Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Джованни хорошо помнил свои руки, лежащие поверх белоснежного скапулярия доминиканца и вдавливающие грудину внутрь тела, чтобы достичь сердца. Он накрыл своими губами рот брата Доминика и, зажав ему нос, вдохнул внутрь его тела воздух, потом еще раз, еще… Монах приоткрыл бледно-серые глаза, и по его лицу растеклась благодарная улыбка. Эти воспоминания показались Джованни такими реальными… Кожа на лице монаха была слишком тонкой, помертвевшей и бледной, лишь на скулах, поросших короткой рыжей щетиной, слегка проявился румянец. Волосы брата Доминика были золотисто-рыжими, и обликом своим он напоминал флорентийцу Жака Тренкавеля, только более изможденного длительными молитвами и постами. — Ты из плоти и крови? — прошептал монах, хватаясь за одежду Джованни и притягивая к себе. — Я сейчас позову помощь, — прошипел флорентиец и попытался отстраниться, но брат держался крепко. — Зови! — торжествующе откликнулся бывший инквизитор, продолжая удерживать. — Но я запрещаю тебе отходить от меня и на шаг! Образы подернулись рябью, исчезая, затемняясь, а потом запульсировали ярким светом.

***

— Михаэлис… — чуть слышно простонал Джованни.

***

И опять он сидел подле доминиканца. Только теперь брат Доминик лежал в своей комнате, которую можно было назвать кельей весьма условно: он занимал небольшую кровать с мягким тюфяком, льняными простынями и свисающим с потолка балдахином. Напротив нее стояла лежанка поскромнее, и сейчас там сидели с испуганным видом два молодых монашка, что помогли доставить сюда обессиленного болезнью главу папской канцелярии. А брат Доминик не выпускал руку Джованни, вынужденно присевшего рядом: — Как ты ожил? Господи, перед лицом твоим говорю, я раскаивался каждый день за то, что совершил! — монах обратил свой взгляд наверх, стараясь найти Бога в расписных балках потолка, а потом опять повернул голову к Джованни. — Но я же отлучил тебя от церкви! Посмертно! Оба монашка, услышав эти слова, испуганно вскочили и начали креститься, принявшись таращиться на флорентийца полными ужаса глазами. — Нет, брат Доминик, — спокойным голосом отвечал Джованни, нисколько не смутившись. — Твоя ошибка была исправлена. Мне снова вернули имя и приняли в лоно Матери нашей пресвятой католической церкви. — Но как ты ожил? — голос доминиканца прозвучал в голове гулким эхом, и перед глазами опять всё потемнело.

***

— Михаэлис, amore mio…

***

Он опять сидел на кровати рядом с братом Домиником, но за окном уже потемнело. Рядом на принесенном столе был разложен нетронутый ужин. Они были одни, монашки куда-то исчезли. — …я раскаиваюсь, я так искренне раскаиваюсь в содеянном… — монах продолжал тихо причитать. — А ты? Простил ли ты меня? — Давно простил, — миролюбиво ответил Джованни. Потом добавил: — Иначе не получил бы своего прощения. — Как там в Агде? — немного помолчав, неожиданно спросил брат Доминик. — Миндаль еще цветет? — А куда ему деться? — Джованни удивлялся в своих мыслях. Странно, что бывшего инквизитора больше заботило состояние благополучия города, чем общие знакомые: он ни разу не упомянул имени Михаэлиса из Кордобы. — А почему вы не спросите, как дела у палача? Он почувствовал, как пальцы, вложенные в его ладонь, сжались, а тело монаха заметно напряглось. Брат Доминик бросил на него беспокойный взгляд из-под полуопущенных век: — А разве он ещё не осуждён? Джованни невольно закусил губу, призывая себя к спокойствию. Ничто не совершалось в божьем мире, минуя папскую канцелярию. Он решительно посмотрел в лицо бывшему инквизитору: — И не будет осуждён! Вы его друг и этого не допустите, раз уж стремитесь к покаянию.

***

— Михаэлис… — уже голос Джованни отдается у него же в ушах, пробиваясь сквозь вязкую патоку мерцающего света. Очень жарко и хочется пить. Его трясут и требуют открыть глаза. — Джованни! Взгляд с трудом фокусируется на лице де Мезьера. За окном темно, в комнате горят светильники. «Наверно, уже ночь, и Готье пришел требовать своего лета»: — Хочешь меня трахнуть? Приступай! Только не буди… — прошептал Джованни пересохшим ртом. Казалось, что внутри него язык распух так, что занял всё пространство.

***

Хорошо, что он тогда приехал в Авиньон и не потерял день, чтобы добраться пешком до Карпантра, хотя и быстрее было бы на лошади — церковный час [1]. Но это лишние деньги. То, что понтифик теперь пребывает в Авиньоне, это были лишь громкие слова! Папа Климент все годы своего понтификата прожил в доминиканском монастыре в Карпантре. Там же собирался и церковный собор, начавший избирать нового понтифика после его смерти и довершившийся в Лионе. Новый Папа Иоанн XXII решил, что Авиньон, стоящий на излучине реки на водном и пешем торговых путях, очень подойдет, чтобы перенести туда свою резиденцию. Архиепископский дворец только готовили к принятию всего папского двора, планируя расширение и новые постройки, но канцелярия уже переехала из Карпантра в Авиньон. Дворец красивый, чего только стоит дивный узор на потолках и стенах! Очень похож на родные палаццо…

***

— Джованни! — Ну, что опять? Задница моя не устраивает? Ртом теперь приласкать? — только переполнивший его внезапный гнев позволил произнести такую длинную фразу. — Бредит… — произнес голос Готье прямо над ним. — Безусловно… — он распознал голос Жоффруа.

***

Глаза брата Доминика, исполненного святого покаяния, источают безмерную любовь и заботу. Видно, он очень рад снова увидеть Джованни перед его обратной поездкой в Париж: — Ну, вот, — доминиканец протянул два кожаных футляра для писем. «Красивые!» — отметил про себя Джованни, оглаживая подушечками пальцев узорное тиснение. — А это письмо нужно доставить епископу в Агд. Оно от меня лично, хоть и с печатью понтифика, — монах протянул уже простой футляр. — А этого тебе с лихвой хватит на дорогу и до Парижа, и до Агда, и еще… на обратный путь хватит, — увесистый кошель с золотыми монетами перекочевал в дорожную суму флорентийца.

***

— Джованни! Я тебе приказываю, открой глаза! «Откуда в Авиньоне взялся де Мезьер? И Жоффруа? Может быть, они еще едут в Реймс или возвращаются?» — Лекаря нужно звать… — Да он сам — лекарь! — Правильно… лекаря, — соглашается с голосами Джованни, — Михаэлис из Кордобы лучший лекарь. — Михаэлис давно уехал в Агд! — возражает голос де Мезьера. — Кого бы позвать? Может, мастера медицины из университета? — Неправда, — упорствует Джованни, пытаясь открыть глаза, наконец ему удается сфокусировать взгляд на собеседниках. — Михаэлис здесь и никуда не уехал! Он меня любит и никогда не оставит наедине с таким похотливым козлом, как ты, Готье! — но силы опять покидают его, утягивая за собой в теплое синее море. «А люди там гуляют в красивых садах, и песни им поют ангелы…» — Бредит! — Полностью согласен с Вами, господин советник, но срочно нужен лекарь. — Да я не о том! — раздраженно возразил де Мезьер. — Сколько постоялых дворов у нас в округе? Три? А чтобы наблюдать за входом или окнами этого дома? — Я сейчас все узнаю, не беспокойтесь! Филиппа ещё не ушла, может быть, напоит его чем-нибудь или оботрёт? Горячка у него. Даже камин не нужно растапливать.

***

По темным вечерним улицам Парижа уже мало кто гулял. Студенты обычно веселились за рекой, не покидая квартала университета. Жоффруа жил рядом, снимая комнату, а Филиппу каждый день встречал и провожал до дома взрослый сын: она зарабатывала достаточно, чтобы все семейство к ней относилось с трепетом и заботой. Немного поразмыслив, запирая за собой ворота дома на ключ — ведь привратник уже давно ушел — Жоффруа выбрал верное направление, начав с постоялого двора на другом берегу реки, но окнами выходившего прямо на дом советника короля. Там ему сказали, что постоялец, очень подходящий под описание, заселился примерно с час назад, оплатив проживание на седмицу вперед. — Как ты узнал, что я вернулся? — Михаэлис, прямо с порога, недовольным взглядом окинул помощника де Мезьера. Палач из Агда был уже полураздет и готовился ко сну. — Твой хозяин догадался? — Вы правы, — вежливо ответил Жоффруа, общавшийся всегда и со всеми одним и тем же ровным тоном. — Я не уеду! — Все верно, вы не уедете, потому что сейчас очень нужны вашему ученику Джованни. Он заболел и нуждается в помощи хорошего лекаря. — Что с ним? — Михаэлис вытянул руку вперед, намереваясь схватить Жоффруа за одежду и притянуть к себе, но вовремя опомнился. — И правильно, — отметил помощник советника, даже не отшатнувшись. — Возьмите свои снадобья и пойдёмте. Я не лекарь, не могу сказать ничего определенного.

***

— И как… — дракон внутри шипел, расправляя крылья, — как долго он в таком состоянии? — Михаэлис, стоя на коленях у постели, поворачивал голову Джованни то вправо, то влево, надеясь найти отклик. — Я не знаю, — де Мезьер, опираясь одной рукой о стойку кровати, покачивался на ватных ногах. Он был в замешательстве, и стыдно было признаться, что с самого утра он даже не удосужился справиться о том, встал ли Джованни с постели, позавтракал ли, полностью погрузившись в свои бумаги. Советник короля спохватился только к ужину, когда пошел запирать дверь за Жоффруа. — С утра не вставал. — Целый день? — воскликнул изумлённый Михаэлис. — Ты забрал у меня моего… — он покосился на Жоффруа, — моего ученика, заставил меня уехать и за пять дней довел его до болезни? Мы можем говорить откровенно? Готье бросил испытывающий взгляд на Жоффруа, но тот спокойным тоном ответил: — Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите. И готов помочь, если потребуется. Я подожду дальнейших распоряжений в столовой. Он вышел, прикрыв за собой дверь. — Ты бесчувственная скотина! Сволочь! — прошипел дракон Михаэлиса в сторону де Мезьера. Палач сдернул одеяло с Джованни, оставив того полностью обнаженным. Проверил сначала шею — нет ли опухлостей, свойственных простуде. Отметил про себя свежие синяки на бедрах. — Когда в последний раз ты… утолял свою похоть? — Михаэлис старался не смотреть на советника короля, уставившись в пол под своими коленями. — Сегодня утром. — И как? Джованни был в сознании, или ты его вот в таком виде трахал? — Да, всё было… — де Мезьер отошел от стойки и устало растер лицо ладонями. Он чувствовал себя очень неуютно: хотелось выйти из комнаты, сбежать, лишь бы не быть сейчас пристыженным, как мальчишка, который ничего не знает и не умеет. Готье с трудом заставил себя отвечать. — Как обычно. Да, он спал, но проснулся. Жаловался, что ему больно. Но он часто так… я же его просил готовить себя… так, чтобы не было… — И вчера вечером… ты тоже заставил его лечь в кровать и принять тебя? — Ну, да! — Готье обошел кровать, встав с другой стороны. Так от Михаэлиса его отделяло достаточное пространство: на тот случай, если тому придёт в голову накинуться с кулаками. Де Мезьер чувствовал свою вину за здоровье Джованни, вот только понять не мог, что он сделал неправильно. — Так что с ним? Михаэлис поднял голову, не отвечая Готье, приподнялся, обнял недвижимое и расслабленное тело Джованни, прижимая к себе. Начал целовать и нежить в собственных руках: — Бедный мой, почему же ты не сопротивлялся? Почему дал себя так мучить?.. Готье, — палач из Агда наконец повернулся к притихшему де Мезьеру, но обратился уже другим голосом, в котором звенело железо: — для начала его нужно искупать. Ты давал ему возможность омывать тело, или он только тряпицами обтирался? — Купальня в доме есть, — ответил де Мезьер, скрывая волнение в голосе. Та сцена, которую он сейчас увидел, расставляла всё на свои места: Михаэлис любил Джованни настолько, что внутри Готье не хватило бы чувств и способностей, чтобы проявить и сотую долю подобной нежности. — Я сейчас приготовлю.