Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

На столе рядом с кроватью стояли кувшин с разбавленным водой вином [1] и наполовину наполненная кружка. Видно, кто-то попытался напоить Джованни, находящегося без сознания, но не смог. Михаэлис пристроил голову своего любимого себе на плечо, крепко удерживая расслабленное тело в сидячем положении, осторожно влил вино в рот на маленький глоток, погладил по кадыку: — Ну, давай, давай… — ему удалось получить ответ: долгожданная волна пробежала вниз, явственно ощутимая под его ладонью. Дальше было уже проще: Джованни пил, медленно заглатывая, но постепенно его мышцы наливались силой и упругостью. После третьей кружки, его кожа стала мокрой от пота, и жар снизился, хоть сознание пока и не возвращалось. Михаэлис уложил Джованни на постель и попытался еще раз осмотреть, но более внимательно. Никаких видимых повреждений не было, горло не было опухшим, дыхание было неслышным, но сердцебиение частым. «Может быть, яд? Очень похоже». Но известные яды давали рвоту, резь в животе, резкое помутнение сознания или быструю смерть от удушья. «Белладонна? Тогда почему такой горячий?» Лекарь перевернул своего больного на живот, развел ягодицы в стороны: отверстие ануса было припухшим и крепко сжатым, и это было объяснимо, учитывая то, как часто де Мезьер его использовал. «Моё нутро наполнено чужими соками», — как-то невзначай вспомнились слова Джованни, в них было что-то необычное или смешное, будто сравнил он себя с женщиной, чья утроба… — Ублюдок! Грязный похотливый ублюдок! — Михаэлис силой втолкнул свой палец, раздвигая сомкнутое кольцо мышц. Теперь он все понял, что произошло, и первые слова, что он произнес по отношению к Готье де Мезьеру, были слишком мягкими: Михаэлис умел ругаться на нескольких языках. Если бы не долгие месяцы, проведенные в заточении и чуть не стоившие ему жизни, у него хватило бы сил самостоятельно дотащить Джованни до купальни, но сейчас приходилось рассчитывать только на чужую помощь. Жоффруа нашелся в столовой, там же, где и обещал сидеть и ждать. В купальне Готье исполнял трудовую повинность — сам наполнял лохань водой. Филиппа, увидев обнаженного Джованни, обвисшего на чужих плечах, сначала охнула и стыдливо отвернулась, соблюдая приличия и целомудрие вдовицы. Выждав достаточно мгновений, чтобы все успели узреть степень ее благочестия, она вновь повернулась и поддержала на весу голову больного, которого уложили в воду. И теперь все присутствующие стояли вокруг лохани и, обратив свои взоры на Михаэлиса, молчаливо требовали от него каких-то действий. — Та-ак, — лекарь завертел головой, понимая, что должен что-то сказать. Свой гнев по отношению к Готье он словесно спустил еще наверху, — Джованни тяжело болен, но не смертельно. Это не отравление [2]. Будем считать, что сильно простудился. Филиппа и Жоффруа, благодарю вас за помощь, но она еще понадобится с утра — завтра смените нас у постели больного, вы можете идти по домам. На сегодняшнюю ночь мне будет достаточно помощи господина де Мезьера. И… Филиппа, помогите советнику короля пододвинуть табурет поближе: теперь он будет поддерживать голову Джованни над водой, — Михаэлис со злорадным наслаждением поймал яростный взгляд Готье, брошенный на него исподлобья. Лекарь вышел во двор, чтобы проводить слуг и убедиться, что за ними надежно закрылись двери. Потом поднялся в спальню де Мезьера, где оставил свою дорожную сумку, вернулся в кухню, подобрал там подходящие ёмкости для работы, поставил еще нагревать воду. Готье продолжал неподвижно сидеть на табурете, склонившись над лицом Джованни, обернулся, заслышав шаги за спиной: — А теперь скажи мне правду! Моя вина? Михаэлис не ответил, только расстелил чистое полотенце на полу и принялся раскладывать на нем содержимое своей сумки. — Чего молчишь? — А что ты хочешь про себя услышать? — Михаэлис резко поднял голову, зло посмотрев на Готье. — Что ты сотворил грех, утолил свою страсть, а потом оставил человека, доверенного тебе, в опасности, нуждающимся в помощи? — Но он даже не позвал! Я бы услышал! — продолжил свои оправдания Готье. — Ты разве не понимаешь, что говоришь? — Михаэлис выпрямился и подошел к лохани, встав напротив Готье. — Ты стал нежеланным до такой степени, что он… даже… не позвал тебя на помощь в то время, когда ему было очень плохо. У него надежда оставалась только на Господа. Ты же не забыл торжественно сообщить, что я его оставил и отбыл в Агд? — он засучил рукава камизы и обхватил Джованни за талию, подтягивая его тело вверх. — А теперь помоги мне, придерживай поперек груди. — Уже не такой горячечный. Ты так и не объяснил, чем вызвана болезнь Джованни, — де Мезьер с удивлением обозревал Михаэлиса, который совершал непонятные движения рукой между двух разведенных в стороны ног своего ученика. — Член свой нужно тщательнее мыть, прежде чем пихать его во все дыры, — продолжал источать свою злость Михаэлис. — А ты еще, если не влезает, силой начинаешь… Джованни внезапно дернулся, распахнул глаза, резко мотнул головой назад, чуть не ударив Готье в челюсть своим затылком, если бы тот не увернулся: — У-у-у, похотливые демоны! Как я вас ненавижу! Отпустите меня! — он принялся выдираться из рук де Мезьера. — Готье, держи его крепче! — прикрикнул Михаэлис, уворачиваясь от ударов коленями. Джованни совершил еще несколько попыток вырваться, а потом опять затих, уронив голову на грудь. — Может быть, мы его свяжем? — предложил де Мезьер. — Он же не в себе! Не знаю, что ты задумал, но дьявол завладел его разумом, и силу эту колдовскую я не смогу долго сдерживать. — Свяжем? — Михаэлис нахмурил лоб, но потом внезапно приобрел благодушие, ощутив тесноту и жар в паху. — Хорошая идея! Тем более, что мучить мы его будем еще долго. Пока Михаэлис удерживал тело Джованни спереди, Готье связал руки сзади, потом они поменялись, и уже лекарь закрепил веревочные петли на лодыжках к длинной деревянной палке прихвата для снятия горячих горшков с печи, что нашлась на кухне. Михаэлис не только вторгался внутрь рукой, но и пару раз прочистил кишки, вливая воду через воронку. Иногда Джованни приходил в сознание от испытываемой боли, стонал, кричал, ругался, но пока не понимал, где находится и кто именно его пытает. Но не сомневался, что за свои грехи попал в Ад, и сейчас дьявол испытывает безмерную радость от того, что заполучил его душу и тело в безраздельное пользование. Было уже за полночь, когда начисто вымытый изнутри и снаружи, смазанный целебной мазью, напоенный отварами, утратив полностью горячечные миазмы тела, Джованни был положен отдыхать на лавку. Остро встал вопрос: на какую кровать уложить. Лежанок в доме было две: большая и широкая в спальне де Мезьера и маленькая узкая в гостевой комнате. — Ты мне условия ставишь, будто я не хозяин в своем доме! — устало всплеснул руками Готье. Они вместе с Михаэлисом, почти касаясь друг друга, сидели на лавке напротив той, где лежал Джованни, и отдыхали от трудов. — Если Джованни положить наверх, то мы с тобой оказываемся в одной постели, — рассуждал Михаэлис. — А если ты вдруг на меня руку во сне положишь? Или прижмёшься? Я же тебя ударю! — Я тебя тоже ударю, если ты это сделаешь! — Значит, на большой кровати вместе с Джованни спим либо ты, либо я. А я тебе больше не позволю к нему прикоснуться, и засунь себе в задницу ваш договор. И ему не разрешу никогда таким способом долги отдавать! — Ну, ты не горячись, — миролюбиво начал успокаивать его Готье. — Джованни тебе не сын, над которым ты имеешь власть. Он уже достиг того возраста, что и его собственный отец над ним власти не имеет, так что — очнется, пусть сам принимает решение. А пока предлагаю соглашение… — Какое? Ты же волка, козла и капусту в одну лодку не посадишь [3]! — Успокойся, у нас два козла и одна капуста, которую и поделить нельзя, и жрать одновременно. Поэтому предлагаю положить Джованни между нами в спальне. — Ага, — согласился Михаэлис, — и в камизу до пят обрядить… и члены нам всем узлами повязать.

***

Спящий Джованни лежал посередине постели, такой красивый, как ангел. Только мягкий свет лампады заострял черты лица, показывая, насколько тяжело сказалась болезнь на здоровье тела и души. Готье принес еще два одеяла, чтобы укрыться. Подушек хватало. — Я сниму камизу, — решительно заявил Михаэлис и принялся стягивать липнувшую к телу одежду. — Она у меня вся промокла. — Хм, — произнес Готье, оглядывая свое верхнее платье, которое тоже не было сухим. — Тогда ты ложись, а я пойду вниз. Там ужин Филиппа оставила. Он хоть уже и успел остыть… — Я с тобой!

***

— ...И тут он мне говорит: а мы этого Хуана можем обвинить в почитании ереси! — насытившийся пирогом с рыбой и овощами и заливший свои волнения добрым вином, раскрасневшийся Готье рассказывал не менее удовлетворенному ужином Михаэлису о событиях в Реймсе. — Ты представляешь? Джованни обвинить в адорации? — И что же ты ответил? — Михаэлиса весьма веселила история, связанная с его освобождением. Он представил себе вытянувшееся от удивления лицо Алонсо Понче, когда тот узнал, что его пленник как птичка упорхнул из клетки, оставив ни с чем. — А то, что мой духовник, отец Бернард, будет очень недоволен таким поворотом дел. И это подставит под сомнение создаваемое им сочинение, в котором всем инквизиторам подробно разъясняется, как именно распознавать ересь. Поскольку Хуан Нуньес — его главный переписчик! — Готье, отсмеявшись вместе с Михаэлисом, хлебнул еще вина, потом предложил сыграть в шахматы, но уже по трезвости мыслей. Они поднялись в спальню под утро, когда церковный колокол отметил хвалитны.

***

Когда Джованни открыл глаза, то ему показалось, что он и не спал — просто прикрыл их на миг, а день продолжается, врываясь белым светом через сетчатое стекло на окнах. Еще было слышно, как внизу, в столовой, возится с посудой Филиппа. Вот только зад сейчас ощущался так, будто его в Аду сначала черти разрывали железными крючьями, а потом медленно поджаривали, посадив на раскаленную сковороду. Джованни вцепился губами в одеяло, чтобы не застонать от боли. «Проклятье! Где этот де Мезьер? Козёл похотливый! Опять использовал с утра со всей своей безудержной одури, а теперь даже не поинтересуется, могу ли я встать?» Он шевельнулся. Боль в теле была сильной, но терпимой. Он и не такое выдерживал. Вот только комната плыла кругом, а балдахин кровати грозился свернуться в цветастую спираль. Над правым ухом кто-то громко всхрапнул. Джованни замер от испуга, а потом отдернул одеяло, что закрывало обзор. «Готье?» Де Мезьер мирно посапывал рядом, повернувшись к нему боком, подложив обе ладони себе под щеку. Джованни завороженно рассматривал отросшую щетину на лице советника короля, подрагивающие во сне рыжие ресницы, расслабленные губы. Потом поймал себя на мысли, что происходит нечто странное: ведь Готье должен сейчас работать над королевскими делами в своем кабинете. Дьявольское наваждение! Джованни сделал попытку отползти от де Мезьера как можно дальше, но во что-то уперся спиной. Или в кого-то… Теплый! Он еле сдержался, чтобы не взвыть от испуга. Со страхом развернулся и обнаружил спящего Михаэлиса, в чье обнаженное плечо он сейчас воткнулся спиной. И верно — колдовство! Он огладил себя, проверяя, истинный ли он сам. «Почему я в камизе? И как Михаэлис с Готье оказались рядом? Я же всего лишь прикрыл глаза! О, Господи! Неужели они оба… меня…» Эта догадка была выше его душевных сил. Но красноречиво болело тело, в особенности — зад. Да и в памяти всплывали картинки, она страшнее другой. Как его… как они его… вертели, крутили, удерживали, связали и постоянно пихались внутрь. «Господи, не может такого быть!» — сердце пыталось достучаться до разума. «Память не лжет!» — разум был весьма недружелюбно настроен. От обиды защекотало в носу и навернулись слезы. «Неужели они сговорились и вдвоем насиловали меня?» Джованни осторожно, собрав волю и силы, слез с кровати, не нарушив ничьего сна, и вышел из комнаты, придерживаясь за стены. В столовой его встретила Филиппа, которая сильно обрадовалась его появлению, но, не сказав ничего лишнего, заставила сесть за стол и отведать ее вкусной стряпни. Даже принесла кружку с теплым вином, сказала «чтобы больше не простужался». С упрёком оглядела босые ноги, не скрытые длинным подолом камизы, дала наставление сразу же после завтрака облачиться в башмаки и надеть плащ. Джованни, выпившему залпом вино, показалось, что не хватает воздуха. Он открыл окно и высунулся вниз. Река уже начала собирать воды со всей окрестности в свой бурный поток, и берега не было видно, а уровень значительно поднялся. Почти под окном внизу к выступающему из стены железному кольцу была привязана лодка. В ней сидел человек и удил рыбу. — Эй, лодочник! Ты не меня дожидаешься? — окликнул его Джованни, не узнавая собственного голоса. Рыбак поднял голову и взглянул на него из тени широкого поля своей шляпы: — Может, и тебя! — Тогда жди. Я сейчас возьму вещи и спущусь! — Джованни и вправду, ведомый каким-то внутренним голосом, поднялся наверх, в гостевую комнату. Сделал всё в точности, как сказала Филиппа: надел башмаки и плащ. Опоясался. Взял свою дорожную суму, даже не глянув, что в ней. Потом спустился в столовую, обнаружил, что на подоконник уже накинут крюк с веревкой. Лодочник помог ему удержаться и не упасть, когда руки внезапно ослабели и скользнули вниз по узлам на веревке. А когда ноги его коснулись дна лодки, Джованни с облегчением выдохнул, закрыл глаза и разлёгся прямо там же, уплывая сознанием в глубокий сон.