное количество раз. Медленно вперёд до предела и назад почти на три четверти. Тело уже стало нечувствительным к ласкам, только принимало в себя и подрагивало в напряжении. И казалось, что созерцание подобной покорности и являлось целью мавра. Сначала он говорил на арабском, обращаясь к духам своих предков, потом и вовсе перешел на незнакомый язык, проговаривая свой внутренний монолог с кем-то еще, невидимым, но тем, чью тень сейчас видел в глазах Джованни. Флорентийцу, лежавшему неподвижно, казалось, что язычник его околдовал — столь необычными были вещи, окружавшие его: звериная шкура, красноватые свечи, огромный черный человек, так и не снявший с себя одежд и шапки, только поднявший подол камизы, чтобы приставить свой возбужденный член ко входу и войти, чужой язык и слова, вырывающиеся напевным речитативом. А когда мавр до крови укусил его в губу — Джованни даже не ощутил, заметил лишь кровь на чужих губах, но возразить уже не было сил, казалось, что «этот» демон из Ада, черный лицом, с золотыми глазами, завладел его телом полностью. Затем он почувствовал, что мавр, словно завершая ритуал, задвигался быстрее внутри него, натужное дыхание становилось тяжелее и ощутимее, его член вбивался, насаживая на себя до предела. Воздуха не хватало, флорентиец попробовал чаще вздыхать, но стоны срывались на крик. «Уже скоро», — услышал он сквозь вязкую пелену, завладевшую разумом, волевым усилием уговаривая себя ещё потерпеть. Он повернул голову и похолодел: песочные часы лежали в том же положении, в каком он их и оставил, когда занимался венецианцем, а это означало, что… время остановилось. «Сволочи!». Ни Фина, ни Антуан, ни кто-либо еще не озаботились о том, чтобы отсчитать положенные часы для мавра, а у Джованни не хватило сил сообразить. Почувствовал, что мавр излился и отстранился, постарался усилиями внутренних мышц вытолкнуть из себя его отравляющие грехом соки. «Зачем мне все это нужно? Так ли я люблю эти проклятые деньги?» Мавр опустил его затекшие руки, позволив им спокойно лежать вдоль тела, и растёр, разгоняя кровь. Покалывание в мышцах и суставах возвращало чувствительность. — Я знаю, что ты понимаешь мой язык и можешь на нем говорить, — голос клиента над ухом вернул окунувшийся в телесные чувства разум. Большая теплая ладонь ласково повела по груди, мавр лежал рядом на боку, почти касаясь одеждой. Джованни постарался раскрыть пошире глаза и отогнать сон: — Да… — Кто твой хозяин? Фина Донатти? Джованни нахмурился: — Я ей не принадлежу, я свободный человек. — Я не понимаю… — большой палец потёр навершие соска, что сразу отозвалось молнией наслаждения, пронёсшейся по телу и замершей в паху. Джованни уже не мог сдерживаться, положил ладонь на свой член, превращая молнии в удовольствие: — Хозяйка этого борделя — моя старая подруга. Мне нужно было заработать денег, я их заработал. Но это не моё ремесло, я этим не занимаюсь. — Как? — изумился мавр и даже чуть привстал на локте. — Ты меня обманываешь, зачем тебе такое красивое тело, если ты не услаждаешь им чужие взоры? — Я услаждаю! — бесхитростно ответил Джованни. — Но только одного человека… хотя, теперь двух. — Два хозяина? Я не понимаю… — Не два… — терпеливо отозвался Джованни: — один постоянный, а один — временный. У нас с ним договор на месяц, я одну седмицу отработал. Возвращусь из путешествия, отработаю ещё три, а потом вернусь обратно к своему прежнему… — он завороженно обратился к образу, вставшему внезапно перед внутренним взором — глазам, цвет которых переливался, подобно предгрозовому морю, от темно-серого до насыщенного синего, глазам, обрамленным чернотой густых ресниц и бровей, чуть смуглой, иногда уставшей кожей. Джованни скосил взгляд, мавр усмехнулся в усы и сверкнул белоснежными зубами: — Тогда я тоже тебе временный хозяин: заплатил деньги и использую твоё тело как хочу. Краска стыда окрасила щеки, подтверждая правоту этих слов. Покрывая его, мавр слишком походил на Готье де Мезьера, если закрыть глаза, не видеть цвета кожи… А Михаэлис? — Нет, один… — прошептал Джованни, — самый важный и любимый. Который может… слушать и говорить… О, голубки, на ветках араки, обнявшейся с ивой! О, как меня ранит ваш клекот, ваш голос тоскливый! О, сжальтесь, уймите тревожные песни печали, Чтоб скорбь не проснулась, чтоб струны души не звучали. О, душ перекличка! О, зовы тоскующей птицы На тихом восходе и в час, когда солнце садится! Я вам откликаюсь всем трепетом, жилкою каждой, Всем скрытым томленьем и всей неуемною жаждой. Сплетаются души, почуяв любви дуновенье, Как пламени вихри над глыбами черных поленьев. О, кто мне поможет пылать без угара и дыма В слиянье немом, в единении с вечно любимой! [1] — Как прекрасно! — восхищенно воскликнул мавр. — Мне странно слышать такую замечательную газель [2] из уст христианина. Воистину твой хозяин — учёный человек, что смог обучить тебя таким вещам. Слово «хозяин» резало слух, но Джованни сдержался, не стал доказывать, что хозяин приказывает, а слуга — подчиняется. Любовники же равны в своих желаниях, действиях, пристрастиях, договариваются каждый раз. Заныло в груди и стало тоскливо: ученик палача выругал себя за собственную трусость — как можно говорить о любви и не доверять? Разве важно, где оказаться с любимым — в Раю или в Аду, главное — вместе! — Не понимаю, — продолжил мавр, — как смог твой хозяин отпустить тебя в этот дом греха и позволить продавать своё тело? Или ему нравится подобная нечистота и распущенность? — Он сейчас… — Джованни запнулся, подбирая слова, — в плену. И никогда не узнает об этой ночи. «Идиот! Я по собственной воле раздвигаю ту пропасть, которой страшусь: обиделся на Михаэлиса за его тайны, а сам пложу еще больше». — Так, значит, на этот час — ты мой раб, а я твой хозяин? Джованни вздрогнул всем телом, отрешаясь от размышлений, связанных с Михаэлисом. «Сколько еще раз мне нужно продать себя, чтобы, наконец, одуматься?» Но вслух произнёс привычную формулу: — Как будет вам угодно, господин. — Хочу еще раз взять тебя со спины, но орган мой пока недостаточно твёрд и требует поцелуев и ласк. Мавр отказался разоблачаться, сказав, что одежда ему ничем не помешает, а после того, как коснулся тела шлюхи в первый раз, успел очиститься, а на шкуре он сейчас вбирает силу древнего зверя и занимается соитием, посредством которого эта сила проявляется через тело Джованни. Флорентиец уже не сомневался, что мавр — колдун, но уплаченные деньги жгли адским пламенем, заставляя выполнять договор. Черный человек пил свою силу медленно, глотками, опять превратив в пытку, сводящую с ума. Джованни показалось, что сознание покидало его тело несколько раз, но мавра это не останавливало. Испив до последней капли, иссушив, переведя за грань между реальностью и вымыслом, колдун опять наполнил его тело своими соками, потом перевернул, скатил на дощатый пол, словно бесплотную оболочку, оставив в покое, и исчез вместе со шкурой и свечами. Фина лицемерно охала и только раздражала, пока Антуан затаскивал тело Джованни в приготовленную ванну. Флорентиец на несколько мгновений разлепил веки: — Антуан, у меня завтра утром корабль в Пизу. Мне нужно на него попасть. Фина, — Джованни обратился к мадам с застывшей маской на лице и просветлевшим взглядом, — ты обещала мне отсосать и обеспечить уход. — Сладкий мой, засыпай спокойно, мы всё сделаем в лучшем виде.

***

Старые друзья не подвели, хоть Джованни и не доверял им полностью, ожидая подвоха: мадам бы не продержалась столько лет, сохраняя своё заведение от любых нападок и обвинений, если бы была честна со всеми. Ложь давалась ей легко, но, по-видимому, к тем, кого она искренне любила, она не проявляла излишней жестокости в обмане. И лишь только потому, что капитан «Святого Януария» оказался знакомым мадам Донатти, Джованни, казавшийся сильно больным, был перепроведен на корабль и устроен на жестком тюфяке в трюме. Заработанное серебро — надежно зашито на поясе. Еда, вещи Джованни, меч Михаэлиса и лечебные мази в трех запечатанных воском горшочках — сложены в дорожные сумки. На этом тюфяке Джованни и провалялся всю дорогу, иногда выходя на палубу, пошатываясь от усталости, чтобы справить нужду или попросить воды, которую пил, только смешивая с припасенным вином. Конец января был не лучшим временем для плавания по морю: пронизывающие ветра, холодные солёные брызги на сырой одежде, постоянная качка, страх перед штормами, хоть и берег был всегда на расстоянии видимости. Внутри корабля никто не топил печи, не разжигал угли. Согреться можно было только теплом собственного тела, засыпая в одежде, что сразу становилась рассадником для блох, которые так и льнули к любым теплокровным животным, спасаясь от холода. Еду хранили в подвешенном состоянии: в трюмах, занятых товаром, постоянно множились крысы. Эти твари не стеснялись совокупляться прилюдно, делая это с повизгиванием и слишком довольными мордами. Наблюдение за ними было единственным развлечением. Пассажиры почти не вступали в разговоры друг с другом, многие беспрестанно молились. Джованни тоже пробовал молиться, но мысли сбивались, роясь в голове как разбуженные пчелы. Большей частью они касались Михаэлиса, убеждая, что следует оставить домыслы — решать сердцем, и если любовь эта, подтверждаемая каждый раз в течение многих лет, сильна, то не следует испытывать беспричинный страх ее потерять. Потом грёзы неслись, подобно резвым коням, вперед: как встретит его родной город? И что влечёт его туда вернуться? Так ли важны подросшие братья и прощение отца? По возрасту Райнерий уже утратил свою власть над сыном по всем городским законам [3], поэтому насилия его воли, а несгибаемость своего отца и сложное переплетение представлений о собственной благородной крови, которая временно должна терпеть грязную работу и обиды от власть имущих «безродных выскочек», Джованни уже не ожидал. Скорее, хотел с гордостью показать, что второй сын, обреченный на греховную жизнь ради куска хлеба, не сдох где-то в сточной канаве, а кое-чего добился… хотя его задница для осуществления этого была использована не раз. Однако самое страшное, о чём не хотелось вспоминать — а любое обращение памяти вызывало содрогание и боль — то, что произошло в Авиньоне, точнее, встреча с человеком, с которым он никогда не должен был встретиться. С квадратного двора архиепископского дворца его проводили в канцелярию, где следовало передать королевские письма. Джованни бодро вошел в комнату и некоторое время разглядывал блестящую тонзуру на голове того, кто, склонившись над письмами, даже не сразу понял, что перед его столом появился очередной посетитель. Поднял глаза и замер, сраженный будто молнией небесной. Ученик палача не сразу узнал брата Доминика, только когда увидел, что изумлённый монах в светлом облачении, полуоткрыв рот, поднимается со своего места, испытывая нехватку воздуха, начинает задыхаться, положив руку на грудь и сгибаясь от пронзающей боли. И только природная доброта позволила Джованни сделать несколько шагов к столу, зайти за него, подхватить на руки хрипящего доминиканца, положить на пол и несколькими рывками, вдавливающими грудину внутрь тела, заставить сердце, что когда-то обрекло его на муки, биться вновь.