Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

От автора: с этого момента в моём повествовании начинаются события, направленные на знакомство моих читателей с другими средневековыми еретическими учениями. Они более сложные для понимания, поскольку происходят от тонкого догматического трактования слов Библии. Я постараюсь максимально их упростить и везде дать объяснения. Если до этих пор о ереси катаров, вальденсов и лжеапостолов я рассказывал, цитируя перевод книги Бернарда Ги и придавая его языку живость, то сейчас мы с вами будем наблюдать, как возникшая ересь распространяется и развивается. Я намеренно ничего существенного не писал ранее о спиритуалах, братьях Свободного Духа и бегинах, поскольку это огромный объем информации. Сейчас я хочу изложить его не сухим языком учения, а посмотрев со стороны простого народа, того кипящего котла, в котором все эти идеи варились именно в это историческое время. Брат Май — историческая личность, несколько раз упоминаемая в свидетельских показаниях. О нём практически ничего не известно, но по моим наблюдениям — костры в Лангедоке заполыхали, когда бегинки и бегарды севера Франции начали активную деятельность на Юге (1317–1318 гг.). Брат Май был сожжен в Нарбонне и вошел в мартирологи бегинов после расправы над спиритуалами в Марселе в 1318 г. Я уже немного коснулся сути учения бегинов и бегардов о душе в своём произведении «Бегинка, ангел и инквизитор». Читать сложно, особенно понять суть переводов из книги Маргариты Поретанской, но сейчас я буду упрощать, адаптируя настолько, чтобы догматическую суть («сакральную лабуду») понял простой неграмотный французский крестьянин.

***

— Я не причиню вам зла, добрые люди! — брат Май в подтверждение своих слов в отрицании замотал головой. Рыцари рассмеялись ему в лицо. — Кто бы говорил! — грозно воскликнул Раймунд. — Зачем прячешься, как вор? Хозяйкина дочка всхлипнула, Бриан принялся ее утешать, приобняв за плечи. — Мы решили… что так безопаснее путешествовать… с рыцарями, — выпалил брат Май. — Когда три женщины, то заботы о безопасности больше. А если у женщин уже будет один защитник, то вы бы на меня злыми волками смотрели. Вот как сейчас… «Ловко вывернулся! Это кто еще из нас решил вести себя как Тренкавель?» — А ты, уважаемый, не торговец ли шерстью? — Джованни расцепил руки и попытался выбраться из-под Агаты, но не тут-то было! Женщина уже сама держала его крепко и оглаживала многообещающе спину. — Нет, — недоумённо ответил брат Май, — я ткачеством занимаюсь. — Это между постами и проповедями? — не унимался Джованни. — Ну, что еще, Агата? — с недовольством обратился он к женщине, она ухитрилась подсунуть руку между их тел и тёрлась ладонью по члену. — Пойдем в повозку, — шепнула она на ухо. — Девственность мою хочешь проверить? Покоя не даёт? — промурлыкал Джованни, стараясь придать своим словам хоть какую-то долю куртуазности. — Может, сначала поцелуемся? — Поцелуй женщины — смертный грех для вставшего на путь просветления! Поскольку природа наша может его отвергнуть, — уверенно заявил брат Май. — Да? — живо откликнулся Джованни. — А как же… — он показал на пальцах, что имеет в виду, — вы нам размножаться предлагаете? — Любое соитие не грех! — возразил брат Май. — Особенно во время искушения. И если его отвергать — значит, идти против своей природы! [1] Рыцари от удивления пооткрывали рты: им-то всю жизнь твердили, что как раз — весь грех в соитии, точнее, в том удовольствии, что можно получить. А тут — брат говорит, что искуситься и излиться в страсти — можно, поскольку ничто не идёт супротив человеческой природы. — Здорово сказано! — воскликнул Бриан, переводя дух. — А подробнее можно? Брат Май ласково ему улыбнулся, расцепляя руки на груди и устремляя ладони по направлению к Бриану, будто желая заключить того в объятия: — Конечно, брат мой, я еще многое могу тебе поведать. Джованни опять почувствовал себя в одиночестве: его спутники прельстились. Он оттолкнул от себя Агату, поднял с земли миску с остывшей кашей. Пихнул полную ложку в рот, пожевал, собираясь с мыслями: — Давайте так, если вы уже тут друг другу настолько полюбились, то спорить не стану. Едем в Тур, как договорились. Но речей твоих, брат Май, я слушать не желаю, и пищу теперь буду принимать отдельно, а не сидя рядом [2]. — Твоё право, брат. Душа твоя еще в начале пути к слиянию с Господом, и чтобы идти по нему — требуется твоя свободная воля, — мягко, без доли враждебности ответил брат Май, но внимательно оглядывая с ног до головы. Джованни отвернулся, с жадностью поедая кашу, поскольку был сильно голоден, и ему уже не было дела до разговоров о душе, желудок требовал своё. Последующие дни брат Май уже не так тщательно скрывался, переодевшись в рясу, но носа из повозки не показывал. Разговорами своими он занимал спутников только во время совместных трапез на природе, а в остальное время — молчал. Джованни, получив свою порцию, отходил подальше, чтобы у его спутников и сомнений не было, что он их не слушает. Агата больше не делала никаких попыток прижаться к нему теснее, видно, всё происшедшее было игрой в соблазнение, а не настоящим её желанием. Вынужденное уединение благоприятно сказывалось на состоянии души Джованни, ему вспоминался Шартр и те истины, что он породил в голове. «Доберусь до Агда, возьму свои вещи, отдам письмо епископу, помолюсь за душу Стефануса и сразу уеду во Флоренцию, не буду задерживаться, одного дня мне хватит на устройство дел. А Михаэлис? Если любит — поймёт и отпустит, не станет преследовать и упрекать». Он смахнул с глаз навернувшиеся слёзы.

***

Миновав Шатодён, они достигли Клоэ — следующей остановки пилигримов в Компостеллу, рассмотрели яркие фрески на тамошней церкви Богоматери. Графский замок Вандома возвышался над городом, поражая крепостью своих стен, выдержавших немало осад в прошлом: говорили, что тут побывали короли Филипп Август и Ричард Львиное Сердце. В аббатстве Троицы среди сокровищ хранилась слеза, обронённая самим Христом у могилы Лазаря. Замок в Лавардине тоже претерпел осаду англов и был освобождён французским королём, но больше пилигримов в городе интересовала церковь святого Генезия и огромная фреска в хоре — Христос во Славе. Рассмотреть настенные росписи предлагали церкви и в Монтуре, и в Сант-Жак-де-Гере. Сюжеты не менялись, но имели особый смысл: человек, вступивший на особый путь, долгий и трудный, что должен был завершиться в Компостелле, отрешался от всего земного и суетного, настраивая мысли и чувства на божественные вибрации — в размышлении, созерцании, проникновении внутрь самого себя.

***

На шестой день как они покинули Шартр, перед путниками предстал Тур [3]. Сохранивший память о разрушительных и кровавых набегах норманнов и битвах королей, что проходили под его стенами, город обзавёлся внушительного размера стенами, замком и подвесным мостом. Поскольку совместный путь заканчивался именно здесь, то Бриан направил их повозку к мосту через реку, а не стал сворачивать влево — к аббатству Мармутье, основанному Мартином Турским, как многие из паломников, идущие рядом. Более того, брат Май уверял, что именно в Туре ждут его друзья. Уж в этом Джованни нисколечко не сомневался — среди толпы, отмечающей Пасхалии, легко затеряться таким же еретикам, как этот брат. Но новое, наконец, озвученное Раймундом и Брианом известие сразило его наповал. Они не расстаются… Более того — их «весёлая» повозка ещё послужит замечательным убежищем не только для брата Мая, но и всех его друзей. Кроме Агаты с дочерью, которые, исполнив свою миссию, засобирались в обратный путь. — И куда же вы поедете? — с немалой долей радости в голосе спросил Джованни. Вот ему в Туре точно было нечего делать. Конечно, очень хотелось постоять на пасхальной мессе, но следовало поспешить. Да и оба рыцаря, завороженные речами брата Мая, уже давно подзабыли и про Монтесу, и про Понче, и про сундуки с золотыми турнозами. — Как куда? — удивился Раймунд. — С тобой! Брату Маю нужно в Нарбонну, а тебя высадим в Агде как раз по дороге. Потом вернёмся. — Вы мне… предлагаете с толпой… еретиков? — Джованни сначала покраснел, а потом побелел от переполнившего его гнева и сжал руки в кулаки, встал в стойку как боевой петух. — Ты что? Какие еретики? Они же такие милые люди! — встрял в их разговор Бриан. — Надеюсь, Агатина дочка тебе хоть хорошо отсосала? Или сама Агата? С чего это они все вдруг стали такими желанными? Бриан стушевался: он плохо представлял, что это такое. Рукоблудствовал — да, целовался — да, а вот… — Тогда что же вас в них так прельстило? — Джованни всплеснул руками, согнутыми в локтях, выставив ладони с напряженными и прижатыми друг к другу пальцами по направлению к собеседникам, требуя немедленного ответа. Он злился и хмурился: либо они сейчас разбегаются в разные стороны, либо путешествуют одни. — Брат Май добрый! — ответил за всех Раймунд. — Не ругается, не заставляет, не стращает. И в чем бы я ему ни покаялся… — Так ты ему еще и исповедовался?! Stronzo! Merde! — Джованни уже не знал, как ему выразить то, что внутри «накипело» к этим двум тупоголовым рыцарям, которые по великой случайности избежали ареста, пыток и приговора инквизиции, а теперь наивно лезли на сложенный хворост, чтобы надёжно сгореть у столба [4]. — Жан, ну не понравился тебя брат Май, так и скажи! — Раймунд мягко прикоснулся к его плечу. — Что ты на нас злишься? — Я не злюсь, — выдохнул Джованни. — Я за нас переживаю… но больше за себя! Мне теперь всю дорогу придётся идти поодаль, чтобы проповедей не слушать и делать вид, что я вас не знаю. — Ну, хорошо… — Раймунд задумался. — Давай ты просто будешь изображать паломника, которому страшно путешествовать одному? Как тот старик? А мы попросим брата Мая и его друзей не слишком усердствовать. А если спросит кто, то ты — не с нами. — Ладно! — согласился Джованни. — Я пойду пройдусь по городу. А вы повозку не переставляйте, чтобы я вас нашел. Он направился к собору Сен-Гатьен — главному в Туре, горделиво возвышающемуся над домами, устремив вверх свои две башни. За ним была устроена церковь, где покоились мощи святого Мартина. Джованни задрал голову и долго рассматривал собор, дивясь на ряд высоких окон под его крышей, что были украшены разноцветными витражами, и огромную «розу» над тремя порталами. Охваченный мыслями о божественном, близкими к экстазу, флорентиец не сразу понял, что вызывает в нём беспокойство: к гомону толпы, выкрикам торговцев, скрипу обода колёс, стуку башмаков по мощеной площади примешивался еще какой-то звук, знакомый… И он пошел на него, чувствуя, как сердце переполняется радостью — это была кифара. И единственный человек, чьи пальцы могли исторгнуть это дрожащее звучание, был Антуаном Марсельским. Уже сквозь одежды, спешащих по улице людей, Джованни разглядел седые волосы своего друга, собранные сзади в пучок, склонённую над инструментом голову… Антуан изображал из себя нищего, присевшего на каменные ступени одного из домов и выставившего перед собой глиняную плошку с мелкими монетами. — Что, выгнала тебя Фина? — он склонился над его плечом, заставив вздрогнуть от неожиданности. — Джованни! — кифара со стуком легла на камни, а Антуан вскочил, обнимая и расцеловывая в обе щеки. — Каким ветром? Они присели рядом, наперебой делясь своими новостями. Нет, Фина не выгоняла: Антуан у нее всегда проводит зиму, а как солнце пригреет, отправляется на заработки. У него уже давно есть постоянные клиенты, что собирают группы паломников, и остаётся только дождаться праздника Пасхи, чтобы отправиться в путь. — Ты со мной пойдёшь? — Антуан несколько раз задал свой вопрос, вглядываясь в глаза Джованни в поисках положительного отклика на своё предложение. — Нет, — отвечал тот всякий раз и продолжал рассказывать о Флоренции, о Луциано, о Михаэлисе, о Готье, о своём побеге из Парижа. — Тебя будут искать! — уверенно заявил кефаред. — После того, что сотворили — вряд ли! — Да, брось! — Антуан с сомнением покачал головой. — Судя по тому, что ты рассказываешь, у тебя был бред. А он бывает в сильной болезни. Лечили они тебя, парень! — Но я же помню, что у меня руки были связаны! Насиловали, точно! — Джованни возмутился тому, что друг ему не верит. — А почему тогда девицу нетронутую из себя строишь: тут помню, а здесь не помню? Если бы насиловали, ты бы помнил от и до. Ты же мне какие-то обрывки рассказал: уснул с больным задом, проснулся опять с больным задом. Что было между, кроме того, что ты был связан и один полюбовник тебя сзади держал, а второй спереди руки пихал? Не член же! — Думаешь? — Джованни с сомнением напрягал память. И верно — кроме неясных теней, о той ночи он не знал ничего. Потом решительно тряхнул головой. — Всё равно, правильно, что я тогда от них ушел. — Джованни — ты опытная шлюха, насилием тебя не удивишь. Что тебя сейчас беспокоит? — Антуан схватил его за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза. — Плюнь на всё. Оставь в прошлом. Иди своим путём. Если кто и прискачет из бывших любовников, тогда и будешь с ним разбираться. — Главное, чтобы первым Алонсо Понче не прискакал! — усмехнулся флорентиец. — Отомстишь за смерть Стефануса, — спокойно ответил Антуан. Внезапно кто-то тронул Джованни сзади за плечо и очень грустно спросил: — Ты — мой ангел? Ты же мой ангел? Он резко обернулся. Рядом стоял высокий человек в драной монашеской рясе, с коротко остриженными светлыми волосами и глазами, полными слёз и безумия. Но Антуан внезапно вскинулся на него, будто знал много лет, и был совсем не рад встрече: — Пошел прочь, Змей! Я на этой улице работаю! Однако незнакомец продолжал держать руку на плече Джованни, смотрел не отрываясь: — Антуан, чего он хочет? — сквозь зубы проговорил флорентиец, не желая вызвать у безумца какой-нибудь приступ ярости, за то, что развеивает его видения. — Это Змей, — устало откликнулся Антуан, прямо ему в ухо. — Любовника своего всё ищет, на этом и свихнулся. Имени его не помнит, только Ангелом и называет, — он повысил голос. — Змей, руки убери! Это — мой ангел, и зовут его Джованни, а ты какого ищешь? — Филадельфийского…

***

[1] Осуждение ереси бегинов и бегардов произошло на Вьеннском соборе (XV Вселенский собор) Римско-католической церкви, проходившем с 16 октября 1311 г. по 11 мая 1312 г. в Вьенне (на юго-востоке Франции, близ Лиона). Общее число собравшихся — около 300 человек. Перед собором стояло три вопроса: рассмотрение обвинений против Ордена тамплиеров; вопрос о защите христианских святынь в Святой земле; перспективы церковной реформы. В 28 постановлении изложено описание секты: «гнусная секта порочных людей, называемых «бегарды» и неверующих женщин, называемых «бегинки», распространилась в королевстве Германии. Эта секта, сеющая злые дела, хранит и утверждает в своих кощунственных учениях следующие ошибки». Было определено 8 ошибок. Я привожу седьмую: «В-седьмых, поцелуй женщины является смертным грехом, так как человеческая природа не смогла его отвергнуть, но половой акт — не грех, особенно во время искушения, так как это является отвержением самой природы». [2] слушал проповеди и принимал пищу совместно — это первичные обвинения в ереси, которые использовала инквизиция, чтобы отделить тех, кто будут осуждён, от тех, кто ересь не поддерживал. [3] описание Тура буду давать по плану города 1560 г. Других нет. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/b/b9/Plan-Tours-.jpg [4] исповедоваться можно было только действующим священникам. Право принимать исповедь было ещё только у францисканцев, но в начале XIV века, когда началась борьба со спиритуалами, им это было запрещено папской буллой.