Глава 2. Разлука
21 ноября 2017 г., 20:39
Кто знал, кто бы мог предположить, что в дорожной суме через все земли французского королевства он провезёт чуму похлеще ереси брата Мая! Епископ Бернард был столь любезен, что прочитал вслух выдержки из письма брата Доминика, касающиеся непосредственно Джованни.
Разговор епископа и Обертана Николя пронёсся над флорентийцем, чуть задев край сознания, заставив безбожно усомниться в том, нужно ли было спасать жизнь инквизитора. Конечно, тот и в Авиньоне не сможет иметь над ним власть, но он накрепко закрыл двери Агда, скрепив печатью понтифика. На какой срок рассчитывает брат Доминик? Год, два, навечно или пока сам не испустит дух, освободив от своих невидимых оков? Свою просьбу глава канцелярии приправил словами заботы и искреннего участия в судьбе «небезызвестного вам, Ваше святейшество, Джованни Мональдески, о смерти которого было объявлено намеренно, дабы уберечь испорченную репутацию инквизитора брата Франциска и не допустить вмешательства светской власти в дела церковные».
Епископ Бернард имел долгую память, иначе не достиг бы своих высот, поэтому учинил серьёзный допрос Джованни, напомнив тому про fuoco volatio, от которой он якобы скоропостижно скончался. Но поняв из пространных объяснений, что слишком много уважаемых людей прикрыли свои задницы, получив при этом удовлетворение собственных интересов, отступился в надежде, что дело о трёх тамплиерах и похищенном золоте будет навечно предано забвению.
Также глава Агда никогда не забывал и о церковных делах: с нынешним архиепископом Нарбонны Бернардом из Фаргиса, как и с прошлым Жилем Ослином из Монтагю, ныне пребывающем в Руане, он состоял в дружественной переписке, поэтому знал о пожеланиях Папы Иоанна как-то решить вопрос с отпавшими от ордена францисканцев братьями, называющими себя спиритуалами. Авиньон пока бездействовал, занимая тактическую и выжидательную позицию, но тучи сгущались, и проницательный епископ Бернард это чувствовал. Поэтому желал держать руку на пульсе или на горле внутрицерковных дел, чтобы не упустить изменения в окружающем мире.
Отправив Обертана Николя хлопотать о данных поручениях, епископ обратил всё своё внимание на притихшего Мональдески:
— Мы с тобой не прощаемся Джованни, — он начал издалека. — Я тебе сочувствую, ведь тоска по Агду, с которым ты сросся душой, будет терзать твоё сердце в далёком Авиньоне. А посему я всегда готов раскрыть свои братские объятия, сын мой, и принять тебя обратно…
Но для этого стоило немало потрудиться. Хотя Джованни и не был даже послушником, но представлялся фигурой независимой и очень заинтересованной в устроении собственной судьбы. Поэтому флорентийцу предстало стать глазами и ушами епископа Бернарда, как в Авиньоне, так и повсюду. И первым делом стоило предложить свои услуги Нарбонне, ведь именно там делались первые шаги по усмирению вольной францисканской братии.
— Мне известно, — продолжал свою витиеватую речь епископ Бернард, — что скоро из Нарбонны в Авиньон отправится группа францисканцев, ретивых поборников евангелической бедности. Ты должен к ним присоединиться, не скрывая свою близость к канцелярии понтифика. Пусть они считают, что ты чем-то сможешь им помочь. Архиепископ Нарбонны окажет тебе всяческое содействие.
Джованни молчал, внимательно вслушиваясь в смысл слов епископа Бернарда и всё прекрасно понимая, что именно от него ждут церковники. «Я дам надежду, а епископ даёт надежду мне, как это знакомо! Меня опять втягивают в политические игры». Но оставалось только соглашаться, кивать головой, топить внутреннюю горечь, разлившуюся по сердцу, и лелеять призрачные надежды на волю Господа, который не оставит без своей благодати. «Я — лекарь! Мне нужно учиться!» — кричала душа Джованни, не решаясь вырваться наружу даже в немом крике. Однако слова епископа капали и падали ледяными градинами, подтачивая последние силы.
— Я исполню ваше поручение, Ваше святейшество, это честь для меня, — хрипло ответил флорентиец, чьё горло душили спазмы-предвестники слёз, когда епископ, наконец, смолк. — Но у меня тоже будет к вам просьба.
— Я слушаю тебя, Мональдески!
— Когда я вернусь в Агд… после всего, то хочу стать лекарем, а не нотарием.
Отец Бернард был очень удивлён, но ответил, не раздумывая:
— Кем захочешь! Тем более, что мы очень нуждаемся в хороших лекарях… а после того как пропал Михаэлис из Кордобы.
Джованни впервые улыбнулся. Неужели он будет первым, кто принесёт благую весть?
— Мигель Нуньес скоро вернётся и уже не будет прятаться. Его полностью оправдали властью Папы.
Епископ расплылся в ответной улыбке, ясно припомнив приступ болей в животе, что скрутил его зимой: пришлось лекаря просить приехать из Монпелье.
— Я хочу работать с ним, как и раньше, — более уверенно продолжил флорентиец, выдыхая жесткий комок, мешающий ему говорить.
— Будешь. Продолжишь, — уверил епископ. — Но после того как послужишь мне в Авиньоне.
— Да, Ваше святейшество, — согласился Джованни, но ни на малость не поверил в искренность отца Бернарда. Если уж в него вцепились церковники, то хватка будет железной, как у клеща.
***
Нарбонна встретила теплом и солнцем, а дворец архиепископа настороженностью, пока Джованни не отдал письмо отца Бернарда. Архиепископ общался с ним через секретаря, но высказал общую заинтересованность, поэтому распорядился вызвать расторопного брата-францисканца Эгидия и передал флорентийца ему на попечение. Однако предварительно долго с этим Эгидием совещался за закрытыми дверьми. Так Джованни, не будучи монахом и даже послушником, не имея ни капли благочестия в сердце, оказался во францисканском конвенте. Был принят с радушием как паломник и обласкан вниманием [1].***
Михаэлис ждал. Даже предупредил стражника у ворот — сообщить, как только в городе появится группа францисканцев, и при возможности — высмотреть Джованни среди них. Прошли долгие семь дней, полные визитов к людям, жаждущим искусства лекаря, и семь ночей изматывающего одиночества в широкой постели, слишком пустой для того, кто мыслями и чувствами устремлялся далеко, отгоняя сон. Джованни удалось упредить появление мальчика, посланного городским стражником и появиться раньше. Бертран впустил его во внутренний двор, и когда Михаэлис вернулся в здание тюрьмы под вечер, то сразу увидел своё сокровище, мирно прикорнувшее на старом табурете у колодца. Джованни спал, подложив ладони под щёку и облокотившись на каменную кладку, и казался таким умиротворённым, как тогда — в неясном свете лампады, стоявшей у постели де Мезьера. Михаэлис стоял совсем близко, затаивая вздохи, не решаясь потревожить столь сладкий сон: — Жан! — чуть слышно позвал он, и сердце в груди радостно затрепетало, ловя знакомые мгновения пробуждения. — Жан! Джованни распахнул глаза, непонимающе озираясь, потом всё вспомнил, повернулся на зов и застыл, словно очарованный. Сколько уже раз он представлял их встречу, свои слова, но сейчас горло сомкнулось, а голова помутилась, бессовестно отказывая и предавая. — Жан! — пальцы Михалиса ласкали его щёку, возвращая способность говорить, а синие глаза казались темнее ночи, жаркой, призывной и страстной, наполняющей тело дрожью. — Что произошло той ночью? Почему я проснулся между тобой и Готье? — Ты был болен. Я лечил тебя. Яркий румянец залил щеки Джованни, заставив отпрянуть и коснуться рукой губ, чтобы не слетело с них постыдное признание в ложных и несправедливых мыслях. — Я испугал тебя? — Михаэлис облёк его признание в ту форму, что как можно мягче отражала потаённые чувства. Джованни кивнул. — Сколько у нас времени? — Ночь. — Единственная ночь, проклятие! — на лице Михаэлиса отразилась отчаянная мука. Он подхватил с земли большой мешок с вещами, что приготовил для своих странствий Джованни. — Я не хочу потерять и мгновения, Жан! Я получил твою розу. Она прекрасна, — Михаэлис прижал ладонь к груди. Потом сомнение засквозило в его взгляде. — Мы же вместе, Жан? Правда? — Всегда! — с жаром откликнулся Джованни, вставая с места, устремляясь вслед за Михаэлисом по лестнице наверх, краем глаза отмечая всполохи догорающего заката. «Ночь. Единственная ночь, — пронеслось в сознании стаей испуганно кричащих птиц. — Как же „щедро“ одаривает нас Господь за наши молитвы! Чтобы за тенью любовного наслаждения мы не забывали о важности любви к Нему [2]!» Михаэлис задвинул дверной засов, потом заскользил по комнате, плотно прикрывая ставни, зажигая лампады. Он ждал и готовился к их встрече. Комната наполнилась мягким светом, бельё на кровати было разложено, стол чист от посторонних предметов. Наблюдая за неспешной суетой своего любимого, Джованни замирал от предвкушения: сегодня они будут любить и ласкать друг друга так, как уже давно не делали. Чтобы каждый запомнил эту ночь как последний прощальный подарок, щедрый на утонченные удовольствия. — Я сейчас… потерпи немного, — Михаэлис накрыл его губы своими, вжимая всем телом в стену, от чего так сладостно потянуло и запылало удовольствием в паху. Потом лекарь отпрянул и быстрым взмахом отбросил крышку плоского сундука, где хранил свои мази и бальзамы. — Наш любимый состав? — улыбнулся Джованни, включаясь в игру. — Я буду кусаться! — уверенно пообещал он Михаэлису, доставшему горшок, покрытый сине-зелёной глазурью. Мазь, содержащаяся в нём, всасываясь местно в ткани, усиливала чувствительность, возбуждала, и в то же время удлиняла время удовольствия, препятствуя быстрому достижению высшей степени удовлетворения. — Я с тебя до утра не слезу, — с усмешкой ответил ему лекарь, подходя ближе, запуская пальцы в волосы, пока только оглаживая затылок, но чтобы потом обхватить крепко и притянуть к себе, обездвиживая. — Давай! Мне, колченогому, завтра милостыню будут подавать охотнее! — нашелся, что сказать Джованни, начиная распалять воображение Михаэлиса. — И наши сдержанные в похоти монашествующие братья начнут шептаться, откуда я такой красивый, весь в следах страсти, выполз. А я отвечу: связали и разложили как цыплёнка на столе и… Михаэлис впился в его уста пламенным поцелуем, до боли потянув за волосы. Большим пальцем поводил по кадыку, слегка прижал, отстранился, соприкасаясь кончиком своего носа с его носом: — Есть нечто важное, что нужно сказать: мне хотелось тебя запереть, связать, не дать уйти. Но я понимаю, что не имею на это права. Ты идёшь по своему предначертанному пути. А я буду ждать. Помнить и ждать дня твоего возвращения. Они целовались и не могли насытиться друг другом, совсем как в тот раз, в доме де Мезьера в Париже. Пальцы скользили по коже над мышцами, улавливая привычные, знакомые до дрожи ответы. Если бы каждому из них сейчас в руки дали большой кусок глины, то они сотворили бы статуи друг друга с закрытыми глазами. — Хочу чувствовать тебя рядом, смотреть в твои глаза и напитываться любовью ответно… — шептал Джованни, содрогаясь от наслаждения, всем телом, до кончиков пальцев. Михаэлис лишь постанывал, ответно обнимая, казалось, пытаясь забраться глубоко под кожу. — Как же далеко от меня ты завтра окажешься, моё сокровище! Долой сон! Я вдохну в тебя ещё силы, и ещё… — Десять дней пути. Не так уж много, как до… — «Парижа» превратилось в стон. Палач был неутомим в своих желаниях, и член его уже опять наливался кровью, становясь упругим. На рассвете Михаэлис выкупал Джованни в лохани, стирая с тела следы ночной страсти, обмазал целебными мазями с ног до головы. Помог одеться. Взвесил на руке заплечный мешок: — Ты как себя чувствуешь? Не упадёшь под ним? Если не сможешь продолжить путь с францисканцами, обязательно остановись на отдых. Береги здоровье! — Ну, ты как моя мать! — деланно возмутился Джованни, хотя ему было приятно слышать такие заботливые слова. — Скучаешь по родным? Джованни кивнул. И решился задать вопрос: — А у тебя кто есть? — Брат… — Михаэлис замялся, смутившись. — Точнее два брата. Но тот, которого зовут Мигелем, как и меня, намного ближе. — Вы родные братья и оба Мигели? — удивился Джованни. — Почти близнецы. Но это — тайна! — Лекарь принялся ласкать языком опухшие от поцелуев губы флорентийца, пораженного услышанным откровением до глубины души. И тут раздался голос церковного колокола, возвещавшего, что пора отправляться в путь.***
[1] с появлением в рассказе францисканцев начнётся догматическая часть, которую не хочу никак смешивать, и начну с новой главы. [2] тут я немного намекаю, что мысли Джованни были смущены ежедневными проповедями брата Мая, хотя и в католичестве любовь к Богу является первостепенной.
