Веер для разжигания огня

Сарада любила свою семью. Правда любила. У мамы были красивые нежные волосы, похожие на воздушную сахарную вату, и твердые сильные руки, которые она смущенно прятала, потому что боялась показаться неженственной. Сарада любила маму не потому, что она была женственной, просто мама была сильной, крепкой и очень храброй, а еще очень ее любила. Когда Сарада болела, или грустила, или ей просто было скучно – мама была рядом, и в ее легких тонких волосах мелькали лучи солнца. Еще был дядя. Дядя был маленьким квадратным камнем, и мама всегда, когда они приходили к дяде в гости, зажигала ему ароматные палочки, по-особому складывала руки и молилась. Мама говорила, что дядя слышит их молитвы, и Сарада усердно складывала ладошки и серьезно рассказывала дяде о том, как она его любит. Дядя никогда ей не отвечал, но Сарада не расстраивалась – хоть камни и не умеют говорить, рядом с дядей ей всегда было тепло. У нее была хорошая семья – воздушная нежная мама и квадратный каменный дядя, они любили Сараду и Сарада любила их. Иногда приходил большой хмурый человек, одетый во все черное. Мама всегда радовалась ему, ее глаза блестели, она обнимала его и на серьезно-угрюмом лице большого человека мелькала улыбка. Ему было хорошо с улыбкой – он сразу начинал казаться добрее и красивее. Сарада стеснялась большого человека, пряталась за маму и смущенно смотрела на него, но большой человек устало улыбался, щелкал ее в лоб и обязательно дарил разные интересные вещи. У нее была кукла из Страны Земли, красивый веер из Страны Ветра, и еще много-много игрушек со всего света. Сарада довольно улыбалась и доверчиво обнимала большого человека за шею, чувствуя, как он странно замирает в ее объятиях, а потом неловко гладит ее по голове и говорит что-то вроде «Я рад тебя видеть, Сарада». Мама называла большого человека «папой», но Сарада редко его видела, и каждый раз успевала об этом забыть. У нее была светлая милая мама и серьезный молчаливый дядя, а еще был большой и любящий папа. Это было хорошо; это было очень хорошо. А потом мама отвела ее в детский сад. Возможно, это было бы хорошим местом. Но там был надоеда Боруто, который никогда не хотел оставаться и лип к своему папе, там был злюка Иноджин, который говорил гадости, была задавака Чоу-Чоу, которая всегда жевала, и, конечно, там был ленивый Шикадай, который каждый раз жаловался на своего дядю. Папа Боруто весело хохотал, подкидывал сына в воздух, дергал за уши и всегда угощал его мороженым втайне от мамы Боруто. Он был добрым и милым, даже пару раз потрепал Сараду по голове и угостил ее мороженым тоже. Папа Иноджина нарисовал ей ее маму, такую, какой она была много лет назад – Сарада таращилась на картину большими черными глазками, и убеждалась в том, что мама всегда была красавицей. У папы Иноджина тоже были большие черные глаза, но совсем не такие, как у Сарады. Больше всех Сараде не нравился Шикадай. Его приводила либо мама – высокая строгая тетенька, либо усталый отец, либо дядя – очень странный дядя, он мог ходить в черном костюме и с разукрашенным лицом, а мог гладко зачесывать красную челку, рисовать на лбу странное кандзи и менять цвет глаз. Шикадай всегда обиженно дулся на своего дядю, потому что ему не позволяли оставаться дома и спать, и Сарада с удивлением слушала, как дядя его успокаивает. Сарада никогда не думала, что дяди умеют говорить. Разве дяди – это не молчаливые квадратные камни? Еще Сарада слышала шепотки взрослых тетенек, которые очень ее жалели и тихо – так, чтобы Сарада не услышала (но она слышала) – называли «безотцовщиной». Сарада не знала, что это за слово, но ей было приятно, что взрослые тети говорили о ней, а не о надоеде Боруто или задаваке Чоу-Чоу. Еще к ним заглядывал дедуля Какаши. Дедуля был очень сильно занят – он был Хокаге. Сарада слабо понимала, что значит быть Хокаге, но папа Боруто часто громко говорил о том, что он станет Хокаге, а мама и дедуля Какаши только смеялись. Дедуля водил ее гулять, покупал мороженое, данго и игрушку, а потом отводил в парк и спокойно читал книжку, пока Сарада игралась. Еще дедуля много рассказывал про маму и папу в детстве, а когда она попросила, то рассказал даже про дядю – и она была очень удивлена, узнав, что дядя не всегда был камнем. У дедули было много красивых песиков – Сарада игралась со старичком Паккуном, гладила его по жесткой шерстке и щекотала подушечки на лапках; дедуля Какаши всегда наблюдал за ней с отстраненным любопытством, словно само ее существование казалось ему чем-то невероятным. А потом у нее начало портиться зрение. Мама говорила, что это мутация генов, потому что читать Сарада еще не умела, а смотреть телевизор было неинтересно. Сарада не знала, что такое мутация, но звучало весело, и папа привез ей красивые очки и привел своих друзей в гости. Карин-сан и Суйгецу-сан смешно ругались друг с другом, а Джуго-сан посадил ее себе на колени, закрыл ей руками уши и очень укоризненно на них посмотрел. Это было весело. Папа приходил очень редко, и Сарада, как ни старалась, к каждой следующей встрече забывала, как он выглядит. Но зато у нее была фотография дяди с тех времен, когда он еще не был квадратным камнем, и мама говорила, что папа очень похож на дядю, а она очень похожа на папу, и Сарада радовалась, что она красивая (потому что и папа, и дядя были очень красивыми). Дядя очень красиво улыбался – так, наверное, умел только он, потому что больше ни у кого она такой улыбки не видела. Его глаза прищуривались, и улыбка становилась совсем нежной, ласковой и рассеянной, а маленький папа рядом с ним весело смеялся, держа в руках плюшевого динозавра. Фотография была немного размытой и тусклой, но мама сказала, что это от времени. Дядя стал камнем из-за времени? Сарада любила дядю; она никогда с ним не общалась, но его квадратный камешек всегда был теплым, а его лицо с фотографии смотрело так, словно дядя любил и знал ее, Сараду, свою маленькую племянницу. Папа и дедуля Какаши рассказывали ей о дяде, говорили, что он был добрым, храбрым и очень мудрым; вкусно готовил и учил папу метать сюрикены. Мама мало говорила о дяде, но Сарада знала, что когда-то давно все ее дедушки и бабушки сильно заболели, и дядя с папой остались одни. Мама говорила, что дядя очень сильно любил папу, и что он так же сильно любит Сараду. Это было хорошо, потому что Сарада любила дядю тоже. Она спрашивала маму о том, кто будет учить ее метать сюрикены, а мама натянуто улыбалась, и говорила, что научит Сараду сама. Сарада хотела, чтобы ее научил папа. Но папы не было дома уже давно – так давно, что Сарада не помнила о нем ничего, кроме того, что он был похож на дядю. В конце концов, у нее была похожая на сладкую вату мама, молчаливый каменный дядя, добрый дедуля Какаши и старичок Паккун – разве это не все, что нужно для счастья?.. Сарада терпеть не могла Шикадая. Он пришел в садик за ручки с двумя дядями (она никогда не думала, что дядь бывает больше, чем один), сердитый и насупленный, потому что они вели его, как девчонку! и он и без дяди справится! Сарада никогда не говорила со своим дядей. Не держала его за руку, не слышала его нравоучений и не сердилась на дядю за всякие глупости. - Мам, - спросила Сарада, - а где мой дядя? Почему он не приходит за мной в садик, как дядя Шикадая? Мама натянуто улыбнулась и щелкнула ее в лоб. - Понимаешь, Сарада, твой дядя не может быть с нами. Он на небе, смотрит, чтобы его братику и племяннице было хорошо. Сарада надулась. - Но почему он не может спуститься? Дядя не хочет со мной играть? Дядя не любит меня? - Ох, черт, - Сакура на секунду закрыла глаза. – Детка, понимаешь – дядя умер. Когда человек умирает, он больше не может приходить. Он улетает на небо, понимаешь? Сарада не понимала. Как дядя мог умереть, если знал, что Сарада его любит? Он настолько не хотел ее видеть? Сарада любила дядю. Его камешек был уютным и теплым, а улыбка на фотографии – мягкой и любящей. И папа, и дедуля Какаши, и мама рассказывали ей о дяде, но они рассказывали только о том, что он был сильным и храбрым; они никогда не рассказывали о том, что он любил кушать и с кем играть. Могло ли быть так, что дядя не любил ее? Сарада заревела. - Дядя не любит меня, да? Поэтому он умер? И папа тоже умер, да? Мама кинулась ее обнимать, но Сарада увернулась и отбежала, растирая ладошками слезы. - Да о чем ты, детка? Папа живой, и они с дядей тебя любят. Ну же, Сарада, прекрати плакать! Сарада! Сарада протяжно всхлипнула, и ее глазки начали болеть. - Папа тоже не приходит уже давно, значит, он умер! Они с дядей не хотят меня видеть, они не любят меня, а ты врешь! Сакура поймала ее в объятия и нежно погладила по голове, но Сарада была слишком на нее обижена, чтобы обнимать в ответ. - Детка, все не так, просто… - Сакура осеклась. – Сарада! Твои глаза!.. Сарада недоуменно подняла голову, даже забыв о том, что плакала, и в следующий момент оказалась где-то совсем не дома. Но зато она увидела дядю. Ощущение неотвратимого конца оказалось на редкость… обыденным. Итачи знал, на что шел, когда заносил клинок над своими родителями, которым хватило участия не поворачиваться к нему лицом. Он знал, на что шел, когда избивал Саске и корежил его детское сознание пытками Цукиеми. Он знал, на что шел, когда просил Кисаме не вмешиваться. Итачи устало развалился на каменном троне, с жадностью, не заметной обычному глазу, рассматривая повзрослевшее, ожесточившееся лицо младшего брата. Видит Ками, он не хотел своему брату такой судьбы. Чего он вообще хотел? В любом случае, сейчас его желания были не важны. Он позволит брату занести над ним карающий меч. Отомстить за все то, что Итачи себе так и не простил – за смерть родителей, за смерть Изуми, за смерть всех тех детей клана Учиха, которые так и не смогли увидеть мир… Саске скривил губы в ухмылке, словно не в силах поверить в реальность происходящего, и дерзко поднял голову, совершенно безрассудно глядя Итачи в глаза. Он моргнул, ощущая, как ледяное лезвие, прижатое к горлу, постепенно теплеет, нагреваясь его теплом. Итачи знал, что мог всего лишь надавить сильнее, и его брат упал бы на неровный каменный пол бесформенной кучей. Но он всего лишь отскочил назад, скидывая иллюзию. Его губы скривились. - Глупый маленький брат. Саске скрипнул зубами, и резко повернулся, сжимая кулаки. Его лицо было почти уродливым в исказившей черты ненависти; проклятая печать Орочимару, виднеющаяся сквозь ворот рубахи, покраснела и воспалилась. Он поднял меч одной рукой, так, чтобы острие лезвия было направлено прямо Итачи в грудь, и серьезно поднял голову, глядя в глаза брату с немым обещанием. «Я убью тебя». Итачи кивнул… …И тут же отскочил в сторону, избегая гендзюцу, которое почему-то создало иллюзию маленькой напуганной девочки. Или не иллюзию? Он замер, сосредоточенно оглядывая ребенка, и в последний момент успел перехватить клинок Саске, замерший у его руки. - Гаденыш, - прошипел младший, - ты серьезно пытаешься одурачить меня иллюзией ребенка нашего клана?! Клана? Итачи оттолкнул его ударом ноги в живот, и вовремя перехватил девочку, кинувшуюся на него со слезами на алых, полыхающих шаринганом глазах. - Дядя! – заревела она. – Папа, ты хочешь побить дядю?! Папа!!! Саске изумленно моргнул. - Что за херня? Это все твои шуточки?! – он зло опалил брата взглядом и снова направил на него лезвие. – Да ты совсем с катушек слетел! Ребенок вцепился в ворот его черного, с алыми облаками плаща, заливая плотную ткань слезами, и Итачи все еще видел, как в ее огромных заплаканных глазах вертится по одному томоэ. Каких-то слишком похожих на Саске глазах. - Я не знаю, что это, - соизволил ответить старший. – Она настоящая. Живая. Девочка хлюпнула носом, чудом не оставив на его одежде соплей, и засунула руку в кармашек черного платья, на спинке которого был вышит веер клана Учиха. - Смотри, дядя, - серьезно сказала она, вытаскивая фотографию, - это ты! Ты с папой! Папа дал мне картинку! Итачи на всякий случай активировал мангеке и осторожно взглянул. Ох, черт. - Как, ты говоришь, зовут твоего папу? – переспросил он, борясь с подступающей дурнотой и навязчивым желанием закатить глаза. - Я не говорила, - смутилась девочка. – Мой папа супер-сильный, он настоящий герой! Его зовут Учиха Саске! А моего дядю зовут Итачи! Ты же мой дядя? Итачи скосил взгляд в сторону обозленного Саске и сокрушенно покачал головой. - Получается, что так. Так и должно было быть? Весь его идеально выверенный план, его положенная за счастье родного брата жизнь должна была пойти под откос из-за племянницы? Что же, Итачи определенно знал, у кого-то там наверху есть чувство юмора. - Ты хочешь сказать, что я – твой гребанный отец? – Саске раздраженно засунул меч в ножны, растеряв весь свой мрачно-решительный настрой. – Да что за херня! - Язык придержи, - машинально оборвал его Итачи, против воли разглядывая старую, слишком старую для его времени фотографию, на который маленький глупый Саске смеялся в обнимку со старшим братом. Сколько тысяч лет прошло с этих пор? Девочка отпустила его плащ, и Итачи пришлось опустить ее на землю, с совершенно глупым, неуместным восторгом находя в ее лице черты Саске. Его брат был счастлив в будущем, у него была семья и дочь – разве не должно это греть его застывшее, израненное сердце старшего брата? - Меня зовут Сарада! – она улыбнулась, вытерла рукавом мокрые следы на щеках и ее алые глазки потухли, сменяясь черной радужкой. – Ой… Она споткнулась, лишенная внезапного чувства пространства, что даровал шаринган. - Ой, - растерянно повторила Сарада, поднимаясь на ноги и отряхивая расцарапанные коленки. Ее огромные черные глазки, так похожие на глаза Саске, заблестели. – Папа! Папа, у тебя есть ручка! Саске изогнул бровь. - Ручка! – обрадовалась она. – У тебя теперь две ручки, папа! - У меня была одна? – медленно, едва разжимая губы, переспросил Саске. - Да! Мама сказала, что ты подрался с папой Боруто, и потом у вас стало по одной ручке. Но папе Боруто сделали новую ручку! Папа, драться – это плохо! Он страдальчески закатил глаза, садясь перед ребенком на корточки, так, чтобы их лица оказались на одном уровне, борясь с подступающим чувством чужеродной нежности и заботы. У Сарады были большие черные глазки, румяные щеки и совершенно детская улыбка; она смотрела на него с любовью и обожанием. Саске знал этот взгляд. Много лет назад, так давно, что это казалось прошлой жизнью, он точно так же смотрел на своего героя и идола. На гребанного Учиху Итачи. - Я знаю только одного идиота, который может назвать своего ребенка «Боруто». Сарада мелкая, смотрит на него огромными черными глазами и тянется пухлой ладошкой к пустому рукаву; Саске смотрит на нее, смотрит, смотрит и видит Итачи. Такого Итачи, которого он никогда не видел – мелкого, щуплого, с тонкими волосами почти до костлявых детских плеч. Это не есть хорошо – видеть давно мертвого брата в живой дочке, но Саске едва ли может с этим что-то поделать. Сарада смеется чему-то своему, тычет коротеньким пальцем ему в щеку и улыбается беззубым ртом. Саске широко распахнул глаза и посмотрел на ребенка так, словно видел ее впервые. Сарада неуверенно улыбнулась, чувствуя, что что-то происходит, а потом папа щелкнул ее в лоб, так, как делал всегда. Сарада засмеялась, раскинула руки в стороны и бросилась отцу на шею, чувствуя, как он странно замирает в ее объятиях, а потом неловко гладит ее по голове и говорит что-то вроде «Я рад тебя видеть, Сарада». Он поднял взгляд. Итачи стоял все там же, глядя на ребенка в его руках так, словно вспоминал глупого маленького Саске и подонка Итачи, лживо обещающего ему потренироваться в следующий раз. Это было очень странное чувство. Саске смотрел на Сараду, счастливо лопочущую ему о всяких детских глупостях, и отчетливо видел единственный момент, который он вспомнил из своего – подумать только – будущего. Беззубая крошечная Сарада, которую он мог поднять одной рукой. Он мог раздавить, сплющить ее мягкие детские косточки одной рукой, даже не используя чакры и особо не напрягаясь; он мог повредить ее нежную кожу грубым, неосторожным движением, - он был шиноби, воином и убийцей, и присутствие маленькой теплой дочери в его жизни было чем-то совсем безумным. Но Сарада была невероятным ребенком. Она много спала, и ее крохотное личико становилось удивительно похожим на его собственное; тянула ладошки к его лицу, с совершенно детским удивлением касаясь грубой шероховатой кожи; несмело делала первые шаги, цепляясь за его штанину, улыбалась беззубым ртом… И это было удивительное, совершенно удивительно чувство – знать, что вот этот светлый, невинный ребенок, чья крохотная спинка помещается в его ладони целиком, его любит. Испытывал ли Итачи то же самое, баюкая на руках Саске? Он не был уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос. Саске устало развалился на каменном полу, наплевав на Итачи и возможность скорой смерти, и лениво перевел взгляд на замершего ребенка. - Что? - Ты хотел сделать больно дяде? Он поморщился. - Сарада. Что бы тебе ни говорили раньше, твой дядя – не хороший человек. Он делает людям плохо. – Итачи кинул на него нечитаемый взгляд, но даже и не подумал остановить. Девочка растерялась. - Ты врешь! Саске вежливо изогнул бровь. - Я вру? - Врешь! – запальчиво крикнула она. – Ты врешь! И мама врала! И вы все вруны!!! Мне дедуля Какаши рассказывал про дядю, а дедуля Какаши был Хокаге, он не умеет врать! Он фыркнул, едва ли представляя извращенца Хатаке «дедулей» и «Хокаге», а Итачи повернулся к ним спиной, то ли чтобы не видеть их, то ли чтобы они не видели его. - Врать умеют все, Сарада. Он протянул руку, взъерошивая ее тонкие, спутанные волосы. Сарада вывернулась из-под ладони, обиженно сжала кулаки и задрала подбородок. Неужели он сам когда-то был таким? Точно так же смотрел на Итачи, надувал губы, сводил бровки? Саске не знал, как он воспитывал свою дочь в будущем – его единственным воспоминанием была крохотная Сарада, еще не умеющая ходить и говорить – но он надеялся, что был отцом лучше, чем Фугаку. - Дедуля рассказывал, - упрямо пробурчала она. – Рассказывал, что дедушка, бабушка и все, кто были тогда в клане, хотели сделать что-то плохое для деревни. И дядя Итачи не хотел этого, потому что тогда бы тебя стали обижать. Потом все умерли, и он соврал тебе, что это он хотел сделать деревне плохо, чтобы ты обиделся на него и стал сильным. А потом дядя улетел на небо и стал камешком. Саске фыркнул, потому что это звучало так по-детски и наивно… а потом увидел закаменевшие плечи Итачи. - Блять, - ошарашенно пробормотал он. – Ох, черт, Сарада, закрой уши… Блять, только не говори мне, что это правда, чертов ублюдок!!! Он вскочил на ноги и его меч оказался у горла брата так быстро, что Итачи едва ли успел что-то заметить. Итачи позволил себе издевательскую ухмылку. - Ты и вправду в это поверишь? Это глупые сказки для наивных девочек, глупый маленький брат. Саске скрипнул зубами и крепче сжал рукоять (так, чтобы точно почувствовать, как лопнет кожа брата, когда он перережет ему горло), а потом схватился за голову и меч со звонким лязгом упал на неровный каменный пол. - Папа?! – Сарада кинулась ему наперерез, запинаясь маленькими ножками о неровности и ухабины. – Папа!! Он вытолкнул воздух сквозь сжатые зубы и встретился взглядом с равнодушным Итачи. - Ты гребанный ублюдок, брат. Не думай, что когда-нибудь я прощу тебе смерть родителей, - он подобрал меч, засунул его в ножны и крепко ухватил Сараду за руку. – Пошли отсюда, мелочь. - Папа? – она недоуменно повернула голову в сторону дяди и дернула отца за рукав. – Папа, что случилось? Саске ненадолго замер, а потом устало покачал головой и направил ее в сторону выхода. - Ничего страшного, Сарада. Просто твой дядя немного заврался. Он забыл, как ревел, когда становился плохим человеком. Саске никогда не был склонен к рефлексии. Дело было скорее в том, что проводя почти все свободное время в одиночестве, кроме самокопания ему и заняться было нечем. Он никогда не был спокойным ребенком – да, хмурым, да, серьезным, но подобно застоявшемуся сухостою, ему не хватало лишь одного язычка пламени до становления огромным пожарищем. Как в детстве его раздражал Шисуи, крадущий у него нии-сана, как после его раздражали пустоголовство Наруто и навязчивость Сакуры, как сейчас его раздражали вечные перепалки Суйгецу и Карин, - они все были всполохами огня, пламенеющими отблесками на лезвии Кусанаги. Вся его жизнь была одним огромным огненным шаром, который резко вспыхивает, пожирая воздух, воду и плоть, а после развеивается над пепелищем облаком душного жара. Он не был склонен к рефлексии. Скорее, жизнь склоняла его к этому – к бесконечным комкам мыслей, которые цеплялись друг за друга, как сухой репейник вцепляется в хвост бродячей собаки. Он не совсем отчетливо помнил, как именно лежали трупы родителей, как выглядел измазанный кровью мон клана Учиха, как много времени потребовалось, чтобы избавить улицы от навязчивого бурого цвета – но у него было семьдесят два часа, чтобы запомнить, как именно Итачи убивал жителей их клана. А потом еще почти десять лет для того, чтобы подсчитать убитых в Цукиеми и количество могил, и понять, что что-то не сходится. Что там был кто-то еще. Что зареванное лицо брата – который дрожащими руками перевязывал сбитый им, Саске, протектор деревни – вовсе не было горячечным бредом отчаявшегося ребенка. Он успел дойти до мирно ждущих Карин и Джуго, которые наблюдали смехотворную потасовку Хозуки и синего напарника брата, когда Итачи крепко ухватил его за плечо. - Саске. Он поморщился и нервическим жестом откинул руку брата. - Не лезь. Сарада, закрой уши! - Отото, ты не… - Отвали!! - Ты не понимаешь. Я… Младший толкнул ребенка к растерянной Карин и резко обернулся. - Это я не понимаю? Это я блядь не понимаю?! То есть ты, гребанный идеалистичный пацифист, в один прекрасный день решил вырезать всех в клане против свой воли, раскурочить младшему брату мозги, дать ему цель всей жизни и свалить, а потом оказывается, что я просто не понимаю?! Ой, блять, - Саске схватился за голову, пытаясь хоть как-то унять откровенно гадостную боль в глазах. – Да иди ты нахрен со своими многоходовками… - Саске? – Карин передала ничего не понимающую Сараду на руки к Джуго и кинулась к Учихе. – Держись, Саске, что… Ох, твои глаза… Суйгецу и Кисаме прекратили сражаться, но воздух все еще дрожал от лязга мечей; Сарада ревела и молотила Джуго кулаками, пытаясь слезть и подбежать к папе; Карин прижимала ладони к глазам Саске. По его лицу текла кровь. Итачи остановился, едва заметно передернув плечами из-за ноющей боли в легких. Саске оттолкнул руку Карин, неловко размазывая по лицу кровавые слезы. В его глазах алым цветком расцветал мангекё.