Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

Он приехал поздно. Миндаль уже давно успел отцвести, на полях поднимались ярко-зелёные травы, обещая обильный урожай. Городской мост через реку, такой памятный, отметивший начало долгого пути, был как обычно запружен торговым людом. Агд имел даже особый запах, манящий теплом и удовлетворением, словно вбирающим в родные объятия, обещающим напитать материнской любовью и нежными поцелуями. Первым человеком, что узнал путника, был стражник ворот, как всегда бдящий и имеющий долгую память на лица. — Михаэлис! Михаэлис! — громкий окрик заставил вздрогнуть. Стражник, не замечая под собой ступеней, скатился с лестницы и еле удержался, скользя руками по гладким перилам. Его возглас привлёк к себе других людей. Коня обступили, не давая тронуться с места. К лекарю тянулись руки, оглаживали за икры, ступни, не решаясь поверить, что в город вернулись их счастье и надежда. — Палач вернулся! Наш лекарь вернулся! Известие, передаваемое из уст в уста, всколыхнуло весь город. И неслись уже по улицам мальчишки, радостно вопя каждому из прохожих:  — Вернулся! Медленно расступаясь, люди довели его до самых ворот тюрьмы, где в дверном проёме маячил Бертран, которого наняли обслуживать тюрьму еще два года назад, поэтому и Михаэлис, и Джованни были ему знакомы. Он подхватил лошадь под уздцы, обнялся со спешившимся палачом, махнул рукой, приглашая, а сам направился к воротам, чтобы завести животное во внутренний двор. — Ты к нам надолго? — с надеждой в голосе спросил Бертран. — Навсегда, — ответил Михаэлис, скрывая грусть под сенью опущенных ресниц, но наполняя радостью сердце Бертрана своим ответом. — Пойдём! Я только ключ достану, — Бертран заметался за спиной Михаэлиса, начавшего своё восхождение по лестнице, в поисках ключа, пытаясь припомнить, какой подходит — из тех, что у него на связке, или тех, что лежат в комнате дознаний. Палач остановился у двери в свою комнату. В ИХ комнату, не решаясь тронуть потемневшую от времени деревянную дверь. Только в кончиках пальцев, протянутых, почти касающихся, пробегали маленькие молнии, заставляя дрожать. — Нашел! — сообщил улыбающийся Бертран за спиной палача. — Кстати, Жан был у нас недавно, я думал вы вместе… Небо обрушилось всей своей тяжестью на плечи, не позволяя вздохнуть, сжав горло в надёжные тиски. Бертран продолжал болтать: — Заходил, дня три назад. Сказал, что вещи свои хочет забрать. Работу нашел в другом городе, но где — скрыл. Говорит: у епископа Бернарда спрашивайте. Но точно не в нашем диоцезе! — Он просил открыть эту… мою комнату? — пересохшим горлом спросил Михаэлис, и голос показался ему чужим. — Нет, — удивлённо пожал плечами Бертран, — только его комнату. У него там одежда осталась. Немного. Вот её и забрал. Он здесь не задержался, сложил всё, в узел замотал и ушел. Мы даже не попрощались: я отвлёкся, а он уже исчез. Держи ключ! А мне вниз нужно. Михаэлис вставил ключ в замочную скважину с третьей попытки. Или руки дрожали и немели, или ключ был слишком гладким и выскальзывал всякий раз, со звоном падая на пол. Палач наклонялся, подбирал со вздохом, и снова пристраивался к двери. А во рту стояла горечь. Михаэлис толкнул жалобно скрипнувшую дверь, оказавшись на пороге погруженной во тьму комнаты, из-за плотно прикрытых ставен. Небрежно скинул суму с плеча прямо на пол, направился к окну и широко распахнул его, впуская яркий солнечный свет. Его взгляд упал на застеленную кровать. Посередине неё лежал высохший цветок розы, почти утративший свои краски. Перед глазами пронеслось видение, как собранный в дорогу Джованни держит свежий цветок двумя пальцами. Его губы шевелятся, запечатывая в розе слова любви и надежды, потом касаются лепестков, слегка прихватывая в прощальном поцелуе. Чувство невосполнимой потери внезапно затопило тело Михаэлиса, и он обессиленно опустился на пол, давая волю слезам. Здесь было все, что хранилось в ярких воспоминаниях — жадные поцелуи, нежнейшие ласки, объятия, прижимающие крепко к телу, жажда наслаждения, мерцающее удовольствие дрожащих от желания тел, сладчайшая истома, капли солёного пота на коже живота. Утопая в любви, они жили наяву, но будто во сне… И эта роза… являя бренности черты, напоминала о том, каким проходящим может быть сон. Хрупким, разбивающимся неосторожно брошенным словом, неверно истолкованным взглядом. — Жан, моё сокровище, неужели я навсегда потерял тебя? — шептал Михаэлис, стоя на коленях перед кроватью, обнимая её, касаясь губами жесткой ткани покрывала, утопая лицом в обильной влаге текущих по щекам нескончаемым потоком слёз.

***

Палач так бы и просидел вечность, не ощущая ни дня, ни ночи, ни голода, ни иной нужды, если бы в дверь настойчиво не начали стучать, и громкий высокий голос Обертана Николя — этого маленького городского воробушка, уважаемого нотария и просто давнего друга — не вернул из небытия. Михаэлис поднялся с пола, утерев слёзы. — Привет! Ну, наконец-то! — Обертан приобнял его, почти дыша в пупок. — Я уже решил, что мы навсегда потеряли лекаря, и Господь прибрал твою душу. А ты, оказывается, живой! Где же ты был? Почему исчез? — Дела у меня были на родине, — Михаэлис решил, что будет придерживаться именно этой легенды. — Нужно было срочно уехать, не теряя и часа. Я послание оставил, но Жан, видно, его проглядел, вот и разыскивать начал. — Ох уж этот Жан! — всплеснул руками Обертан, проходя вслед за Михаэлисом в комнату и усаживаясь на стул. — Сам где-то всю зиму скрывался, занимаясь непонятными делишками, а потом заявился как ни в чём не бывало. Странно, что вы не встретились! Он только позавчера уехал. Всё такой же весёлый, улыбчивый… — А с чего же весёлый? — удивился Михаэлис, присаживаясь за стол напротив нотария и вслушиваясь в его непринуждённую болтовню. — А что же ему не радоваться? — продолжил разглагольствовать Обертан. — По слухам… это мне сам секретарь епископа поведал… Помнишь отца Доминика, что был у нас инквизитором? Вот он теперь у самого понтифика канцелярией заведует. И Жан — при нём. — Как? — Михаэлис замер, точно пораженный молнией, не в силах понять, осознать, правильно объяснить себе умственными усилиями такое сочетание как Жан и отец Доминик. «Значит, инквизитор всё знает! И то, как Жан выжил. И то, что именно я его спас. Вот как оно повернулось! Но почему же Жан молчал об этом? Это первое, о чём должен был сказать, предупредить!» — Вот так! — повёл руками в стороны нотарий. — Позвал меня к себе во дворец отец наш епископ Бернард, третьего дня это было. Показывает пальцем на Жана, который сидит у него за столом в приёмной, вот как мы сейчас, и говорит: господин Николя, вы правда все эти годы были наставником господина… как он его назвал, — Обертан обратил свой взор на червлёные балки потолка, будто именно там оно было начертано, — Мональдески из Флоренции? Я так ему осторожно отвечаю: да, я учил господина Жана своему ремеслу. Вы довольны его успехами? Да, доволен. А почему до сих пор не представили его гильдии нотариев и не выдали сертификат? Маленький воробушек так увлечённо передавал свой разговор с епископом, что Михаэлис даже засмотрелся, забыв о тяжких думах, расплылся в улыбке, представляя… — И вот, а я смотрю, Жан сидит злой, нервный, только губами шевелит, как рыбка. Видно, не нравился ему наш разговор, не по душе. Он же добрый, честный, ни разу меня ни о чём таком не просил, чтобы вот так ему и без экзаменов, и без оплаты что-то дали. А отец Бернард на своём настаивает: чтобы к завтрашнему утру всё было — и диплом, и рекомендательное письмо от гильдии. — И просьбу епископа пришлось уважить… — медленно, растягивая слова, подытожил Михаэлис. — Да, поскольку просьба эта пришла не просто так, а на скреплённой папской печатью бумаге. И отправился наш Жан теперь прямо в Авиньон к отцу Доминику. — К волку в пасть! — невольно вырвалось возмущение из уст Михаэлиса. — Почему же? — удивился Обертан. — Жан парень способный, да и в Авиньоне ему хорошо платить будут. — Значит, говоришь, дня два назад уехал, — нахмурился Михаэлис. — Чего-то я его по дороге не встретил! — Так он сначала в Нарбонну. Не одному же путешествовать. Там как раз францисканцы собираются, чтобы идти к понтифику с прошением, вот он к ним, как говорят, и примкнул. Подожди немного, когда они мимо Агда проходить будут, то Жана увидишь. «Запру! В цепи закую в пыточной! Не позволю его забрать! Мой!» — пронеслось в голове Михаэлиса, вселяя в него безмерную радость. — А ты? — Обертан смотрел на палача с хитрым прищуром. — Опять за старое? Палача у нас так и нет. Бертран за него. Инквизиторов тоже нет, хоть и обещали поставить к лету. Михаэлис с нескрываемым торжеством поднялся и извлёк из своей сумы тесно свернутый пергамент, замотанный в тряпки, развернул на всю длину и положил на стол прямо перед нотарием: — Мигель Фернандес Нуньес — действующий и полноправный магистр медицины с правом практиковать в диоцезе Агд. — Ух ты! — Обертан восхищенно воззрился на бывшего палача и нынешнего лекаря. — Значит, я к тебе вторым… после епископа! Михаэлис снисходительно улыбнулся: — Я никуда теперь из Агда не уеду! Пойдём, прогуляемся по городу, мне нужно еще многих повидать. Заодно и моё возвращение отметим. Столько счастливых улыбок, искренних пожеланий долгой жизни, хвалебных отзывов о своих достоинствах Михаэлис не получал еще никогда, казалось, весь город радуется его возвращению. Конечно, первым делом он одарил своим визитом епископа Бернарда, который принял его ласково и даже соизволил рассказать о подробностях письма из Авиньона, которое привёз Джованни Мональдески. Он подтвердил подозрения Михаэлиса насчет того, что автором письма был не кто иной, как отец Доминик из Йорка, который повстречал ученика палача в Авиньоне и, восхитившись его безмерными талантами в письме, решил предоставить тому место среди нотариев и секретарей в папской канцелярии. А чтобы назначение это не выглядело неприкрытым непотизмом [1], то убедительно попросил отца Бернарда оказать содействие: от имени диоцеза Агд выдать диплом нотария с правом практиковать. Михаэлис про себя ещё раз удивился, насколько неисповедимы пути Господни, что столкнули Жана с инквизитором, который его пытал и осудил посмертно. «Который его возжелал своей прогнившей похотливой душонкой, насилуя в грёзах в разных позах, и от того получающий удовлетворение». Палач прекрасно помнил тот день, когда отец Доминик застыл, тяжело дыша по причине вожделения плоти, которое явственно проступило бугром под рясой, в то время как не менее возбуждённый Михаэлис прикасался к Джованни, медленно раздевая его напоказ, как бы невзначай касаясь груди, сосков, запуская пальцы в щель между ягодицами, поглаживая нежную кожу вокруг крепко сжатого ануса. Тогда всё казалось игрой и дьявольским наваждением. А теперь брат Доминик появился из небытия, властно прибирая «чужое», считая его своим по праву, прекрасно понимая, что желанию канцелярии Авиньона подчинится епископ Агда, а значит, у Джованни тоже не будет никакой возможности отказаться и не подчиниться, поскольку в диоцезе правит епископ, чьё пожелание — закон. И теперь, пока Авиньон не насытится и не освободит флорентийца из-под своей власти, работать и жить в Агде он не сможет. Это была хорошо и тонко просчитанная месть лично Михаэлису за ложь и сладость, что вкушал он все эти годы со спасённым им Мональдески.

***

Жена Стефануса Виталиса хлопотала по дому, старший их сын возился с дощечками на крыльце. Михаэлис ласково потрепал макушку мальчика, в котором уже начали проступать незаметные черты его погибшего друга. Ребёнок, которого он собственными руками когда-то принимал, вытягивая из материнской утробы, совсем не испугался, вспомнил, обнял, прижимаясь к бедру. Получил медовую сладость на палочке, что сразу же засунул себе за щёку. — Здравствуй, Раймунда! — та не смогла сдержать вскрика, положила ладонь на грудь, успокаивая дыхание. — Господь с тобой, Михаэлис! А я поначалу не поверила, что ты вернулся. Ну, что же я стою, — она схватилась за голову, заметалась по кухне. В углу было отгорожено одеялами пространство: там увлечённо лепили пирожки из глины две маленькие девчушки. Лекарь огляделся: из всех щелей выпирала нищета. При Стефанусе дом был чистым, крепким, а сейчас Раймунда явно не справлялась, хоть и выложила на стол перед Михаэлисом буханку белого душистого хлеба. — Тебе кто-нибудь помогает? — Михаэлис поймал ее руку, заставляя усесться на скамью перед собой. Раймунда покраснела, смутившись: — Отец звал к себе, сказал, что хочет вновь выдать замуж [2], — она смахнула слезу. — Я не хочу. Выделил небольшое содержание, пока не одумаюсь. Стефанус же был сиротой. Вот и кручусь. А хлеб, — она кивком указала на стол, — Жан заходил, денег оставил, сказал, что чем сможет, тем и будет помогать. — Раймунда, — Михаэлис не отпускал ее ладонь, сжал, заставляя поднять на себя взгляд, — я буду тебе помогать. Всегда! Детей помогу вырастить. Защищать буду, не дам никому в обиду. Буду другом. Ничего иного. — Ох, забыла! — внезапно подскочила женщина, достаточно длительное время просидев в оцепенении, доверчиво вглядываясь в глаза Михаэлиса и размышляя об искренности сделанного ей предложения. Она протянула лекарю небольшой свёрток. — Жан просил тебе передать. Подарок. На ладони Михаэлиса, осторожно развернувшего тонкую выбеленную ткань, символом клятв в вечной любви красовалась кованая роза.

***

[1] раздача знакомым и родственникам церковных должностей. [2] после смерти мужа, если родственники мужа не брали на содержание, женщину могли отправить к отцу, который вновь мог ее выдать замуж. Дети от первого брака оставались в семье родни мужа.