How To Spite Authority (While getting something out of it yourself)

На следующий день у дома уже стоял автобус, собирающийся увезти меня непонятно куда. Он выглядел бы, как обычный школьный автобус, если бы не испещренные крестами окна. Я закатил глаза на эту попытку лишний раз выделить свою «нормальность». Утром мать была ужасающе равнодушна ко мне. После утреннего душа я попытался впихнуть в себя миску хлопьев, но аппетит пропал совсем. Мама сидела за столом напротив меня, притворяясь, что поглощена чтением газеты, но я понимал, что ее ничуть не интересует статья. Она никогда не читала газет. Сейчас она всего лишь старается игнорировать меня любой ценой. Сука. Я выбежал на улицу с набитым рюкзаком и остановился у автобуса, с тоской осознавая, что теперь мне будет абсолютно нечем заняться. С собой у меня был телефон, но я использовал его лишь для спонтанных фотографий, звонков и сообщений, а в лагере, предполагаю, мы не в праве будем пользоваться такими возможностями. Я не взял с собой ни скетчбука, ни карандашей, случайно позабыв их в комнате Майки. Я ступил в автобус, но водитель развернул меня обратно и посоветовал пойти попрощаться с семьей. Обдуваемый холодными ветрами поздней осени, я терпеливо ждал несколько минут; никто не вышел. Я был разочарован тем, что так и не встретил Майки — он был единственным, с кем я действительно хотел увидеться напоследок; меня выбешивало то, что мать даже не вышла попрощаться с собственным сыном. Может, мама дала братцу снотворного, лишь бы он пропустил мой отъезд? Но, к своему удовольствию, я увидел Майки, выбегающего из дома с рюкзаком в руках. Я грустно улыбнулся, зная, что не смогу видеть его целый месяц. Как только он приблизился, я стиснул его в объятиях. — Я буду чертовски сильно скучать, — приглушенно сказал я сквозь объятия. — Я тоже буду скучать по тебе, Джи, — тускло ответил он. Я расслышал настоящую печаль в его голосе, мне не нравилось видеть его таким расстроенным… — Знаешь, мне плевать на то, что ты гей. Я все равно люблю тебя, — прошептал он мне в ухо, на что не мог не отреагировать водитель автобуса, который, видимо, был так же фанатично религиозен, как и те ублюдки, что правили лагерем. — Я тоже тебя люблю.  Я почувствовал себя глупо из-за того, что он произнес эти слова, несмотря на происшествия прошлой ночи. Мы прощались во второй раз. Разница в том, что вчера ночью я мог расстаться со всем миром. В этот раз я переживал гораздо сильнее; отпуская своего брата, я почувствовал себя по-настоящему мертвым внутри. — Стой! — он протянул мне рюкзак. Я взглянул внутрь. — Мой скетчбук! — Я подумал, что тебе он понадобится. Я ухмыльнулся. — Спасибо, Майки. — Без проблем, братец. Майки ухмыльнулся в ответ. Мы обнялись вновь, но в этот раз объятия были короче — казалось, что водитель автобуса готов был растерзать меня. Я начал отступать. — Прощай, — произнес я, стараясь не заплакать. — Скоро встретимся. Увидимся через месяц, — Майки помахал рукой на прощание. Дверь автобуса захлопнулась. Автобус уже тронулся, пока я продвигался в проходе меж кресел в поисках места. Автобус был довольно пустым. Я нашел абсолютно свободное место в самом конце и занял его после того, как затолкал сумку с вещами в верхний отсек над сидениями. Наличие этого отсека лишь убедило меня в том, что они стараются выглядеть лучше, чем есть, ни в одном из автобусов, что я раньше видел, этого отсека не было. Конечно, это было удобно, но сам факт этой непохожести меня раздражал. Я старался не нервничать, разглядывая сидящих поблизости детей. Рядом со мной сидели, держась за руки, две девочки, одна из них спала на плече другой. Обе они выглядели младше меня — им было не больше пятнадцати, может, тринадцать или четырнадцать. Бодрствующая девочка поймала мой взгляд и надежнее сжала руку подруги. — П-привет, — застенчиво заикаясь, произнесла она. — Я Джамия. Джамия взглянула на соседку, которая, предполагаю, была ее девушкой. — Это Линдси. — Я Джерард, — ответил я, смущаясь почти так же, как и она. — Сколько вам лет? Ну, можешь не отвечать, — спросил я. Они выглядели пугающе юными для того, чтобы ехать в этот ебаный лагерь. — Мне четырнадцать, Линдси тринадцать, она поздно родилась. А тебе сколько? — Семнадцать. Я нервно сглотнул. Я не был шокирован их возрастом, но возмущен. Тринадцать и четырнадцать. Они ведь едва успели поступить в старшую школу… Джамия глубоко вздохнула, смахнув с лица прядь волос Линдси. Та проснулась, распахнув глаза. Она взглянула на Джамию и легко улыбнулась. Какой ужас. Отвратительная юная любовь, пропитанная грехом. Так много греха. (Так много иронии). Я не понимаю, как люди могут считать это плохим лишь потому, что «так сказал Бог», ведь «в Библии были Адам и Ева, а не Адам и Стив». Я не понимаю и не принимаю этого. Они были чертовыми школьницами, но выражали любви больше, чем большинство супружеских пар, что я когда-либо видел. Они держались за руки, ловили каждое слово друг друга, и угадайте, что? Они обе были девочками. Почему люди так сильно ненавидят это? Я глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Я схватил рюкзак, в котором лежал мой скетчбук. У меня был творческий застой, я не знал, что рисовать, поэтому просто смотрел в окно на убегающие вдаль дома, наконец замечая загорающееся в темных утренних облаках солнце. Снаружи оставалось пасмурно даже после восхода солнца. Небо было уныло серым, похоже, что собирался дождь. Спустя время я устал от разглядывания бесконечных дорожных знаков, заборов и домов. Прошлой ночью я спал совсем мало, а, судя по количеству пустых мест в автобусе, поездка обещала быть долгой. Я уже заметил список «новоиспеченных» на панели, и он был впечатляюще длинным. В списке значилось около тридцати-сорока имен, и лишь около десяти человек уже присутствовали здесь. Я закрыл глаза, мечтая проснуться в своей кровати и обнаружить, что все это было лишь ночным кошмаром. Не знаю, как долго я спал, но, очнувшись, подметил, как много новых людей находилось в автобусе. Он был наполнен более, чем наполовину, но только двое ребят разговаривали друг с другом. Тишину нарушали только звуки их разговора и жужжание, и постукивание движущегося автобуса. Мы подъехали к очередной остановке, и какой-то парень вошел в автобус, ни с кем не прощаясь. Он лишь покачал головой в ответ водителю, сказавшему ему немного задержаться. Его голова была опущена, а капюшон задран, когда он пробирался к месту, рядом с которым сидел я. По тому, как он застонал, усевшись рядом со мной, я предположил, что других свободных мест здесь попросту не было. Он на мгновение взглянул на меня, смахнув с лица волосы — может, для того, чтобы и я мог на него посмотреть — и, о Боже, он был чертовски великолепен. Я почувствовал себя чуть менее мертвым внутри. Надеюсь, мы сможем выбрать, с кем делить комнату, потому что я совсем не прочь делить комнату с этим невероятно горячим парнем — спать, переодеваться в одной комнате… Но, скорее всего, нет, и я слегка охладил пыл. Несмотря на это, так как легкий флирт — это мое второе имя, я позволил себе слегка распустить язык. — Хэй, как твое имя? — спросил я, заправляя прядку волос за ухо, ибо если уж я собрался пофлиртовать с парнем в гей-конверсионном лагере, я собираюсь выглядеть чертовски прелестным, ага? — Фрэнк, — промямлил он, избегая смотреть мне в глаза. Я надеялся, что выглядел таким же очаровательным, каким казался себе, и мог втянуть его в разговор. Ладно, попытка завязать разговор сродни тому, что был с Джамией, состоящий из незначительных вопросов типа «как тебя зовут?» и «сколько тебе лет» — чудесный способ уйти ни с чем. Но я не беспокоился по этому поводу, мне все равно было нечего терять. — И сколько тебе лет? — продолжил я свой жалкий опрос, и не могу сказать, чтобы Фрэнк был раздражен моей настойчивостью, поэтому я не сдавался. — Шестнадцать, — снова пробормотал он, но в этот раз слегка громче и отчетливее, уже не опуская головы. Думаю, это хороший знак. Но, вау, шестнадцать. Никогда не думал, что захочу лечь под кого-то младше меня, но сейчас это не имело значения. 99% на то, что мы не потрахаемся вообще. Но, если да, я не буду переживать. Все абсолютно законно. — И почему ты здесь? В этом лагере?  Я не ожидал того, что Фрэнк поддержит разговор, но почувствовал себя увереннее. — Ох, окей, знаешь, я здесь потому, что проявил интерес к чуваку, к которому даже не чувствовал ничего, и, упс — хрусть, треск, хлоп, — входит мама и орет «проклятый грешник!», но, впрочем, знаешь, это больше походило на «проклятый педик!», — я слегка усмехнулся и почувствовал себя счастливым, получив в ответ улыбку Фрэнка. — А ты? Расскажи, ну, если не против. Фрэнк возвел глаза к потолку, усмехаясь, почти смеясь. — О боже… Это пиздецки… Это так глупо, — он покачал головой, вновь переводя на меня взгляд. — Все в порядке. Знаешь, что я считаю действительно глупым? То, что этот лагерь вообще существует, — я обратился в сторону водителя, надеясь, что тот меня слышал, ибо этот мудак действительно заслуживал. Меня не заботит, что мне могут сказать в ответ. Я могу быть дерзкой сучкой, если захочу. — Ладно… — Фрэнк потупил взгляд, пытаясь выдавить улыбку. — Отец прочел мой дневник, пересказал содержание в местной церквушке. Они перенаправили меня сюда, — он неловко рассмеялся, вероятно, не зная, что делать дальше. Про себя я поинтересовался, не был ли он одним из тех людей, что смеются на похоронах. Я как бы надеюсь, что нет, ведь окажись мы на одних похоронах, я бы захихикал вместе с ним, ибо его смех был чертовски милым. Я старался не смеяться сейчас, потому что Фрэнк выглядел слегка сконфуженным. — Просто стремно говорить о том, что у меня есть дневник, словно у малолетней девчонки, — с его губ сорвался искренний смешок, и я наконец смог спокойно рассмеяться. — Когда ты узнал, что отправляешься сюда? Черт, кажется, я уступаю ему в собственной игре. Я вскинул бровь. Сейчас я понимал, почему Фрэнк смеялся минутой ранее, или, по крайней мере, пытался. Мне было слегка неудобно отвечать, помня, как я отреагировал вчера. — Эм, прошлой ночью. Ты? — Прошлой ночью?! — ахнул Фрэнк. Пара голов обернулась в нашу сторону. — Это же пиздец, как внезапно. Я узнал за месяц до. — Да, пожалуй, довольно внезапно, — я старался удержаться улыбку, но воспоминание о вчерашней резкой боли мешало мне. Я помнил о перевязанном запястье. Я прижал руку ближе к себе, несмотря на то, что оно было надежно скрыто рукавом. Полагаю, я был не настолько отчаявшимся, как мог бы быть, ибо я, как минимум, был достаточно сознателен для того, чтобы понять, насколько плохим было мое решение. Не буду лгать — я могу захотеть повторить попытку суицида после того, как покину лагерь, или даже во время пребывания в нем. И меня пугало то, что я правда мог умереть. Мне нужна помощь… Но я не знаю, как просить о ней. То есть, что я скажу? «Эй, я сослан в гей-конверсионный лагерь, моя мать ненавидит меня за то, что мне все еще нравятся парни, а сейчас я во второй раз хочу покончить с собой, потому что жизнь — это ебаные американские горки, где в один момент я могу умереть морально, но ожить лишь затем, чтобы пофлиртовать с привлекательным парнем, сидящим напротив меня». Никто из нас больше не проронил ни слова. Фрэнк надел наушники и включил плеер. В этот момент мой творческий застой улетучился и я решил, что хочу нарисовать Фрэнка, но понимал, что это будет слегка пугающе, не говоря уже — до боли предсказуемо. Это тот момент посреди истории, что сперва казалось чертовски клевой и романтичной, но затем банальные витки сюжета сделали ее до ужаса неоригинальной, и вы распахиваете глаза. Не решившись нарисовать Фрэнка, я все же не смог отречься от мыслей о нем. Я старался больше не творить глупостей. Я разглядывал его пристальнее соринки в глазу. Нет, я не обследовал его. Я его изучал. На его кофте красовался крошечный череп, потому я нарисовал скелетик на одной половине страницы. Вышло нечто, напоминающее мультяшных персонажей, выглядящее, как грубый набросок. Я решил не отрекаться от глупых спонтанных идей, потому нарисовал себя на соседней половине страницы рядом со скелетиком с меткой на лбу, гласящей «ФРЭНК». Я подрисовал речевые окошки. Мое окошко говорило: «эй! Ты чертовски милый!» И я не имел понятия насчет того, что мог ответить скелетик Фрэнка, потому поставил три точки в центре. В центре эллипса. Я помнил, что эллипс назывался эллипсом. Было круто, что я знал об этом, но подобные раздумья были верным признаком наступающей скуки. Закончив рисовать, я вспомнил, где находился. Едва я успел подумать об этом, начал лить дождь, так что я закрыл глаза и постарался просто заснуть. Я был довольно грубо разбужен, когда в резко остановившийся автобус вошли мужчина и женщина. Фрэнк тоже успел заснуть, Линдси с Джамией вместе с ним. Наверное, было около семи вечера, ибо снаружи уже начинало темнеть. — Добро пожаловать в лагерь, девочки и мальчики, — бодро начала девушка. Чересчур бодро. Она выглядела так, словно ненавидела собственную работу, но старалась хорошо сыграть роль. — Привет, это — сестра Памела, а я — брат Джек. Меня раздражало наличие префиксов «брат» и «сестра». Типа, нет, вы мне не родня. Моего единственного брата звали Майки, и он не пытался сделать из меня того, кем я не являлся. — Я знаю, что все вы здесь потому, что столкнулись с проблемой, — Джек (ага, я называл его просто Джеком, не собираясь впутываться в это братско-сестринское дерьмо) прочистил горло. — Проблемой, что сбивает вас с верного пути в жизни и отношениях с Богом. Послышалось несколько тихих вздохов и пара закаченных глаз — да, возможно услышать закатывание глаз. Я могу почувствовать это. Я знаю, что это было так. Фрэнк был особенно разочарован, он стонал, закатывал глаза и шептал «о, Боже». — Как бы то ни было, мы здесь для того, чтобы помочь вам справиться с этой ужасной проблемой и вознести ваши мысли к Господу. Голос Джека выводил меня. Он говорил с сильным южным акцентом, так, словно задавал тебе каверзные вопросы. Здорово, я не провел здесь и пяти минут, но уже хочу выпрыгнуть из чертового окна от этого раздражающего голоса и всей остальной херни. Он вновь прочистил горло, в этот раз для того, чтобы вновь обратить на себя внимание. — Тот, с кем вы сидели рядом, станет вашим соседом по комнате, только если он не противоположного пола, ибо в этом лагере вы должны искать себя, не отвлекаясь на других. Вы ебетесь? Мистер, понимаете ли вы вообще, что значит быть геем? Нет, конечно, я не жалуюсь, но если вам хочется уберечь нас от соития друг с другом, поселить нас в одной комнате — не лучшая идея. Фрэнк хихикнул, Линдси и Джамия были явно в восторге. Я усмехнулся про себя от того, насколько тупым был этот мужик и от того, что был невероятно счастлив делить комнату с Фрэнком. Я делал это так часто — усмехался. Плакал и смеялся. Странно, но я счел это даже забавным. — Ладно, держу пари, вы до смерти хотите есть и наконец войти в здание. Берите рюкзаки и друг за другом выходите из автобуса. Джек и Памела покинули автобус, как только все начали подниматься и хватать рюкзаки. Фрэнк взял и мой тоже и протянул мне. — Это твое? — Спросил он, вручая рюкзак. — Да, спасибо, — устало улыбнулся я, принимая его. Так забавно, что твое сердце готово сойти с ума от такого незначительного проявления внимания, вроде протягивания рюкзака. Линдси и Джамия посмеивались между собой. — Да, я просто не могу дождаться ужина, — поддразнивала Джамия, выделяя интонацией «ужин». Линдси слегка ущипнула ее руку. — Я тоже. Это звучало чересчур извращенно. Кажется, Фрэнк тоже догадался, что они имели в виду под «ужином». Встретившись взглядом со мной, он повел бровью. Я заметил кольцо в губе Фрэнка и тату скорпиона на его шее. Я не видел скорпиона раньше потому, что он был скрыт капюшоном, но странно то, что я не заметил проколотой губы. Теперь я не мог оторваться от губ Фрэнка. Идеально. Объект для дрочки совсем рядом. Мы вошли в здание, покрытое крестами, писаниями и изображениями Иисуса. А еще тут было изображение Иисуса на радужном фоне. Джамия заметила его и отозвалась, как весело было то, что в самом дико гомофобном здании на мили вокруг выбрали что-то, изображающее радугу. Она была абсолютно права, настолько, что даже получила пару грязных взглядов от стоящих рядом надзирателей. Каждый получил ключ от комнаты и номер. Мы с Фрэнком вышли в коридор, забитый религиозным хламом. Думаю, это одна из форм промывки мозгов. Они просто будут продолжать повторять каждый день снова и снова одни и те же вещи до тех пор, пока не всадят это в твой мозг. Затем они убедятся, что ты посещаешь церковь, чтобы оставаться зомбированным, а после потребуют деньги во благо Божье. Но довольно о религии, я просто хочу вновь сказать, как счастлив был делить комнату с Фрэнком, даже если я собрался умереть через месяц, я решил, что не хочу умирать так, как планировал. В комнате была двухъярусная кровать, письменный стол, корзина для мусора и для белья. Довольно прилично. И, конечно же, изображение Иисуса на стене, гласящее «Бог смотрит». Очередной способ уберечь детей от секса друг с другом или мастурбации. Фрэнк кинул свой рюкзак на край кровати, я сделал то же самое. — Хорошо, сверху или снизу? — спросил он, звуча скорее утвердительно. Я вскинул брови, ошеломленный. Я не знал, что он имел в виду, и не знал, что ответить. — Эм, я не, ах… Извини меня? — я слегка отступил, неуверенный в сказанном, возбужденно хихикая, играя с собственными волосами, словно двенадцатилетняя девочка. Фрэнк издевательски усмехнулся и закатил глаза. — Я имею в виду постель, маленький извращенец. Он слегка посмеивался, ибо, черт, вышло весьма забавно. — Постель, хах? — я не мог упустить и этот момент. Фрэнк снова закатил глаза, сегодня он делал это так часто. — Ладно, снизу, — двусмысленно ответил я. Уверен, Фрэнк уловил послание. Я продолжал неконтролируемо хихикать. — Здорово. Потому что я предпочитаю… Быть сверху. Черт, это однозначно разожжет фантазию ночью. Не думаю, что Фрэнк или я будем тревожиться, скажи кто-то из нас нечто извращенное. Мы уже разбили лед для грязных шуток и разговоров. Мы можем позволить себе многое. Засыпая ночью, я осознал, что никогда в жизни не был окружен столькими людьми, похожими на меня. Мы все здесь геи, думал я.