How To Spite Authority (While getting something out of it yourself)

— Это был всего лишь поцелуй, мама, — возразил я и затих под напором повышенных тонов матери. — Всего лишь поцелуй? Джерард, ты с ума сошел? Ты целуешь других парней? Такое поведение я терпеть не собираюсь! — Он не нравится мне. Это… Всего лишь любопытство, — по большому счету это было правдой, мы оба были просто любопытны. Я почувствовал, как первая слезинка вытекла из уголка глаза. Я скрестил руки и обнял себя, но не смог остановить бегущие по щекам слезы. Никаких громких рыданий или истерик — лишь тихий плач. Моя мать была разъярена сильнее, чем можно себе представить. Пораженная, она трясла головой. — Нет. Нет! Я это так не оставлю. Джерард, ты болен! Ты — гей! Я ничего не ответил, не желая больше лгать. Она и так уже знает. Это правда. Я не был натуралом. Я — гей. Мне нравятся парни — не девушки. Я — мальчик, которому нравятся мальчики. И всю жизнь я слышу о себе, что был рожден неполноценным и больным. Мать схватилась за голову. — У меня нет выбора. Мой сын не может быть геем! Ты отправишься в лагерь, там выбьют из тебя эту дурь. Слезы страха сменились яростью. Я часто плачу, когда злюсь, а сейчас я был более, чем зол. — Чего?! — завопил я, сжимая руки в кулаки. — Что слышали, молодой человек, — вскипела она, и, кажется, я никогда боялся ее больше, чем сейчас. — Ха! Ты думаешь, что можешь просто взять и так поступить? Считаешь, что это в твоих силах? Ты что, думаешь, что сможешь «отмолить» меня? Нет! Так это не работает! Блять, нет, это невозможно! — я хватил кулаком о стол. Казалось, что эмоции качались во мне вместе с кровью, я словно чувствовал их бегущими по венам. Меня словно искалывали шприцами. Чертовски ненавижу иглы. — За языком следи! — оборвала она меня, жестом приказывая заткнуться. Шприцами, смешивающими инъекции отчаяния и безрассудства с моей необузданной яростью. — Ты изменишься, Джерард, хочешь ты этого или нет, — мать глядела на меня с таким отвращением, словно я осквернил церковную купель. Но дело в том, что я никогда даже не думал делать подобные вещи. Я категорически не согласен с христианством, но такой поступок был бы ужасно невежливым в любом случае. Я не сделал ничего, чтобы оскорбить ее веру; я всего лишь был геем. Я был юн и гомосексуален, и это было исключительно моим делом. Я просто любил того, кого люблю, и не собирался никого ранить. Единственный человек, кому мне бы хотелось сейчас причинить боль, был я сам, ибо я осознавал, что мир никогда не поймет, что я не могу измениться. Я старался, правда старался. Я не смог. Я не могу сейчас. И не смогу никогда. Я серьезно хотел прострелить себе мозг прямо сейчас, ибо если это — жизнь, я не хочу проживать ее. Может, это преподало бы урок моей матери. А если же нет… Что же, она будет рада моей смерти. Мои мысли, такие спутанные и неочищенные, были действительно жалкими, если не хуже. Я безучастно смотрел на мать. — Я не хочу меняться, — едва слышно прошептал я. Я не мог говорить достаточно громко для того, чтобы она услышала. Я не хотел. — Что ты сказал? — ругнулась она, хватая меня за ухо и сильно за него дергая… И, блять, это чертовски больно. — Н-ничего. — Я измучен. В горле встал ком. Мать резко отпустила меня, подарив взгляд, пронзающий, словно пуля. Хотелось бы мне, чтобы это действительно было так. — Марш отсюда! Марш наверх, собирай вещи. Я не хотел больше слушать ее злые ранящие реплики — и потому взбежал прочь по лестнице, как мне и приказали, но на своем пути столкнулся с младшим братом Майки, замершим на вершине. О, Боже… Он все слышал. Окаменевшее выражение лица сказало об этом за него. Я поймал его растерянный и недоверчивый взгляд, и это окончательно меня сломало. Лишь добежав до спальни, я хлопнул дверью и рухнул на колени перед кроватью, разразившись рыданиями. Похоронил свое лицо в слоях свитера и простыней; мои слезы пропитывают ткань. Я просто не знаю, что мне делать. Сбежать? Покончить с собой? Отправиться в лагерь и убить себя там? Два наиболее возможных исхода, что я предполагал, включали самоубийство; это заставило меня встряхнуться. Я не мог поверить в то, что это происходит. Я не мог. Я не хотел отправляться в исправительный лагерь, но, уверен, и здесь оставаться больше не могу. Я ненавижу то, что творится со мной. Я безотчетно погрузился в море разрушительных мыслей, я утопаю в нем. Что насчет Майки? Что думает о матери он? Что думает он обо мне? Может, он тоже гей? Представшая перед глазами картина мамы, оскорбляющей Майки так же, как меня, скрутила желудок. Осознание того, что я никогда не смогу стать «нормальным» и после лагеря мне будет некуда возвращаться, выбило из колеи, вызвав сильную тошноту. Я поднялся на ноги и отправился в уборную. Засевшие в голове мысли о том, что я никогда не буду действительно счастливым, что мир ненавидит таких, как я, выворачивали мои внутренности наизнанку. Я рухнул на колени перед туалетом. Сильно обжигало горло, я позволил этому выйти. Всего лишь желчь… Я разрыдался сильнее. Я едва смог доползти до двери ванной, чтобы закрыть ее. Не хотел, чтобы кто-то видел меня таким, а особенно — Майки. Свернувшись на полу, содрогаясь рыданиями, я чувствовал, что никогда не смогу перестать плакать. И я не знаю, как я решился, но, когда я оторвал лицо от пола, инстинкт скомандовал мне потянуться за одноразовыми лезвиями. Я раскрыл шкафчик под раковиной, нащупывая пачку и моментом ее разрывая. Полдюжины крошечных лезвий брызнули во все стороны. Я впихнул обратно все, кроме одного. Закатал рукав и включил воду в ванной. Я не сомневался ни минуты. Я рванул первую увиденную мной вену, словно был одним из гребанных докторов, пронзающих людей шприцами. И это было так чертовски больно. Как только я уронил бесстыдно кровоточившую руку под струю воды, в дверь тихо постучали. — Джерард? — мягко позвали из-за двери. — Ты в порядке? Черт. Это Майки. Я взглянул на дверь, чтобы убедиться, что я запер ее, но нет. Конечно, нет, я не заперся. Дело в том, что я даже не хотел умирать. Я был слишком молод. Черт возьми, мне было семнадцать. Может, я никогда не буду счастливым, но все еще не хочу умирать. Я уже жалел о своем поступке, особенно после того, как дверь раскрылась. Я закрыл лицо, словно это могло изменить происходящее. Я не смотрел на Майки, но знал, что он застыл у входа. Это было ужасно. Я чувствовал себя так, слово ранил младшего брата сильнее, чем себя. — Боже мой, Джи! — ужаснувшись, вскрикнул он. Майки вытащил меня из воды и зарылся в ящик, из которого выпала так небрежно брошенная мною пачка лезвий. Он вытащил бинты и начал перематывать мое запястье. Ослабевший, я лежал на плече державшего меня младшего братца, перевязывающего мою израненную руку. — Мне так жаль, Майки, — вымученно пробормотал я. Так трудно разговаривать после долгих рыданий. — Так жаль. Не знаю, почему я… Я не смог договорить. — Все в порядке, в порядке, — утешал он, одергивая мой рукав. Его голос дрожал, глаза наполнялись слезами. — Хорошо, что я успел вовремя. — Пожалуйста, не рассказывай маме. Пожалуйста, пожалуйста, не рассказывай ей, — взмолился я. — Не рассказывай мне о чем? Круто. Да это просто ебаный спектакль. У мамы отпала челюсть, когда она увидела кровь в ванной и брошенное на полу окровавленное лезвие. Она выглядела так, словно была готова закричать или сблевать прямо здесь, впрочем, как и я. И Майки, и я, шокированные, глядели назад. Встретиться с ней нам хотелось бы меньше всего. Она указывала дрожащим пальцем то на пятна крови, то на меня с Майки, ее брови полезли на лоб, голос сорвался на крик: — Видишь? ВИДИШЬ? Вот, что случилось! Это Бог наказывает тебя! Ты отправляешься в лагерь, без разговоров, Джерард! Она схватила меня за запястье, я поморщился, едва не теряя сознание. Она хватала меня за руку, которую я только что изрезал. Боль была невыносимой. Я вскрикнул, когда она выдернула меня из ванной. Майки попытался вмешаться, но мать не позволила ему. — Не вздумай даже пытаться помочь ему, Майкл Уэй! Майки не мог сделать ничего, кроме как остаться беспомощно стоять на месте, а я жалел, что больше не обернулся. Последним, что я видел, прежде чем меня затолкали в комнату, было его заплаканное лицо. Мать ломилась в дверь сильнее, чем когда-либо раньше. Войдя, она уставилась на меня, скрестив руки. — Собирайся. Ты уедешь завтра же. И ушла, больше не проронив ни слова. Я хотел разреветься снова — я правда хотел — но, боюсь, все слезы уже вытекли.