Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

— Ну, что ты, Жан, голубка моя, всё закончилось! Уверяю тебя, ты теперь никому не интересен, даже имя твое будут скрывать… — горячечный шепот Михаэлиса едва достигал сознания флорентийца. Джованни неподвижно лежал ничком на лежанке, замерший, оглушенный, затаивая всхлипы внутри груди, и только вздыхал тяжело, когда чувствовал, что воздуха уже не хватает. Общение с инквизитором сказалось на его умственном здоровье: из-за испытанного страха вспомнилось всё — и злорадное равнодушие брата Доминика, распорядившегося о насилии, и раскрасневшееся азартом лицо брата Франциска, придумавшего очередную пытку, и грозная фигура отца Бернарда, нависающая в своей неумолимой мощи над ним. Михаэлис силой заставил его перевернуться, подхватил за плечи, усаживая, обнимая и прижимая к себе: — Всё закончилось, любовь моя! — глаза Джованни были закрыты, он безвольно позволял себя тормошить, вновь и вновь убеждая. — Обними меня! — наконец он больно ущипнул его за бок, приведя тем самым в сознание. Джованни охнул, распахнул наполненные солоноватой влагой глаза, обнял за шею и мгновенно вспыхнул всем телом: — Господь, помилуй меня! — выдохнул он множество раз, пока не успокоился и не обнаружил себя лежащим поверх Михаэлиса, который всё это время обнимал его и нежно целовал в разгоряченные щеки, умытые слезами. — Не переживай так, ты обещал мне довериться, — пальцы палача играли прядями волос флорентийца. — Скоро ты уедешь в Авиньон, а в следующем году будешь уже далеко отсюда. Когда вернёшься, то всё будет закончено, и мы снова будем вместе, как раньше. — А Понче? — Сюда не сунется, побоится, что и его захотят допросить местные инквизиторы. — Хотелось бы в это верить! — Верь, что Господь на нашей стороне, — Михаэлис осторожно освободил руку из-под плеча Джованни, положил его на бок на лежанку, погладил ладонью по голове, затем подтянул к себе одеяло, любезно оставленное братией в ногах. — Сейчас поспим немного, а утром вернёмся в город. Я приготовлю тебе лохань с горячей водой, согрею и обласкаю так, что ты всё забудешь, будто дурной сон. Тихий голос Михаэлиса, произносящий слова на провансальском, но часто срывающийся на родной мавританский, успокаивал и убаюкивал. Палач словно извинялся за то, что своей волей нарушил душевный покой, заставил совершить поступок: праведный с одной стороны, поскольку соответствовал требованиям власти, данной Богом, но с другой — обрекающих оступившихся людей, обольщённых рассуждениями о божественном и смутными откровениями, на смерть или мучительное заключение. — Ответь мне откровенно, Михаэлис: тебе уже приходилось делать признание? Ты так уверенно говоришь, — пробормотал Джованни, сквозь сон. Палач вздохнул, завёл руку под камизу флорентийца, почти невесомо заскользил подушечками пальцев по ровному изгибу бока вверх, пока не уткнулся в преграду согнутой в локте руки, прижатой к груди, затем спустился вниз, примечая, что черты лица Джованни расслабляются и дыхание становится ровным. — Пришлось, — прошептал Михаэлис, понимая, что его слова всё равно не будут услышаны, но будут произнесены вслух, подобно признанию, вытащенному на свет из дальних закоулков памяти. — Пришлось, — повторил палач, вспоминая то время, когда он еще не знал, что станет пытать и наказывать людей вместо того, чтобы их лечить и спасать. — Когда мой учитель Арнольд был осуждён за еретические высказывания и скрылся под защитой короля Фредериго, то всем его ученикам пришлось несладко. Я забыл свое имя и стал Михаэлисом из Кордобы, палачом, что сам искореняет ересь по указанию судей. И моё признание об отношениях с Арнольдом из Виллановы хранится где-то в архивах города Монпелье. Сделав его, я сохранил себе жизнь, смог в тайне продолжать заниматься искусством лекаря и помог многим. Если бы понтификом был избран другой, не Жак д’Юэз, изучавший медицину в Монпелье, то о моём погибшем учителе бы не вспомнили. Если бы не ненависть ко мне Алонсо Хуана Понче и похищение, всё моё дело закончилось бы прочтением старого признания и подтверждением, что от опасных мыслей я давно отрёкся… Михаэлис замолчал, вглядываясь как в тусклом свете лампады чуть поднимается и опускается плечо спящего рядом с ним Джованни. Ему вдруг вспомнился рассказ о турском ангеле, и палач в красках представил флорентийца с длинными, распущенными по плечам волосами, в белоснежной длинной рубашке на голое тело. Знакомо и томительно потяжелело в паху. Джованни будто был создан Всевышним для любви, пусть и запретной, но искренней, сладострастной, вожделеющей, сминающей все границы условностей и правил. Однако сейчас каждое прикосновение к его телу кричало черной тоской, что оно может стать последним. Джованни уедет… навсегда. — Господи, — взмолился Михаэлис, — отними у меня всё, но только не позволяй этому случиться! Мы твои верные слуги, что помогают детям твоим переносить наказания, происходящие по воле Твоей. Почему же ты создаёшь совершенство в каждой вещи? Неужели лишь ради соблазна, а не ради возвышенной любви? На следующий день Михаэлис исполнил то, что обещал — оставил Джованни наслаждаться наполненной горячей водой лоханью, обязанности призвали его в комнату дознаний, где отец Гийом выспрашивал трех уроженцев города Безье, оказавшихся проездом в Агде, о книге Откровений святого Иоанна, переведённой на народный язык и случайно найденной у них в поклаже. Пытать не пришлось — торговцы рассказали, что книгу им оставил бедный брат-францисканец, решивший, что именно таким способом она безопасно попадёт в руки адресата из Монпелье. На выходе в коридоре палач случайно столкнулся с Бертраном, пришедшим убираться в комнате после дознания. — Это ты закрыл ставни на окне в моей комнате? — тихо проронил Михаэлис. — Да, я, — Бертран остановился, перед ним, но прятал взгляд, будто что-то высматривал в длинном полутёмном проходе. Михаэлис затаил молчание, раздумывая: — Я понял. Мы сейчас с Джованни пойдём к вдове Виталис, уберём дрова, что оставили вчера. А ночевать будем здесь. Завтра я уеду в Монпелье, хочу немного проводить Джованни по дороге в Авиньон. В жилой комнате Михаэлиса было два окна — одно выходило наружу, на узкую городскую улочку со стороны входа в здание тюрьмы, второе — во внутренний двор. И вот оно как раз оказалось этим утром закрытым ставнями. Осторожный палач старался всегда оставлять его открытым: любой, кто бы вознамерился пересечь тюремный двор ночью, должен был иметь при себе светильник. И этот свет указал бы на непрошеного гостя. Неудачное падение келаря с лестницы отсрочило нечто, что касалось сейчас Михаэлиса лично. О чём знал Бертран, но не мог высказать вслух. «Донос!» — пронеслось в мыслях палача, и он злорадно усмехнулся. — «Они думают, что все грешные дела творятся только в ночной темноте! Кто совершил? Доминик, Понче или еще кто-то?». Гадать — не имело смысла, но и отказывать себе в соблазне тоже. Обо всём этом Михаэлис рассказал Джованни уже после того, как они вновь соединили свои разгоряченные тела в доме Раймунды. Вдова Стефануса ушла с детьми в гости к соседям, палач с флорентийцем, быстро управившись со сложением дров, уединились там же — в полутемной клети. Михаэлис будто был настроен на длительную встречу, старательно выводя своего любовника из сил: стоя ему показалось недостаточным, и он притащил короткую лавку из кухни, попеременно то укладывая на неё Джованни, то ложась сам, пристраивая флорентийца сверху. Наконец, когда любовник оказался окончательно вымотанным и испускал стон после каждого прикосновения, поделился своими мыслями. — И ты только сейчас мне об этом говоришь! — возмутился Джованни, уже опустошенный и переполненный наслаждением, принимая в себя крепкие удары члена Михаэлиса, зажавшего его тело в железные объятия. Флорентиец не имел возможности пошевелиться, пока его любовник не довершил своё дело рукой и не высвободил из пут. — Сукин ты сын, а если меня осмотрят? — Не осмотрят! — уверенно заявил Михаэлис, смывая водой следы страсти с их тел. — Чтобы явить свету твою «дырку», брат Доминик, как ты помнишь, приказывал насиловать тебя несколько раз на дню. — Кто мог рассказать? — Джованни спрятал сгорающее от стыда лицо в ладонях. — Не знаю. Может, ты стал не нужен брату Доминику? Это же он любитель писать письма! Джованни отрицающе закрутил головой: — Нет! Он еще не окончательно насладился мной, чтобы вот так запросто отдать в руки инквизиции и тебя, и меня. Это точно — Понче! Наверно, проследил за мной или за тобой. Только покойный Стефанус мог рассказать, что мы спим вместе в одной кровати и именно в здании тюрьмы. — Может быть, в этом ты прав, — Михаэлис присел на лавку рядом с ним. — Если бы так пристально следили, то уже окружили бы этот дом. — Что будем делать? — Джованни поднял голову, пристально посмотрел на палача. — Может быть, мне прямо сейчас уехать? — И дать повод утвердиться в подозрениях? Нет, встретим их как невиновные люди. А наши планы менять не будем. — А если пытать начнут, чтобы подтвердить обвинения? — с сомнением покачал головой флорентиец. — У епископа Бернарда колики внутри живота. Пытать он не позволит. На грех содомии нужны свидетели, не меньше трех. А без них — любого честного человека обвинить можно. Даже монаха, спящего под одним одеялом со своим братом. Безлунной ночью тюремный двор украсился светом тусклых лампад. Михаэлис заметил светлые всполохи на потолке и закрыл глаза, притворяясь спящим. Лестница, ведущая наверх, тихо заскрипела под тяжестью ног городских стражников, осторожно, стараясь не шуметь, поднимавшихся к заветной двери. Присланного с ними помощника судьи они пропустили вперед и рассредоточились по всей длине коридора, в которые выходили запертые двери в другие комнаты. Тяжелое бревно, чтобы одним ударом сбить кованый засов, они принесли с собой. — Открываем! — помощник судьи отдал краткий приказ. Железная скоба засова с грохотом отлетела к противоположной стене и люди ворвались внутрь, подсвечивая себе лампадами. Михаэлис лежал в кровати в длинной камизе, на его голове белел каль. Он сразу же подскочил, потянувшись за мечом, лежавшим рядом на табурете, но ему не дали до него дотронуться, приставив лезвие кинжала к шее. Стражники принялись обыскивать комнату, заглядывая под кровать, в сундуки, распахнув нутро шкафа с одеждой. — Нет никого! Помощник судьи вышел вперед. Михаэлис спокойно наблюдал, как тот развернул свиток бумаги, стараясь прочесть прыгающие в неясном свете строки: — Мигель Фернандес Нуньес, вы подозреваетесь в содомии! — на лице Михаэлиса отразилась крайняя степень изумления: — И где именно вы ее увидели, господин? Я сплю в одиночестве, более того — всем известна моя тяга к женщинам. У меня есть невеста, на которой я собираюсь жениться. В этой комнате есть еще мужчина, кроме тех, кто ворвались в нее посередине ночи, тревожа спокойный сон горожан? Вы так каждый безымянный донос на уважаемых людей проверяете? Помощник судьи поджал губы — ему самому не нравилась вся эта история. Однако донос был написан достаточно подробный: что грех этот царит в стенах тюрьмы давно, и что бывающий в городе флорентиец, именующий себя учеником лекаря, на самом деле его давний любовник. И возможно, год назад Стефанус Виталис пострадал от рук не неизвестных грабителей, а был жестоко убит именно этими содомитами, узнав об их грехе. — Где твой ученик — Джованни Мональдески? — А где же ему еще быть? — Михаэлис удивлённо пожал плечами. — Спит в гостевой комнате в конце коридора. Он там всегда останавливается, когда проезжает мимо Агда. Помощник судьи резко развернулся, увлекая стражников за собой. Засов двери, где спал Джованни, также был сбит, но флорентиец, привлеченный шумом, стоял уже у стены с ножом в руке и из-за яркого света, бившего прямо ему в лицо, слепо таращился на вошедших. — Постель теплая. Господин Мональдески в ней спал! — раздался голос одного из стражников. Помощник судьи даже не стал входить. Преступления не было, как и свидетелей.