Глава 10. Признание
9 марта 2018 г., 13:10
Оказалось, что как за лекарем: монастырский келарь [1] упал с лестницы, когда осматривал состояние черепицы крыши, и весь побился об обмостку двора. Келарь — человек незаменимый в жизни братии, поэтому забота о его здоровье являлась превыше всех обычных нужд, поэтому аббат, он же и инквизитор, назначенный Святым Престолом, отец Гийом, будучи человеком просвещенным, сразу послал за лекарем, а своим братьям приказал молиться.
Доминиканский монастырь располагался вне стен города, на выезде в сторону Безье, и был новым строением: во времена короля Филиппа, когда местное население зверьём смотрело на людей в черно-белых одеждах, собирать средства на строительство очередного конвента было сложным делом. И сами братья-доминиканцы больше тяготели к Тулузе, чем к захваченному влиянием францисканцев восточному побережью французского королевства.
— Раймунда, — распорядился Михаэлис, — дай нам с Джованни сухие камизы и плащи. И сумку мою лекарскую, что я у тебя оставил. Бертран, зайдешь обсохнуть?
Тот замотал головой и сказал, что уж лучше обратно в здание тюрьмы побежит, там охранники как раз камин у себя разожгли, у которого можно обсохнуть. Пока Михаэлис и Джованни, сидевшие до тех пор обнаженные по пояс за обеденным столом, надевали рубашки, принесенные Раймундой, флорентиец почувствовал укол ревности в сердце. Злосчастная сумка, с которой лекарь никогда не расставался, почему-то оказалась в доме вдовы Виталис, а не в комнате под крышей здания тюрьмы. А значит, Михаэлис ночевал сегодня не у себя дома! Что за крамольные мысли? Джованни закусил губу, в надежде отрезвить свою смущенную подозрением голову.
Ладонь Михаэлиса легла на лекарскую сумку, но флорентиец мгновенно накрыл ее своей — разгоряченной нахлынувшими страстями. Пристально посмотрел в глаза своему любимому.
— Нет! — твердо ответил тот, прекрасно читая во взгляде, какие мысли сейчас беспокоят его любовника. Михаэлис коснулся губами порозовевшего от стыда уха Джованни и прошептал.
— У нас уговор. Я спасаю ее от нового замужества, а она от всех остальных… Я иногда ночую в этом доме, чтобы не вызвать подозрений.
— Ты ей нравишься.
— Знаю. Но я виноват в гибели отца её детей. Пойдём! Ты помнишь о нашем разговоре? Сейчас прекрасная возможность…
— Подписать признание? Знаю! — из груди Джованни вырвался тяжелый вздох.
— Не медли! — Михаэлис с трудом оторвал от его лица испытующий взгляд и сделал шаг по направлению к двери.
— Михаэлис, — Джованни почувствовал, как у него внезапно пересохло в горле, слова подбирались с трудом. — Я сделаю признание. Но лишь потому, что безмерно тебе доверяю.
Палач повернулся к нему, быстрым шагом подошел и крепко обнял, будто желая слить тела воедино:
— Да, доверься мне! — Михаэлис резко выпустил его из объятий, поспешил накинуть на голову капюшон и выйти наружу, под дождь, который не стихал, а только погружал притихший город во тьму, занавешивая небо тёмными тучами.
Келарь лежал на жестком ложе, одетый в замаранную грязью рясу, как его принесли и положили, протяжно стонал, но был в сознании. Лекарь и его помощник раздели келаря донага, разрезав одежду. Михаэлис принялся осматривать своего нового подопечного, нажимая на кости таза, бедер и рук, порой вызывая болезненные вскрики и обращения к Богу о спасении. Установил, что доминиканцу теперь придётся пролежать не менее четырёх седмиц, не вставая с постели, пока поломанные кости не срастутся, примотал длинными полосами ткани фиксирующие дощечки к левому бедру, наложил повязку на руку, над которой была сломана ключица.
Джованни и Михаэлис трудились над телом своего больного слаженно, порой угадывая мысли друг друга, поэтому управились довольно быстро. Отдав присутствующей братии необходимые указания, как именно следует в дальнейшем ухаживать за келарем, собрав обратно свои инструменты, они вышли из кельи в узкий и тёмный коридор. Палач поймал ладонь флорентийца и крепко сжал:
— Нам туда, — еле слышно прошептал, кивком головы указывая направление. Джованни обреченно вздохнул, ведомый палачом вдоль галереи внутреннего двора на встречу с отцом Гийомом.
Внешне инквизитор выглядел совсем не страшно: по возрасту был не старше брата Доминика или Михаэлиса, полноват, с круглым гладко выбритым лицом, и ничем особым во внешности не выдавался среди других монахов, которых Джованни перевидал немало на своём жизненном пути. Отец Гийом, окруженный тремя сотоварищами, сидел в трапезной и рассматривал расчетные книги, с волнением стараясь разобраться и определить, кем заменить занедужившего келаря. Он открыто улыбнулся вошедшим, надеясь получить благие вести.
Однако Михаэлис не был столь радостно настроен, объяснив, что внешними повреждениями тела келаря, о которых была явлена забота, могут быть и внутренние, поэтому стоит молиться Господу чаще и звать, если больному станет хуже.
— Поите вином, оно снимает боль, но в первую седмицу лишь Бог будет решать о душе келаря, а не лекарь, — с важностью сообщил Михаэлис, снимая с себя всякую ответственность за жизнь больного, — а потом я уже присмотрю за вашим братом.
Отец Гийом тяжко вздохнул: семь дней без брата, который надзирал за провизией и хозяйственными нуждами, на первый взгляд казались невыносимыми.
— Святой отец, — продолжил Михаэлис, — нам нужен ваш совет еще в одном деле: моему помощнику нужно облегчить душу и сделать тайное признание, — он сдвинулся в сторону, выводя Джованни под свет лампад. — Дело касается ереси, которой мой помощник стал свидетелем.
Джованни не мог поймать выражение тёмных глаз отца Гийома при таком скудном свете, но тот рассматривал его достаточно долго, как показалось флорентийцу, целую вечность. Потом сделал приглашающий жест рукой — присесть на табурет, стоящий перед столом напротив места, где расположился инквизитор. Приказал двум братьям принести письменные принадлежности и остаться. Джованни пробирала дрожь сверху донизу, он то краснел, то бледнел, если бы не твердая ладонь Михаэлиса, упирающаяся ему в спину. Палач тоже сел рядом на табурет, больше развернувшись к своему ученику, слегка касаясь коленом его бедра, обратил внимание на закушенную губу и устремлённый в пол взгляд, повернулся лицом к инквизитору:
— Мой ученик, Джованни Мональдески, очень страшится этих людей, — Михаэлис придвинул табурет ближе и уже мог спокойно скользить рукой вдоль спины флорентийца, успокаивающе поглаживая. — У него уже был такой опыт в юности, когда за свидетельства против тамплиеров его чуть не лишили жизни. Теперь же на его опыт и достоверность рассказа можно положиться: Джованни тесно общается с инквизитором Тулузы отцом Бернардом Гвидонисом, работает при канцелярии понтифика в Авиньоне, имеет полномочия возить письма нашему епископу Бернарду и архиепископу в Нарбонну… надеюсь, вы понимаете, насколько твердо можно верить его официальному свидетельству?
Отец Гийом кивнул. Установившаяся тишина нарушалась лишь скрипом перьев писцов, аккуратно записывающих каждое произнесенное слово.
— И вот, — продолжил свою речь Михаэлис, — имея при себе письмо понтифика нашему епископу, Джованни был выкраден тамплиерами, избежавшими осуждения, из дома королевского советника в Париже и, будучи пленником, стал свидетелем тому, как эти люди провезли через всё королевство — через Тур, Овернь, Монпелье и Агд, — на последнем слове палач сделал ударение, — по направлению в Нарбонну еретических проповедников и их книги.
— Что именно говорили эти люди, сын мой? — обратился отец Гийом к Джованни. — Какие речи вели?
Ладонь Михаэлиса застыла, красноречиво предупреждая об осторожности. Джованни с трудом разлепил губы, но с твердостью смотрел на инквизитора:
— Точно сказать не смогу, что говорили промеж собой, лишь о том, что публично выкрикивали на площадях. Я всегда держал себя от них отдельно: не пил и не ел с ними, не слушал, но видел, как каждый вечер, окруженный толпой своих почитателей, их главный учитель, брат Май, как он себя называл, открывал ту или иную книгу, но не Евангелие, и о чем-то рассказывал. А на площадях — про то, что наступило время Святого Духа и скоро явит себя Антихрист, что только верные, собравшись вместе, смогут спастись, возводил хулу на святую нашу Римскую церковь, уничижая священников и монахов.
— Ты сможешь назвать имена тех, кто был с этим еретиком? — продолжил допрос отец Гийом.
— Да, святой отец! — Джованни поразился сам себе, с какой лёгкостью он сейчас готов перечислить всех тех, с кем путешествовал этой весной. Он рассказал о Раймунде и Бриане, Агате и ее дочери, паломниках, что присоединились в Туре. Его признание тщательно записывалось, открывая разверзшуюся адскую бездну, в которой сейчас сгорала, терзаясь муками, его человеческая душа, но приобщение к вере и церкви обещало спасение на Небесах.
— И еще с ними был Змей.
— Змей? — брови инквизитора устремились к переносице. Михаэлис тоже удивленно повернул лицо к Джованни: тот ничего не рассказывал ему про Змея.
— Он так себя называл, — проблеял смущенный флорентиец. — Что-то говорил мне про ангела, которого потерял. Филадельфийского…
Отец Гийом явно знал, о чём речь — вскочил со своего места и нервно прошелся по комнате. Будучи уроженцем Монпелье и сведущим в местных воззрениях, бродящих в умах жителей Лангедока, он прекрасно уложил рассказ Джованни на свои собственные цели и нужды, по причине которых и был поставлен инквизитором в Агд. Он уже слышал о «филадельфийском ангеле», сожженном в Париже семь лет назад [2]. И о том, чья могила до сих пор почиталась в Нарбонне [3]. Знал, что именно его сейчас называют «ангелом, чье лицо сияет как солнце», как когда-то величали Франциска Ассизского, предвосхищая шестого ангела из «Откровения» именно в нём.
— Теперь понятно, зачем им понадобился ангел, — загадочно проронил отец Гийом.
— Я только как уличный фигляр, ради денег… — забормотал Джованни, оправдываясь, поскольку не понимал сейчас слов инквизитора и исполнился страхом. Теплая рука Михаэлиса опять умиротворяюще погладила его по мокрой от пота спине. — Простите меня, святой отец, я не знал тогда в Туре, что эти люди — опасные еретики!
— Успокойся, — умиротворённо ответил инквизитор, усаживаясь обратно на место с очень довольным видом. Неожиданное признание было очень кстати: оно дало в руки отца Гийома мощное оружие и повод для начала расследования. В своей голове он уже составил план, как напишет письма в Тулузу к отцу Бернарду Гвидонису и в Памье к влиятельному, но еще слишком молодому епископу — Жаку Фурнье [4].
Два дня назад епископ Агда Бернард собрал в своей резиденции многих влиятельных и доверенных людей. Ссылаясь на буллу из Авиньона, видно, привезенную этим самым Мональдески, что сейчас сделал признание, святой отец предупредил о будущем решении понтифика жестко разрешить конфликт в рядах францисканцев и усмирить ту волну, что поднимется после принятия некоторых мер, о которых епископ пока умолчал.
— Наш диоцез, — довершил свою речь отец Бернард, — находится на прямом пути из Нарбонны и Безье в Монпелье. Именно по этой дороге пройдут те, кто начнет открыто проповедовать еретические идеи, защищая не умиротворённых спиритуалов. В Лангедоке немало тех мирян, которые причисляют себя к братьям Третьего ордена и поддерживают вздорные идеи иоахимитов и осужденного во Вьенне учения Петра Иоанна Оливи. Мы должны быть готовы поддержать Святую матерь Римскую церковь и Святой престол.
Михаэлис из Кордобы, присутствовавший тогда в епископском дворце, очень кстати привел нужного свидетеля, назвавшего имена. Теперь можно было осторожно выявить все связи, определить дома, где собираются для обсуждения вздорных мыслей, подготовиться, а потом… когда настанет время и будет отдан приказ из Авиньона — исполнить свой долг и отделить заблудших овец от здорового стада.
Отец Гийом радушно поблагодарил своих посетителей, и поскольку время уже приближалось к полуночи и ворота Агда были закрыты, любезно предложил им остаться на ночь в гостевой келье.
***
[1] заведующий монастырским столом, кладовой со съестными припасами и их отпуском на монастырскую кухню. В его обязанности входило ведение строгой отчётности поступающих и отпускаемых им продуктов. [2] Гайярд из Крессонсака, дело Маргариты Поретанской, 1310 г. [3] Петр Иоанн Оливи, ум. 1289 г. [4] Жак Фурнье — будущий Папа Бенедикт XII с 1334 г.
