Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

От автора: по сюжету мой герой добирается до Флоренции. Какой же была жизнь в этом городе в 1317 г.? По причине скудости доступных мне источников в своём описании я буду опираться на перевод книги Пьера Антонетти «Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте», хотя после ее прочтения не могу принять на веру всё, что в ней написано: некоторые факты и выводы не совпадают с моими знаниями. Таким образом, буду следовать больше за ощущениями моего героя, добавляя интересные примеры для понимания повседневной жизни в средневековом итальянском городе.

***

Рано утром спустившийся в нутро корабля капитан объявил, что они приближаются к Пизе. Те, кто не страдал морской болезнью, поспешили подняться наверх и глотнуть свежего воздуха, жадно рассматривая приближающийся берег. Джованни, крепко ухватив обеими руками мокрый, просоленный морем борт, тоже молился о скорейшем окончании путешествия. Корабль медленно переваливался через волны, моряки, усевшиеся за вёсла, уверенно вели его к берегу, где уже показались хорошо различимые для глаз носы разнообразных лодок и дома с черепичными крышами, облепившие берега широкого входа в портовую гавань. Сердце затрепетало, заныло в груди, вызывая нетерпеливую дрожь: он вернулся домой, пусть и не добрался еще до родного города, но вокруг его будут люди, с которыми он будет разговаривать на родном языке! Спустившись на пристань, Джованни на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям: мир вокруг был тёплым, ласковым, приглашающим. Даже серые тучи разошлись над морем, явив лучи пока холодного предвесеннего солнца. Почесав бок, куда был укушен блохой, флорентиец поспешил переместиться ближе к центру города и найти подходящую купальню, совмещенную с цирюльней. Отдав всю свою одежду прачкам, которые ее отстирают и прогладят горячими утюгами, Джованни залез в бочку с горячей водой, окунулся несколько раз с головой, нанёс на волосы дурно пахнущий мыльный раствор, который должен был уничтожить следы насекомых, обработал воспалённые расчёсы на теле мазями, что всегда хранил при себе, отправившись в путь. Среди них была даже маленькая бутылка с дистиллятом брата Беренгария, чудодейственный раствор которого не раз выручал в его практике в Агде и входил в состав некоторых целебных снадобий. Флорентиец выкупил лошадь с условием, что хозяин примет ее обратно по возвращении, посетил вечернюю мессу, переночевал на постоялом дворе и рано утром, чуть забрезжил рассвет и открыли городские ворота, выехал в сторону Флоренции, поспешая достигнуть ее к вечеру, чтобы успеть въехать в город до темноты. Все города жили в одинаковом размеренном ритме, отмечаемом звоном церковного колокола на главном соборе и длиной светового дня. С наступлением ночи города надёжно запирали свои ворота, и жизнь в них замирала. Освещение улиц было скудным и осуществлялось за счет жителей квартала, а вот ночной страже, патрулирующей улицы, платил городской совет. При въезде Джованни с удивлением отметил, что стены Флоренции укреплены и надстроены. Из разговора одного из торговцев со стражником, неспешно принимающим плату за проезд, он узнал, что пространство города увеличилось: появилось трое новых ворот, а та земля, что была «за Арно» и где селилась беднота, тоже вошла как квартал, и там была построена мощная оборонительная стена. Флорентиец поспешил добраться до главной площади, а уже от нее свернуть в знакомые боковые улицы. Баптистерий, основной святой центр городской жизни, стоял, возвышаясь, на своем месте, а вот церковь святой Репаты, находившаяся рядом, была разрушена, и на ее месте возводились стены нового собора. Странноприимный дом, принадлежавший семье Мональдески, стоял всё там же, на родной улице. Чего было не сказать о некоторых домах горожан, высоких башнях, что накрепко врезались в память детства. Видно, за эти годы Флоренция претерпела немало потрясений, и обычай разрушать дома политических изгнанников сохранился, как и в стародавние времена. Привязав узду лошади к специальному кольцу, вмурованному в стену внутри маленького открытого хлева, предназначенного для животных постояльцев, Джованни уверенно толкнул дверь внутрь просторного помещения нижнего этажа, которое служило и таверной, и местом входа в гостиницу. Оно было освещено масляными лампами, расставленными по столам или подвешенными на крюки под потолком. Посетителей почти не было: три торговца за одним столом доедали свой ужин, и двое мужчин, то ли ученик с мастером, то ли отец с сыном в небогатой одежде, пили хмельной напиток у стойки, отгораживающей зал от хозяйских шкафов с посудой и бочонков с пивом и вином. Хозяин как раз и был занят тем, что рылся в недрах своего шкафа, и подошедшему Джованни была видна только его крепкая спина и короткие светлые волосы, постриженные полукругом выше плеч. Наконец мужчина развернулся и уставился на него непонимающим взглядом небесно-голубых глаз — точно таких же, каковыми наградили Джованни его предки. — Я хотел бы снять комнату на несколько дней, — ученик палача постарался сохранить деловитое спокойствие в голосе, еле сдерживая радость и желание зайти за стойку и обнять хозяина. — Джованни? — неуверенно произнёс тот. — Джованни! — громко воскликнул Райнерий, невидяще подался вперед, натолкнулся на стойку, метнулся в сторону, огибая. — Джованни… — блаженно произнёс брат, заключая в теплые объятия. — Брат… — прошептал Джованни отвечая с не меньшей страстью на его порыв. Райнерий мял его плечи, не решаясь поверить, что видит перед собой живого человека, а не призрак. — Отец, Джованни вернулся! — закричал Райнерий, увлекая за руку во внутренние комнаты нижнего этажа, отделенные от пространства таверны крепкой дверью. Райнерий Мональдески-старший уже успел подготовиться ко сну, встретив их на пороге хозяйской спальни в ночной камизе и колпаке, с лампадой в руках. Сзади к нему жалась мать. Пронзительно вскрикнув, она проскочила под рукой мужа и уткнулась в грудь Джованни, оросив ее слезами и благодарностями, обращенными к Господу. Ученик палача нежно обнял ее, поцеловал в макушку и поднял глаза на своего отца. Те лучились счастьем, и не было в них ни тени сомнения, что блудный сын в этом доме — желанный гость. Сзади на шум подошли молодой юноша и женщина на сносях, придерживая огромный живот: «Тише, детей разбудите!» — обратилась она негромко к Райнерию-младшему. Райнерий-старший сделал шаг вперед, оттеснив Фиданзолу, погладил ладонью по одной щеке, к другой прижался своей щекой, поцеловал в висок с любовью. «С возвращением, мой сын», — шепнул на ухо. — Давайте все разойдемся, — уже предложил так, чтобы все услышали, — а завтра утром займемся расспросами. Пьетро, — обратился Райнерий-старший к молодому юноше, — забери Джованни в свою комнату! — Мальчик может быть голоден! — с заботой перебила мужа Фиданзола. — Я отведу на кухню, — подал голос Пьетро. — Пойдем, Джованни.

***

— Знаешь, я совсем тебя не помню, — Пьетро поставил перед ним миску с еще теплой мясной похлёбкой, положил рядом уже затвердевший утренний хлеб. Вкус домашней еды показался таким сладким! — Сколько же тебе тогда было лет: восемь, девять? — начал вспоминать Джованни. — Помню только, что ты перед исчезновением болел, долго лежал в постели, не вставая, — продолжил Пьетро, — но мне так никто и не объяснил, в чём дело. Я подумал, что ты умер. Просил отвести на могилу, но мать сказала, что ты уехал далеко-далеко, но обязательно вернёшься, поэтому не стоит лить слёз, только молить Господа, — он немного помолчал, потом сел напротив. Джованни поднял голову, оторвавшись от еды, раздумывая, что ответить брату? Он казался таким трогательно-юным, невинным и чистым. — Что тогда произошло? Их разговор был прерван стремительно вошедшим Райнерием: — Гости разошлись, я запер дверь, — он тоже сел на скамью напротив, рядом с Пьетро. — Ты не успел ему еще ничего рассказать? — Нет, — покачал головой Джованни. Появление старшего брата, наследника семьи, вызвало в нем ответное чувство напряженного ожидания, недоверия, заставившего слегка подобраться, не выпускать наружу чувства: — если ты решишь, что не нужно, я промолчу. Он слишком невинен. — Невинен… — Райнерий внезапно вскочил с места, поставил перед всеми кружки и разлил вино, вернувшись обратно: — невинен, потому что всеми оберегаем, — он сделал глоток, жестом предлагая братьям испить из своих кружек. — Но раз ты вернулся, то лучше, если мы поговорим сейчас как братья, чем ему растолкует кто-нибудь из соседей… — Что растолкует? — Пьетро залился возмущенным румянцем. — Я уже не ребёнок! Я знаю, почему сбежал из дома Стефан. — Стефан тоже? — Джованни нахмурился, невольно сжав руки в кулаки. — А ты о чём думал, когда сам сбежал? — вскинулся Райнерий. — Думаешь, легко отказаться от такого удобного и приятного золотого дождя, что приносил с собой ты? Конечно, следующим стал Стефан! — А потом Пьетро? — упавшим голосом промолвил Джованни, переводя ошарашенный взгляд на младшего брата. — Нет. Пьетро невинен. Я уже был достаточно взрослым, чтобы его защитить, да и гостиница начала приносить хороший доход. — О чем вы говорите? — взмолился Пьетро. — Я не понимаю! — Ты скажешь? — Джованни упёрся взглядом в старшего брата. — Сам скажи. Раз он не ребёнок, то щадить не стоит, — ответил решительно Райнерий. — Хорошо, — Джовании выдержал на нем красноречивый взгляд и обратился к младшему: — Пьетро, ты, наверно, слышал, что богатые и властные люди иногда приглашают в свои дома не только падших женщин, но и красивых молоденьких мальчиков. Вижу, что слышал. Эти мальчики продают им своё тело, как женщины. Это греховно, очень постыдно и… больно. Делают они так не потому, что им нравится, а потому, что им и их семьям нечего есть. И нам было нечего есть, мы голодали, когда ты и Стефан были еще маленькими, — Джованни вздохнул, собираясь с силами, хлебнул вина, чтобы найти в этом глотке смелость. — Поэтому мы и выжили, я продавал своё тело Моцци, Велутти, Альберти и другим. Позорно ли мне тогда было? Да, я чувствовал себя как изгой. Неграмотный и невежественный мальчишка, который не был приучен ни к какому ремеслу, кроме ремесла продажной шлюхи. Осуждаю ли я себя сейчас, чувствую ли собственную греховность? И да и нет. Потому что даже сейчас, когда я уже чего-то добился в своей жизни: могу читать, писать, знаю другие языки, овладел искусством лекаря, прошлое не отпускает меня. И буду откровенным… — Джованни перевёл свой взгляд с раскрасневшегося лица Пьетро, искусавшего себе все губы, на сосредоточенного и сурового Райнерия, — иногда, мне приходится вспоминать это позорное ремесло. Как мне сказал однажды инквизитор отец Бернард: «Внешность твоя, как Божий дар, данный нам для искушения»… — Где же ты был все эти годы? — в голосе Райнерия чувствовалась забота, смешанная со страхом, видно, он боялся услышать подтверждение своим нерадостным мыслям: — В публичном доме? Джованни улыбнулся, угадав, какие мрачные мысли сейчас терзают разум и душу его старшего брата, а теперь уже и младшего. И куда подевался Стефан? — Где я только не был, — рассмеялся ученик палача, пролистывая собственную память, как книгу, — и там, и в тюрьме в Париже вместе с тамплиерами, и смотрите, — он вытянул вперёд кисти рук тыльной частью, — видите шрамы в виде точек, сюда палач по приказу инквизитора вбил гвозди, когда пытал меня. Меня отлучили от церкви, потом вернули обратно доброе имя. Хорошие люди, которые поверили в мою невиновность, научили меня грамоте и многому другому, и пусть нет у меня диплома университета, но я могу с честью исполнять обязанности нотария и лекаря, поскольку учился у лучших. — Это же два самых уважаемых ремесла после судьи! — вырвалось у Пьетро, он был взволнован: — Я уже несколько лет изучаю искусства с учителями. А почему ты до сих пор не сдал экзамены? — Пьетро прав, — деловито заметил Райнерий, скрестив руки на груди, — имей ты хоть один диплом, то стал бы полноценным и уважаемым гражданином, никто бы и не вспомнил о твоём прошлом. Неужели ты оставил науки? — Вовсе нет! — страстно возразил ему Джованни, подчищая хлебом опустошенную миску с похлёбкой. — У меня всё еще впереди: вот вернётся мой учитель… из путешествия. Сразу займусь подготовкой! — Значит, что мне говорить, когда люди спросят? — Райнерий опять нахмурился, что-то решая в собственной голове. — Что мой брат учится и готовится сдать экзамен? — Да, — кивнул Джованни, который уже прекрасно понимал, к чему клонит брат. Внезапно объявившегося родственника нужно было как-то представить соседям, сестьере [1], цеху, — по медицине. На магистра. А если кто спросит, как я очутился здесь, то можно сказать — проезжал мимо, и это правда — я сейчас выполняю миссию почтового гонца короля Франции Филиппа: был при дворе герцогства Бургундского, в канцелярии Его Святейшества в Авиньоне, да и на коронации в Реймсе стоял внутри, в соборе, и всё видел своими глазами! Поэтому никто, взглянув на мою внешность и прельстившись, не посмеет сказать, что Джованни Мональдески — продажная шлюха, позорящая имя своего отца. Ты меня понял, Райнерий, и ты — Пьетро, — он оглядел притихших братьев, пораженных известием о том, как высоко теперь «летает» их собственный брат. — И я рыцарь перед людьми и Богом. А теперь рассказывайте, что приключилось со Стефаном? Райнерий прикусил губу и свел брови, показав, что ему беспокойно и неприятно то, что он сейчас скажет: — Он принял постриг и стал францисканцем. — Он здесь? — уточнил Джованни. — В конвенте Санта Кроче? — В том-то и дело! Он примкнул к тем, что возводит бедность в высшую добродетель, кто спорит со своими же братьями о собственности ордена и… — Нужно возвращать! — прервал его Джованни, рубанув рукой воздух. — Пусть в конвент, путь в монастырь, но всем, кто сейчас называет себя спиритуалами, вскорости грозит беда. Уж поверьте, хоть я и не монах или священник, но многое знаю, что скрыто: не минует и две Пасхи, как их осудят. Нынешний понтифик, хоть и стар, но скор на расправу и не будет выслушивать доводов в защиту. Во сне Пьетро, спавший с ним на одной кровати, обнимал его с такой нежностью, что проснувшийся внезапно Джованни наполнился тихой радостью, будто осознавая, что очутился в далеком детстве, когда мир вокруг был наполнен безопасностью и любовью.