Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

То, что казалось безрассудной бравадой, грозило перерасти в паническое бегство, еще не начавшись: девушки, работающие на Фину, с такой тщательностью мыли, скребли, умащивали и растягивали его тело, с таким усердием, что Джованни показалось, что его готовят к закланию. «Мне очень нужны деньги!» — крутилось в голове подобно богохульной молитве. — Антуан, сжалься надо мной! — взмолился он, наблюдая, как кефаред, не менее возбужденный предстоящим действом, в очередной раз прикладывается к кувшину с вином. — Нет! — он деланно нахмурил брови. — Фина строго приказала, чтобы соком виноградной лозы от тебя не пахло! Сейчас зима, не так-то просто найти богатых заезжих купцов для торгов. Не любят южане ездить к нам в холода. Приехал бы летом: у нас отбою от клиентов нет, шлюхи спать не успевают. А сейчас придется брать то, что есть. Да и времени у нас на оповещение мало. Торги означали то, что первые три клиента, что дадут больше денег, будут обслуживаться в борделе Донатти, по часу и по очередности того, насколько большую сумму заплатят за право быть первым, вторым и третьим. Конечно, каждому из них Джованни достанется в лучшем виде после ванны и очищения, но преимущество иметь полную сил шлюху получал самый денежный. Обнаженного Джованни усадили на кровать, верхом на ту самую цветастую подушку, на которой он демонстрировал свои таланты перед узким кругом лиц, красиво распределили волосы по плечам, заплетя в тонкие косы пряди на висках, закрепили их на макушке, чтобы не закрывали лицо. Сверху его целиком покрыли полупрозрачным куском ткани, который планировалось одним движением содрать, показав товар лицом, когда все соберутся. Под тканью было душно, а из-за нервной дрожи, что пробивалась сквозь волевые усилия и самоуговоры о деньгах, с трудом удавалось поддерживать член в эрегированном состоянии. Наконец в комнате стало заметно светлее: Антуан зажег множество свечей, окружавших кровать. Комната наполнилась чужим дыханием и приглушенными голосами. Ткань медленно сползла вниз, оставляя Джованни в окружении яркого света, направленного на него. Специальные плотные зеркальные ширмы были расставлены таким образом, чтобы свет отражался, а гости, заполнившие комнату, оставались невидимыми. Он поднял голову, смотря перед собой, провел кончиками пальцев по бедрам, бокам, животу, груди, напрягая мышцы. Спрятал ладони за шею, приподнимая запястьями волосы, поднял локти вверх, повернул голову вбок. Потом задвигался тазом на подушке, поигрывая бедрами и мышцами живота, чем когда-то сразил наповал де Мезьера. Соскочил с подушки, легко и грациозно переворачиваясь на живот, поднялся на вытянутых руках, запрокинув голову назад, нашел точку опоры в коленях, показал переливы подтянутых мышц своего зада и как он может ими управлять, вызывая волны, колебания и дрожь, потом кинул вожделеющий взгляд, обернувшись назад, прямо в темноту. Спокойно опустился животом на подушку, пошире раздвигая ноги и ягодицы, предлагая себя опробовать. На этом представление заканчивалось, и все желающие могли начать делать свои ставки. Джованни лежал, краснея от стыда, и считал удары собственного сердца, частящего, ударяющего в виски. Когда цена дошла до пятидесяти солидов, Джованни перевернулся на спину, широко и бесстыдно раздвигая прямые ноги, обхватывая их руками за лодыжки, приподнимая таз. Заставил себя наклонить голову вперед и открыть глаза, опять обратиться лицом к невидимым клиентам. Цену доброго коня в сто двадцать солидов не смог перебить никто. От второго и третьего клиента они получали девяносто и восемьдесят пять соответственно. Джованни присел на кровати, напряженно всматриваясь в темноту перед собой, но клиенты уже двинулись к выходу, а Антуан постарался накинуть на его тело расшитое покрывало и занялся передвижением ширм и свечей. Он поставил на прикроватный стол большую колбу песочных часов и тронул флорентийца за плечо, выводя из оцепенения. Тот очнулся и жалобно на него посмотрел: — Кто первый? — Мавр… только у них сейчас есть такие деньги на красивых шлюх, — он чуть помедлил, прикидывая, что ещё мог бы сказать в качестве утешения. — Ты его только не пугайся, такие черные очень редко попадаются в наших краях. Второй — купец из Фессалоник, грек, а третий — венецианец, что приехал с ним на одном корабле, молодой, каких-то благородных кровей. — Даже не знаю, что из трёх зол наименьшее, — Джованни опустился на подушки, натянув покрывало до подбородка.

***

Таких мавров Джованни не видел никогда в своей жизни, испугался сначала, вскрикнув и решив, что исчадие Ада выплыло из темноты, с которой сливалось, на свет. Но потом осадил себя, уговаривая, что это человек, только с кожей черной, как ночь, лысым черепом, с которого он аккуратно снял странную шапку, свитую из кусков тканей, короткой черной бородой и усами, темными зрачками, вокруг которых сверкали белки глаз. Ростом он не уступал де Мезьеру, но Джованни понял это лишь тогда, когда заставил себя откинуть спасительное покрывало и податься навстречу. «Мне конец! Грек с венецианцем не дождутся. У Готье сил поменьше, потому что он себя распустил, а этот…». Он протянул руку к песочным часам и отметил начало часа. Первое, что сделал мавр — его обнюхал, и, видимо, удовлетворившись, что вином не пахнет, кратко поцеловал в губы. Затем извлёк из складок одежды маленький флакон и, откупорив пробку, сунул под нос. Джованни ощутил, как диковинный цветочный аромат поплыл по комнате. «Это масло», — сказал мавр на арабском и поставил флакон рядом с колбой часов, развязал пояс и снял халат, оставшись в длинной, до самых пят, камизе. Потом снял и ее, представ обнаженным, прихватывая рукой свой наливающийся силой член с открытой головкой. Джованни уже знал, что такое обрезание, и обреченно представлял, насколько долго этот мавр будет терзать его тело, пока не изольётся с чувством полного удовлетворения. И совершенно не зря принёс с собой масло. «Я хочу взять тебя еще раз, сладость моих очей, не на этом варварском ложе, а на шкуре благородного животного», — шептал он, не подозревая, что стонущий под ним Джованни прекрасно понимает его речь. И продолжал говорить еще много нежного и заставляющего краснеть, затуманивая голову своими речами, наполняя тело болью и наслаждением, так что флорентиец, пришедший в себя уже в горячей ванне под неусыпным взором Антуана, не мог вспомнить, на каком языке отвечал этому мавру. С греком всё было по-другому: тот требовал активности от самого Джованни, поскольку большой живот, символ богатства и процветания, совершенно не располагал к самостоятельным действиям, и флорентиец здорово намучился с тем, чтобы сначала поднять вялое древко эллинского копья из небытия, а потом привести его в боевой вид и отскакать на нём оставшуюся половину часа, заботясь о лишь том, чтобы клиент, выложивший немалые деньги, покинул увеселительный дом Донатти удовлетворённым. Венецианец оказался совсем молодым, не так давно начавшим брить бороду. И ввязался в торги, скорее, по недалёкости ума и доступу к неограниченному количеству денег, которыми он мог разбрасываться во все стороны. Он довольно решительно зашел в комнату, повелительным жестом приказал Джованни слезть с кровати и встать перед ним на колени. Не раздеваясь, долго не мог совладать с завязками на гульфике, потом вывалил свой торчащий член из тесноты, ткнув им в губы купленной шлюхи. И кончил… Джованни поднял глаза вверх и заметил, как совсем по-детски скривилось от обиды лицо венецианца. Видно, он так долго ждал своего часа, что сильно перенервничал. И теперь, казалось, вот-вот заплачет. — Главная цель, чтобы клиент получил удовольствие, — Джованни, еще не решивший, что делать, повторил слова мадам Донатти, въевшиеся с память. — А каким способом — неважно. Посмотрите на меня, синьор, — он перешел на итальянский, — я найду, чем вас утешить, пока силы возвращаются… — он поднялся с колен, отер лицо о край простыни, подошел к песочным часам и положил их набок, показывая венецианцу, что время для него остановилось. — Не будем спешить. Позвольте мне вас сначала раздеть… Джованни не ошибся в главном — молодому венецианцу требовались ласки иного рода, а не самоутверждение в качестве активного партнера. Наблюдая, как тот стонет и выгибается, когда пальцы ласкают его вход, а губы — давно восставший напряженный член, как он кричит и просит дать ему кончить, когда крепко зажатые яички и ствол не дают этого сделать, флорентиец ощутил гордость за собственную догадливость и умение в таких делах. У вконец измотанного венецианца не осталось даже мысли залезть на него сверху, хотя Джованни честно попытался ему напомнить об основной цели покупки шлюхи для утех: — Давайте, синьор, тогда я в вас сам войду? — наконец предложил он. Но венецианец пока был не готов окончательно принять на веру свои собственные желания и оказаться внизу и наконец решился исчезнуть за дверью, шепча себе под нос слова благодарности. Оставшийся один в комнате, Джованни сладостно потянулся на постели, прислушиваясь к ощущениям тела, которое медленно расставалось с возбуждением, уступая место боли. Он пощупал свои губы — они потеряли чувствительность, нижняя челюсть болела, и рот открывался с трудом. «Как же мне нужны деньги!». Глаза самопроизвольно закрылись, и сознание растворилось в темноте грёз, но ненадолго. Над ним стояла Фина и толкала в плечо. — Кровать занимаю? — Джованни открыл глаза, недовольно мазнул взглядом, а потом закрыл их вновь: — Сейчас куда-нибудь уползу… — Нет, мальчик мой, — Фина обняла его за шею, — понимаю, что требую невозможного, но поразмысли сам… Недоверчивый взгляд Джованни упёрся в тёмный цвет ее глаз: — Не тяни… — Мавр вернулся, шкуру какую-то огромную с собой притащил. Предложил столько же. Я уж как его не уговаривала повременить! Ты же совсем устал, бедняжечка… — И он согласен поиметь меня такого? Я же двинуться не могу, — Джованни начал сомневаться во вменяемости клиента. Что за странные желания: разложить именно на шкуре? — Он сказал, что тебе ничего не нужно делать! Он всё сам: и вертеть, и трахать, ты только лежи спокойно и не сопротивляйся. Сто двадцать солидов, Джованни. И из них целый ливр — мой! Девочки тебя сейчас и искупают, и мазями разотрут… ты только полежи. А потом можешь отдыхать, спать, а мы о тебе позаботимся. — Ладно. Потом мне отсосёте… всем борделем, я сегодня удовольствия не получил. — Всё, что пожелаешь, мой сладкий! — Фина нежно поцеловала его в край рта, Джованни дернулся. — Знаю, знаю… — она осыпала поцелуями его щеки и лоб. — Вставай, вставай…

***

Как же много чувств заложено в простом движении вперед! Когда пошатывающийся от усталости Джованни опять оказался в комнате для гостей заведения Донатти, то не мог поверить глазам: как многое в ней изменилось. Широкая кровать уже не была центральным местом, будто уменьшилась, отодвинулась в полутьму, а основной свет сосредоточился в толстых свечах, что были расставлены в железных подсвечниках полукругом, направив движение своего мерцающего пламени на то, что было разложено на полу. Огромная шкура диковинного зверя, сотканная из чередования черных и светло-коричневых полос. Темные силуэты слуг, приготовившие это ложе, исчезли за дверью, повинуясь легкому и размашистому мановению руки своего хозяина, который стоял сейчас полностью одетым посередине комнаты. Он еще раз взмахнул рукой, призывая застывшего на месте Джованни к себе: — Иди сюда, ложись на спину. Флорентиец медленно приблизился. Босые ступни коснулись густого меха, в ноздри ударил запах мертвого зверя, дикого и опасного, но сейчас полностью побежденного сильным человеком и распластанного, покоренного. Джованни опустился на мех, ощутив его мягкость спиной, не отрывая настороженного взгляда от мавра, пытаясь предугадать его желания. Мавр опустился рядом на колени, протянул руку, проводя ладонью по щеке, успокаивая: — Смотри на меня! Глаза его были необычными: тогда, на постели, они казались просто черными в неясном свете, только блестели, а сейчас заставили Джованни невольно вздрогнуть от испуга: два живых слитка потемневшего золота наблюдали за ним. Мавр снова погладил его щеку, призывая к доверию. Подобно вдохновлённому художнику он принялся расправлять волосы флорентийца, укладывая пряди позади головы по типу короны, пока все они не оказались наверху, обнажив шею и плечи. Мавр отстранился, любуясь своим произведением. Затем медленно, взяв обе безвольные руки Джованни за запястья, завел их вверх, оставив лежать полусогнутыми в локтях и заведенными за голову. Опять отстранился, с жадностью рассматривая вытянувшееся перед ним тело. Под этим взглядом Джованни инстинктивно втянул в себя живот, чем сорвал легкий вздох с губ мавра. Он коснулся кончиками пальцев напряженных мышц, заставив флорентийца замереть на вздохе, будоражащие нервы дорожки протянулись ниже, очертив пупок до самого паха. Выдох — и опять замерший вдох: шершавые, натруженные морем пальцы отерли чувствительный набухший анус, но без проникновения. Видно, творение не было еще оконченным и совершенным, раз мавр не спешил к соитию, продолжая оставаться наглухо завернутым в свою одежду и сосредотачивая Джованни на чувствах. Повинуясь сильным пальцам, флорентиец развел полусогнутые ноги в стороны, завершая тот образ прекрасного поверженного светлокожего и золотоволосого зверя, что хотел видеть в нём в своих грезах этот странный, черный как смола язычник, уложив на шкуру. Это было похожим на колдовство: флорентиец смотрел широко распахнутыми глазами, не мигая, а мавр стоял у него в ногах в полный рост и пожирал взглядом, вбирая в себя лишь ему ведомые силы, что рождались сейчас в этом пространстве, отграниченном полукружием свечного пламени.