Глава 9. Следуя за призванием
16 сентября 2017 г., 22:46
Следующее утро встретило его лучащимися счастьем глазами матери. Она сидела рядом, напевая или молясь про себя, тихо-тихо. Увидев, что он проснулся, потянулась вперед, покрыв поцелуями лицо:
— Вернулся, мой мальчик, сыночек, я тебя ждала…
— Прости, не мог раньше.
— Райнерий сегодня утром всё отцу рассказал, что с тобой приключилось. Настрадался…
— Он не обо всём знает… — с грустью прошептал Джованни. Его рассказ был долгим, подробным, иногда сбивался, когда он пытался словами объяснить собственные чувства.
Мать умела слушать не осуждая, как на исповеди, и каким бы отвратительным и чудовищным ни казался самому себе Джованни, он чувствовал, что ничто не может поколебать веру матери, что Господь одарил ее самым прелестным ребёнком, с самой чистой и незапятнанной душой. А ему нужно было выговориться, он поймал себя на мысли, что последний раз был настолько искренним только с де Мезьером, и улыбнулся краешками губ. Да, Готье обладал даром располагать к себе людей, вызывая на откровенность.
Ее ласковые руки перебирали кольца волос на его голове, выражение лица менялось, являя сопереживания, которые Фиданзола испытывала, вслушиваясь в слова сына:
— А этот Михаэлис и вправду хороший человек? Любит тебя? А как любишь его ты?
— Я не знаю, как любят, но не так… я видел множество супругов, слышал песни о куртуазной любви. Нет меж нами такого… У нас — будто душа одна на двоих. Тяжело дышать, когда нет его рядом.
***
Спустя три дня пребывания во Флоренции Джованни решился разыскать своего друга Луциано. Он пересек реку по мосту Рубаконте, поглазел на восстановленный мост Каррайя, обрушившийся под тяжестью зрителей, собравшихся на нем во время Майского праздника за год до того, как он покинул родной город, опробовал мощение набережной между этими двумя мостами и углубился в кварталы «за Арно». Постройка стены и мощение улиц благостно сказались на развитии этой части города: появились новые дома, более крепкие, ведь разрушительные наводнения — основной бич бедных кварталов — редко, но продолжали затапливать улицы и сносить мосты. Он нашел памятный трактир, где знали всё и вся, где они с Луциано когда-то разыскивали Антуана. Толстая женщина, его хозяйка, будто совсем не изменилась, продолжала протирать и расставлять по местам кружки. — Я ищу Луциано. Луциано Амманати. Он жил здесь неподалёку с семьёй десять лет назад. Женщина оглядела его с ног до головы с подозрением, но будто вспомнила: — Это тот, у кого красильня на Муньоне и постоялый двор? Амманати — шесть детей, оставшихся сиротами на попечении старшего, Луциано? А ты дружок его по ремеслу? Последний, уже слишком откровенный вопрос, заставил Джованни покраснеть и опять возвести хулу на собственное прошлое. Всем здесь было известно, чем зарабатывал на хлеб Луциано, да и слова про постоялый двор казались откровенной завуалированной ссылкой на публичный дом, что вопрос о благообразности этого заведения даже не стоило уточнять: — Бывший. — Ну, тогда тебе от входа налево, пересечёшь две улицы и свернёшь направо, дойдёшь до конца, там тупик и вывеска с красным петухом. Но только стучи подольше, они спят все до полудня. Джованни ругался про себя на протяжении пути: негоже человеку из достопочтенной семьи быть замеченным рядом с таким домом! Но соблазн встречи со старинным другом был велик. Тогда, в Агде, что-то шевельнулось в его памяти, он верно определил, что Луциано — флорентийская шлюха. Видно, так и не забросил своё ремесло. Хоть в уме ему было не отказать: остался и нашел возможность зарабатывать деньги, семью поднял и устроил, красильню приобрел… Ученик палача громко постучал в дверь, потом в закрытые ставни первого этажа, и огляделся. Дом на тупиковой улице очень напоминал заведение Гумилиаты в Тулузе, вот только рядом было ни души, и голые каменные стены задних дворов, лишенные каких-либо украшений в виде цветов. Только два грубо сколоченных стола, поставленных друг на друга, и длинные лавки к ним являлись уродливым нагромождением, прикрывающим обзор с внешней улицы. Дверь наконец открыл взлохмаченный молодой парень, завернутый в покрывало, недовольный, будто разбуженный ото сна, и не знавший, чем прикрыть свою наготу. — Луциано Амманати здесь живёт? — вежливо поинтересовался Джованни, оглядев парня с ног до головы, отмечая про себя, что тот вполне сгодился бы для работника борделя. — А ты кто? Он тебе должник? — Нет. Я его друг детства, — Джованни многозначительно повёл глазами вверх. — Проходи тогда, — внутри было темно. Парень тщательно запер засовы на двери и, чуть прикоснувшись к плечу, поманил пройти наверх по лестнице. Луциано он сразу узнал со спины, но тот был слишком занят… стоял перед кроватью и тщательно и увлеченно двигался внутри какого-то своего любовника. Джованни были только видны расставленные ноги с небольшого размера ступнями и слышны стоны, полные страсти. Ему вдруг стало весело, он подошел к Луциано сзади, прижавшись телом к его обнаженной спине, скользнув ладонями по груди, прихватил пальцами соски. — Угадай кто? — шепнул на ухо, лизнул языком по шее и прижался к ней губами, зарываясь носом в распущенные волосы. — Дай подумать! — Луциано ни на миг не прекратил вбиваться своим членом в нутро молодого юноши, лежащего перед ним. — Эй, Дино, перестань стонать, лучше посмотри, что за хрен меня там сзади обнимает. — Крас-сивый… глаза… голубые… — простонал Дино, приоткрыв свои глаза и мазнув взглядом. — Ты бы такому отсосал бесплатно? — Да…а… — Вот черт, кого же к нам принесло? — Луциано повернул наконец голову, встретившись взглядом с Джованни. Вздрогнул, удивившись своему открытию. Вышел из любовника, распрямился. Потом быстро охватил рукой Джованни за затылок и поцеловал, потом еще раз, еще, смакуя вкус забытых губ. Судя по возне, что устроил Дино, Луциано излился, и его любовник поспешил ухватить ртом его слабеющий член. — Джованни… — Луциано мягко выпустил его из захвата. — Радость моя, неужели ты излечил свою память? Мне так было обидно, что ты не захотел меня узнать! — Я действительно был болен! — ответил Джованни, отстраняясь. Он сел на постель рядом с трудящимся изо всех сил Дино. — Может быть, ты отпустишь мальчика? Дальше мы с тобой только наедине сможем поговорить. Они провалялись на постели с Луциано почти до начала вечерни, попивая вино, рассказывая друг другу смешные истории, упоминая былых знакомцев. Еду им приносил хмурый парень, что встретил утром на пороге. — Это Гвидо, мой второй работник, — объяснил Луциано. Все заработанные за эти годы деньги ушли на благо семьи: братья получили возможность учиться ремёслам, всех четырех сестёр удалось выдать замуж, присовокупив хорошее приданное. Все полагали, что Луциано Амманати — хозяин красильни и давно завязал с прошлым, а юноши, которых иногда замечают в его обществе, это те, кому он оказывает покровительство, памятуя о своём голодном и сиротском прошлом. Но на самом деле не изменилось ничего: те денежные мешки, что имели пристрастие к хорошеньким мальчикам, ничуть не поменяли своих вкусов, немного лишь сменился их состав — старая родовитая знать уходила в прошлое, а новые приезжие деловые выскочки из более низких слоёв всё больше набирали политический вес. Ну, и набивали сундуки золотыми флоринами! И Луциано теперь управлялся с пристрастиями этих синьоров, которым требовались образованные и обученные шлюхи. — А не как мы! Два полуголодных ребёнка, — в сердцах подытожил Луциано. — Кстати, Вано Моцци о тебе спрашивал. — Когда? — удивился Джованни. — Вчера, — расслаблено отозвался Луциано, — этому старому пауку сразу доложили, что ты во Флоренции, он и мне весточку послал, чтобы я тебе передал приглашение. Так что — твоё неожиданное появление для меня не было столь неожиданным. — Но я же уже не шлюха! — возмущенно простонал Джованни. — Считаешь, что нужно пойти? — Конечно. Он тут многим правит. Но ты не бойся: он болен и стар. И стручок у него не встаёт. Перестал он быть моим клиентом… — Луциано тяжело вздохнул, прерываясь на тяжелые раздумья.***
Вано Моцци был первым, кто сорвал цветок невинности Джованни, кто помог преодолеть страх и заложил основы для чувственности. Хотя… что мог тогда чувствовать тринадцатилетний мальчишка, насаженный на крепкий член, кроме боли? Но этот человек первым готовил для себя искусного любовника, оказав покровительство, щедро осыпая подарками, чтобы смутить юную душу. Вступив под изящные расписанные своды его палаццо, Джованни невольно ощутил слабый сквознячок, пробежавший по спине, такой знакомый, появлявшийся каждый раз, как наступал день седмицы, отведенный для Моцци. Сам хозяин сидел, принимая посетителей, в широком резном кресле, обложенном мягкими подушками. Ноги его покоились на низком мягком табурете, но были полностью прикрыты длинными струящимися шелковыми тканями расшитой туники, составлявшей его домашний наряд. Рядом вертелись слуги: они подносили кушанья и питьё, записывали то, что диктовал глава дома Моцци, зачитывали ему письма, докладывали о хозяйственных делах; и в этой круговерти Джованни показалось, что о нем забыли, хотя привратник, услышав имя, сразу же пропустил. Но тут он услышал, как хозяину доложили, что прибыл Джованни Мональдески, и не мог поверить ушам, как же тяжело привратнику пробиться к хозяину, не потревожив сложившийся порядок ведения дел. Вано, казалось, сразу же воспрял, повернул голову ко входу и впился взглядом в своего гостя, смущая его откровенностью и своим вниманием. — Все вон! — тихо произнёс Вано, будто управляя бесшумными тенями, которые сразу же выскользнули из комнаты, прикрыв за собой тяжелые двери. — Джованни, мальчик мой! — тот поклонился и поцеловал протянутую руку. — Как я рад тебя видеть! — Вано погладил его по щеке, принуждая присесть на отдельный табурет перед ним. — Ты повзрослел, но краснеешь всё так же, как и в юности. Как же я себя укорял, что не остановил тебя в твоих страстях! Но не будем ворошить прошлое. Я вот, видишь, совсем превратился в старика и больше ничего не могу, как прежде… один мой вид пугает, — он осторожно приподнял край своей туники, являя взгляду Джованни узловатые ноги, перетянутые намокшими бинтами, скрывающими язвы. — Твой брат сказал всем соседям, что ты лекарь… — Да, можно я посмотрю? — Джованни поймал утвердительный кивок и поискал глазами треножник с тазом для умывания. Он омыл руки теплой водой, потом сел на пол перед Моцци и начал осторожно разматывать бинты. После откровенно произнёс: — Меня убьет ваш лекарь — за то, что вмешиваюсь, но он плохо следит за ранами. — Сможешь вылечить? Я именно тебе смогу довериться, а не этому учёному приблуде! — Вано понизил голос. — Вылечить не смогу, — честно ответил Джованни, прямо взглянув в водянистые глаза старика, — но смогу облегчить состояние. Сможете ходить. Самостоятельно. Без палки. Мне нужно сходить домой за своими снадобьями, а вы пока прикажите подготовить теплой воды и таз для мытья ног. Теперь Джованни стал частым гостем, посещая палаццо Моцци утром и вечером. Пока он ухаживал за ногами хозяина, они нашли друг в друге интересных собеседников. Вано каждый раз ждал его визита, получал наслаждение, пребывая в благодушном состоянии. И как обмолвился его сын, оставшись раз наедине с Джованни, он сотворил чудо, превратив нервного желчного старика в доброго отца семьи. Днём, накануне своего отъезда, ученик палача получил запечатанный пакет от синьора Моцци. В нем лежало вексельное обязательство оплатить все расходы на учебу и экзамены на факультете медицины в любом из университетов в италийских землях на выбор.***
Но Флоренция так легко не отпускала. В ночь разразилась буря — с громом и молниями. Дождь шел стеной так, что невозможно было выглянуть наружу. А жена Райнерия, Кьяра, решилась опять родить. Такое событие, как роды, женщины всегда решали промеж собой, не вмешивая мужчин, скрывая и не посвящая. Поэтому Джованни сначала не понял, почему отец его, тихо разбудив, заметался по комнате с горящей свечой, не в силах высказать ни слова, жестами умоляя не будить спящего рядом Пьетро. Он выскочил в холодный коридор в одной камизе, сразу поёживаясь и обхватывая себя за плечи. Райнерий-старший старался унять мелкую дрожь, но то, что поведала ему Фиданзола — страшило: — Повитуха не пришла. Кьяра умирает. Что-то не так! — Яркая вспышка молнии озарила окно. — Вы все мне дороги. Я не прощу себя, если что-то случится плохое, а я не испробовал все средства. Из раскрытой женской утробы торчала… нога младенца. Он рождался неправильно, ногами вперед, лицом вверх — застревая в родовых путях. В таком положении плод зажимался, уродовался, а потом задыхался, а женщина при этом, теряя последние силы, умирала, ибо, если уже у мёртвого нерождённого младенца отделить туловище, то голова оставалась внутри, убивая роженицу. Фиданзола рыдала, сидя рядом, обнимая Кьяру, внимая в себя ее боль. Вскинула голову при виде ворвавшегося в комнату побледневшего от напряжения Джованни: — Тебе нельзя! — Можно, — бросил ей сквозь зубы ученик палача, спешно расстилая на краю стола чистую ткань, на которую выложил два своих ножа и горшочки с мазями, извлёк из сумки флакон с дистиллятом. — На руки мне полей, быстро! Филанзола послушно взялась за кувшин с теплой водой, потом по ладоням был растерт дистиллят. Джованни подошел к кровати, встав между раскинутых ног женщины. Она приподняла голову, потянулась затуманенным от боли взглядом: — Ангелы… — Мама, сядь и обними ее сзади, делайте то, что я скажу. Джованни осторожно запустил сначала одну руку внутрь Кьяры, ощупывая свой путь: две ножки, тельце… — У тебя будет мальчик… — с любовью сообщил он, почувствовав, как тело женщины дрогнуло, Кьяра слышала его голос краем уплывающего в небытие сознания. Пальцы дошли до естественного сужения, где кости женского таза нависали, устраивая препятствие, осторожно выправили маленькие ручки, еще раз прикоснулись к груди, убедившись в том, что хрупкое сердце бьется, хоть и слишком часто. Джованни положил ладонь на грудь, обращенную к нему, потом начал осторожно, но уверенно просовывать ладонь второй руки под спину младенца. — Я сейчас правильно переверну твоё дитя, а ты терпи и дыши. Помни, что от твоих молитв и спокойствия зависит его жизнь. Время, отпущенное на их жизнь, истекало, и Джованни, с внутренней молитвой о помощи, перевернул младенца в утробе матери — спиной к себе. В таком положении тазовая кость упиралась в кончики пальцев лекаря, лежащие на затылке младенца, а лицу маленького человечка было естественно заскользить по мягким тканям утробы. — Теперь собери силы и тужься! — Фиданзола изо всех сил старалась растормошить Кьяру, глаза той были закрыты, но природные силы откликнулись упругим толчком вперед, которого и добивался лекарь, совершая огибающее движение для головы и тела: сначала вниз, а потом резко вверх, вытаскивая новорожденного на свет Божий. — Помоги мне! — Фиданзола приняла на руки внука, Джованни перерезал пуповину и заставил шлепком по ягодице издать младенца свой первый крик. — Мама, займись им, — Джованни опять вернулся к находящейся в беспамятстве Кьяре, позаботился о том, чтобы вышел послед, проверил, нет ли разрывов. Когда же он разогнул спину и развернулся, чтобы омыть в тазу окровавленные руки, то увидел перед собой брата Райнерия с совершенно обезумевшим взглядом: — Ты что здесь делаешь? — Спасаю жизнь твоей жене и твоему сыну. Дай мне пройти, — Райнерий отстранился и бросился к Кьяре, со скорбным стоном обнимая ее неподвижное тело. Фиданзола подошла к нему с ворохом пелёнок, в которые завернула уже чистое тельце живого малыша. Показала, дав новоиспеченному отцу поцеловать того в лоб. — Кьяру нужно обмыть, — промолвил Джованни, — будет лучше, Райнерий, если мы это сделаем вместе с матерью. Потом тебя позовём, может быть, она к этому моменту уже в сознание придёт. — Иди, сынок, — поддержала Фиданзола, — на вот, — она вручила ребенка Райнерию, — посиди с ним рядом с очагом в тепле на кухне. Когда старший сын скрылся за дверью, Фиданзола подошла к стоящему посреди комнаты Джованни и обняла его: — Лекарь — это твое призвание и Господня воля. Следуй за ней.
